Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Увидев, что Се Лянь направился прочь, Лан Цяньцю немедля воскликнул:       — Стой!       И Се Лянь действительно остановился. Лан Цяньцю скрипнул зубами и проговорил:       — Ты… должен мне кое-что объяснить.       Се Лянь спросил:       — Каких объяснений ты ждёшь?       — Чувство ненависти за истребление династии породило в твоей душе желание отомстить моему государству, моему роду. Ты ненавидел Юнъань, и я могу это понять. Но…       Он запнулся и долго не мог продолжить, лишь спустя какое-то время собрал волю в кулак и дрожащим голосом произнёс:       — Но, советник… Разве я и мои родители плохо относились к выжившему народу государства Сяньлэ? Многие потомки Сяньлэ стали моими хорошими друзьями, я… я всегда… делал всё возможное, чтобы защитить их.       Бай Циньюй стояла в тени старого клёна и слушала этот пронзительный, полный боли разговор. В её груди шевельнулось странное чувство — не сочувствие, а скорее холодное, отстранённое любопытство.       «Так значит, вот оно что, — думала она, впитывая каждое слово, каждый оттенок эмоций. — Этот упрямый мальчишка и его семья действительно пытались залечить раны, нанесённые войной. Защищали остатки Сяньлэ. Даровали титулы. А в ответ получили кровавую баню на Пиру Чистого Золота.»       Её взгляд скользнул по напряжённой спине Се Ляня, по тому, как он стоял — прямой, но словно несущий невидимую ношу.       «Интересно. Очень интересно. Значит, принц действительно был тем, кто уничтожил весь род Юнъань? Или это лишь часть правды, прикрывающая нечто большее?»       Каждое слово Лан Цяньцю было чистой правдой. Се Лянь знал это. И Циньюй, с её чутьём на ложь, тоже чувствовала это кожей.       — Советник, в чём мои поступки оказались недостаточно хороши? В чём ошиблись мои родители? Что заставило тебя так отнестись к нам?! — голос Лан Цяньцю дрожал от сдерживаемых слёз и несправедливости. Он даже смог приподняться с земли, не взирая на сковывающую его Жое. — Тебе самому не кажется, что ты должен дать мне хоть какой-то ответ?!       Се Лянь произнёс:       — Я не могу его тебе дать.       Он сказал это столь прямолинейно, что Лан Цяньцю поперхнулся от гнева:       — Советник, ты сильно изменился. Раньше ты был другим.       Циньюй чуть склонила голову, изучая профиль принца. В этом отказе не было жестокости — была усталость. Усталость человека, который нёс этот груз так долго, что уже перестал искать оправдания.       — Помнится, когда-то очень давно я говорил тебе, что ты не должен опрометчиво устанавливать в своей душе священный алтарь в мою честь, который нельзя будет свергнуть, — тихо ответил Се Лянь. — Я совсем не похож на тот образ, который ты создал в своём воображении. В итоге разочарование постигло лишь тебя самого.       Лан Цяньцю снова опустился на землю и пробормотал:       — … Тот, кого я знал тогда, и тот, кто ты есть сейчас… кто из вас настоящий? Я уже не в состоянии различить.       — Всё это — я, — ответил Се Лянь. — Но тогда тебе было всего семнадцать лет, а сейчас ты уже вырос. Неудивительно, что и вещи, которым тебя приходится обучать, стали другими.       Циньюй отметила про себя эту фразу. «Всё это — я». Какая ёмкая, какая опасная формулировка. Человек, способный вместить в себя противоречия, не разрываясь на части, — либо святой, либо тот, кто давно перешагнул через понятия добра и зла.       Лан Цяньцю закрыл было рот, но потом вдруг выпалил:       — Ты потому решил превратить мои семнадцать лет в кошмар, что твои собственные семнадцать лет были сущим кошмаром?       Тишина.       Се Лянь промолчал. И это молчание было красноречивее любых слов.       Не дождавшись ответа, Лан Цяньцю в гневе проревел:       — Если ты хотел именно этого, то я не доставлю тебе такого удовольствия!       Се Лянь чуть округлил глаза — в этом жесте мелькнуло что-то почти детское, удивлённое.       Лан Цяньцю не мог встать, но его взгляд горел ярче звёзд, в голосе звучала сила и уверенность, и казалось, что в зрачках танцуют всполохи белого пламени.       — Если ты хотел, чтобы я стал таким же, как ты, исполнившимся ненависти и злобы, этому не бывать! — выкрикнул он с такой яростью, что даже деревья, казалось, вздрогнули. — Если ты хотел заставить меня, так же, как ты, опустить руки и перестать бороться, я и этого не допущу. Никогда! Не важно, что ещё ты со мной сделаешь! Я никогда не стану таким, как ты!!!       Циньюй замерла. Его слова — полные мужества, почти героические в своей наивной прямоте — ударили по её сознанию с неожиданной силой. Она смотрела, как Се Лянь, сперва ошеломлённый, вдруг прыснул, а затем расхохотался — громко, искренне, неудержимо.       Этот смех прозвучал в ночном лесу как нечто совершенно неуместное и в то же время — единственно правильное.       «Он смеётся, — подумала Циньюй, и в её груди шевельнулось то самое, холодное восхищение. — Смеётся над мальчишкой, который только что поклялся никогда не становиться таким, как он. А ведь принц сам, наверное, когда-то точно так же клялся себе. Или ему просто никто не дал такого шанса.»       Се Лянь хлопал в ладоши, и чем дальше, тем звонче звучал его смех. В конце концов он воскликнул:       — Отлично!       Он уже и не помнил, когда в последний раз смеялся столь неудержимо. С огромным трудом принц остановился, протёр глаза, кивнул и произнёс:       — Отлично. Запомни сказанное тобой сегодня. О том, что никогда не станешь таким, как я!       Хуа Чэн всё это время стоял рядом, сложив руки на груди, и спокойно наблюдал за происходящим. Циньюй заметила, как в его взгляде мелькнуло что-то — то ли гордость, то ли облегчение.       А когда прозвучала последняя фраза Се Ляня, перед принцем с громким хлопком расплылось облако красного тумана!       Се Лянь отшатнулся, сосредоточившись на обороне, но Циньюй лишь чуть приподняла бровь. Её лисий нос уловил в этом красном тумане знакомый запах — запах могущественной, но не враждебной магии. Запах Хуа Чэна.       Когда туман рассеялся, то место, где лежал Лан Цяньцю, опустело. На земле осталась лишь покачивающаяся влево-вправо игрушка-неваляшка.       Циньюй беззвучно усмехнулась, поправив серебристую бабочку в волосах.       «Как трогательно, — подумала она. — Князь демонов, величайший демон трёх миров, разбирается с небесным генералом при помощи детской игрушки. В этом весь он — сочетание абсолютной силы и совершенно неуместного, почти нежного юмора.»       Лисица перевела взгляд на Се Ляня, который смотрел на неваляшку со смесью удивления и облегчения.       Он воскликнул:       — Цяньцю?!       Лишившись своего пленника, Жое с шуршанием вернулась на запястье принца. Хуа Чэн неторопливо приблизился и легонько щёлкнул по неваляшке пальцем, прыснув со смеху:       — Вот уж точно, такие люди в любом виде выглядят одинаково по-дурацки.       Бай Циньюй рассмеялась — лёгким, серебристым смехом.       — Очаровательно, — сказала она, подходя ближе и склоняясь над игрушкой.       Се Лянь, не зная, что сказать на это, поднял неваляшку с земли.       — С-с-слушай… Сань Лан, это что — Лан Цяньцю? Почему он принял такую форму? Не стоит тебе над ним издеваться, скорее верни ему первоначальный облик.       Хуа Чэн же возразил:       — А вот и не верну. Мы возьмём его с собой.       — Куда?       К этому моменту они подошли к узкому входу в горную пещеру. Хуа Чэн не ответил, лишь подкинул кости на ладони, посмотрел на выпавшее число и первым вошёл внутрь.       Бай Циньюй последовала за ними, её шаги были бесшумны, словно она ступала не по камню, а по мягкому мху. На пороге пещеры она на мгновение остановилась, её ноздри дрогнули, жадно втягивая воздух.       — Сырость, — прокомментировала она, и в её голосе послышалась лёгкая, брезгливая нотка. — Запах камня… и чего-то кислого. Неприятное место. Прямо-таки разит запустением и дурными привычками.       — Боишься, Ледяная госпожа? — не оборачиваясь, бросил Хуа Чэн, и в его тоне сквозила едва уловимая насмешка.       — Меня пугает только скука, — отозвалась Циньюй, шагая в темноту. — А это пахнет как раз интересно       Однако, сделав несколько шагов, она внутренне содрогнулась. Запах, проникший в её сознание, был не просто «кислым» или «гнилым». Он был до ужаса, до леденящей душу ясности знакомым. Пряный, тяжелый, с оттенком разлагающейся плоти и старой, застарелой злобы. Запах, который она не могла спутать ни с чем другим.       Лазурный демон Ци Жун.       Се Лянь, всё ещё прижимавший к груди неваляшку-Цяньцю, хотел попросить Хуа Чэна снять заклятие, но заметил как Циньюй на миг застыла. А Хуа Чэн молча вёл их сквозь узкий проход пещеры, который постепенно начал расширяться. Их шаги зазвучали эхом, отражённым от высоких сводов тоннеля, а впереди показались тусклые огни и послышались песнопения.       Се Лянь не удержался от вопроса:       — Сань Лан, что это за место?       Но Хуа Чэн лишь прошипел:       — Тсс.       Се Лянь и так-то спросил очень тихо, а теперь и вовсе задержал дыхание. Совсем скоро он понял, почему нужно вести себя бесшумно. К ним навстречу по воздуху парили несколько тускло-зелёных огней. Но когда огни подлетели ближе, принц разглядел, что это были демонята в бирюзово-зелёных одеждах.       У каждого демонёнка на голове держалась зажжённая масляная лампа, которая делала их похожими на зелёные свечки. В тоннеле пещеры спрятаться куда-либо не представлялось возможным.       Се Лянь завёл руку за спину и приготовился выхватить Фансинь, но тут же вспомнил, что правильнее использовать Жое, и опустил руку.       Демонята лишь пробежали по ним взглядом и не обратили никакого внимания, а просто продолжили идти по своим делам, тихонько перешёптываясь. Непохоже, что они не заметили путников, наиболее вероятно было обратное. Однако произошедшее выглядело весьма странно. Се Лянь бросил взгляд на Хуа Чэна, и… рядом с ним шёл уже шёл не необыкновенно прекрасный Князь Демонов в красных одеждах, а лишь бледный демонёнок с бирюзово-зелёноватым огоньком на голове.       Циньюй же вовсе растворилась в тени, став почти невидимой — лишь слабое мерцание серебряной бабочки в её волосах выдавало присутствие кого-то, кто не желал быть замеченным. Она не стала облекаться в личину демонёнка.       Се Лянь даже не заметил, в какой момент Хуа Чэн навесил на них личину. Подумав о том, что прямо сейчас у него на голове держится масляная лампа, в которой теплится зелёный огонь, Се Лянь не сдержался и потрогал макушку, затем произнёс:       — Но зачем…       И хотя он не высказал вопроса напрямую, Хуа Чэн, очевидно, понял всё без объяснений, поэтому ответил:       — Это же Лазурный Демон Ци Жун. Ты, должно быть, слышал о его специфично низких вкусах. Всех мелких демонов в своём подчинении он обязал обряжаться подобным образом.       Принц никак не ожидал, что Хуа Чэн приведёт его в логово Лазурного Демона Ци Жуна.       Бай Циньюй, стоявшая чуть позади, замерла. Воздух вокруг неё стал резко холоднее. Не магический, осознанный холод её силы, а спонтанная, неконтролируемая волна лютого мороза, идущая из самой глубины её существа. Иней выступил на камне у её ног с тихим, зловещим треском.       — Ци… Жун, — повторила она голосом, в котором не осталось ни капли её обычной игривости или холодного, ироничного расчёта. Только плоская, безжизненная ярость, отшлифованная веками до остроты лезвия бритвы.       Хуа Чэн мгновенно повернул голову, его взгляд пристально уставился на неё. Он уловил это — эту чистейшую, немотивированную, абсолютную ненависть. Такую глубокую, такую древнюю, что она даже не пыталась её скрыть.       — Знакома лично, Ледяная госпожа? — мягко, почти любопытно спросил он. — Кажется, он вызывает у тебя… сильные чувства.       Циньюй медленно перевела на него взгляд. Зрачки сузились в тонкие, вертикальные щёлочки. В них не было ни страха, ни смущения — только холодная, концентрированная злоба.       Се Лянь с беспокойством посмотрел в её сторону, точнее, туда, где в темноте мерцала бабочка.       — Циньюй? С тобой всё…       — Всё в порядке, — перебила она его, и её голос снова обрёл ту лёгкую, почти неестественную мелодичность. Она даже поправила свою шпильку-бабочку изящным, отточенным движением. — Просто аллергия на безвкусицу. У лисиц тонкое обоняние, знаешь ли. А этот… Ци Жун воняет на всю округу.       Но её взгляд, когда он скользнул вглубь пещеры, туда, откуда доносилось это мерзкое, заунывное пение, был твёрдым и холодным, как алмаз, которым режут стекло.       Хуа Чэн наблюдал за ней с непроницаемым лицом, но в уголке его рта играла тень заинтересованной, понимающей усмешки. Он что-то зацепил. Случайно, сам того не желая, задел живую, болезненную струну. И это делало игру с Ледяной лисицей ещё занимательнее, ещё опаснее.       — Вот так сюрприз, — тихо произнесла Бай Циньюй, следуя за ними по тоннелю. Её голос в темноте звучал как шорох шёлка по шершавому камню. — Лазурный Демон. Странноватый выбор для романтической прогулки под луной, не находишь, Князь?       Хуа Чэн не ответил, лишь хмыкнул.       Се Лянь задал вопрос:       — Но разве ты не уничтожил его резиденцию задолго до этого?       Хуа Чэн ответил:       — Уничтожил, но сам Ци Жун сбежал. А после потратил пятьдесят лет на то, чтобы отстроить новое гнездо.       — Пятьдесят лет на воссоздание такой безвкусицы, — заметила Циньюй, и её взгляд скользил по грубо обтёсанным стенам, по этим убогим, чадящим лампадам. — Упорство, которое при иных обстоятельствах могло бы стать добродетелью. Но здесь — лишь глупость, зашедшая так далеко, что её уже следует лечить пилюлями из чистейшего серебра.       Хуа Чэн бросил на неё быстрый, изучающий взгляд искоса.       — Лисица сегодня особенно разговорчива. Имя Ци Жуна, кажется, действует на тебя как красная тряпка на быка. Он что, украл твою коллекцию фамильных драгоценностей?       Циньюй замерла на миг, затем её губы растянулись в холодной улыбке.       — Нет. Но он напоминает мне кого-то… Кого-то, кого я очень давно стёрла в порошок. До последней косточки. — Её тон был абсолютно спокоен, почти будничен. — Та же вонь трусости, прикрытой показной жестокостью. Та же мания величия, замешанная на полном отсутствии вкуса.       Се Лянь, шедший впереди, почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он никогда не слышал, чтобы она говорила о чьём-то уничтожении так… обыденно. Так, словно речь шла о выносе мусора.       Он положил неваляшку-Цяньцю за пазуху и, убедившись, что вокруг никого нет, тихо спросил:       — Сань Лан, ты пришёл сюда, чтобы найти Ци Жуна? Может быть, сначала снимешь заклятие с Цяньцю? Пусть он уходит, а я отправлюсь вместе с тобой, идёт?       Однако Хуа Чэн не терпящим возражений тоном ответил:       — Нет. Возьмём его с собой. Я хочу, чтобы Лан Цяньцю кое с кем познакомился.       — О, — протянула Циньюй, и в её глазах, едва видимых в темноте, вспыхнул живой, аналитический интерес. — Ты хочешь, чтобы праведный небожитель увидел изнанку того мира, за который он так рьяно цепляется? Хочешь ткнуть его носом в реальность? Или же есть другая связь? Лазурный Демон и этот глупый принц… странная парочка. Очень странная.       — Ты умна, Ледяная госпожа, — парировал Хуа Чэн. — Почти угадала.       Се Ляню это показалось странным.       Спустя какое-то время они наконец вышли из узкого тоннеля, оказавшись в просторном гроте. Однако тут же их взору предстало ещё больше горных тоннелей — настоящий лабиринт.       Внутри горы тут и там мелькали вырытые лазы, и всякий широкий грот соединялся вереницей переходов с другими гротами. У входа в каждый такой проход то и дело сновали демоны, оборотни и иная нечисть с мертвенно-зелёными огоньками на головах. Всё это напоминало огромный, кишащий жизнью улей или муравейник. Если бы Се Лянь бродил здесь в одиночку, он бы наверняка вскоре заблудился, не помня дороги.       Однако Хуа Чэн словно находился в своём собственном доме — ни секунды не сомневаясь, он сновал по тоннелям, переходя из грота в грот, спокойно и уверенно, будто знал каждый камень здесь как свои пять пальцев.       Циньюй, двигавшаяся за ними, вдруг замедлила шаг. Её ноздри снова дрогнули, уши, скрытые иллюзией, навострились.       «Здесь много смертных. В разных концах. Я чувствую их запах. Страх, пот, надежду. Десятки, может, сотни. Они живые, но… не на свободе.»       Они всё ещё скрывались под маской демонят с огнями на голове, и Се Лянь, видя, что никто не препятствует им, облегчённо выдохнул. Хуа Чэн, решив, что принц вздохнул, спросил:       — Что-то не так?       Се Лянь ответил:       — Всё в порядке. Просто я подумал, что ты собираешься ворваться с боем, и не ожидал, что мы будем пробираться под прикрытием. Я не очень силён в сражениях, поэтому и выдохнул с облегчением.       — Скромничаешь, Ваше Высочество, — улыбнулась Циньюй. — Я видела, как ты обращался с тем мечом. И как обращался с генералом Кэ Мо. Ты не силён в сражениях, которые оставляют после себя беспорядок. Это другое. Это… стратегия выживания. И она заслуживает уважения.       Се Лянь смущённо потёр затылок.       — Просто многолетняя практика, Циньюй. Когда тебя бьют сотни лет, учишься уворачиваться.       — И находить самый эффективный способ положить противника на лопатки, не разбирая пол-города, — добавила она. — Что, согласись, куда сложнее.       Его фраза «не очень силён в сражениях» отражала его искренние душевные переживания. Битва всегда бывает быстрым и эффективным способом решения проблемы, но справиться с её последствиями подчас весьма затруднительно. Услышав объяснение, Хуа Чэн как будто усмехнулся, потом произнёс:       — В прошлый раз я так и сделал — ворвался с боем в его логово, но Ци Жун сбежал, едва прознав об этом. Сегодня он нужен мне собственной персоной, и потому нельзя позволить ему узнать о нашем прибытии.       — Крыса, — выдохнула Циньюй, и в её голосе снова прозвучала та же плоская ненависть. — Трусливая, жадная крыса, которая отгрызает пятки у спящих, но чует опасность за десять ли. Знакомый типаж. С такими нужно действовать тихо. Подкрасться сзади и раздавить, прежде чем они успеют запищать.       Бай Циньюй, двигавшаяся в тени чуть поодаль, слушала этот разговор. Но внутри неё всё кипело. Имя Ци Жуна, произнесённое в этом сыром, вонючем лабиринте, вызывало в её памяти совсем иные картины.       Се Лянь смотрел на неё с растущим беспокойством. Обычно сдержанная или игривая, Циньюй казалась сейчас… одержимой. Холодок от неё исходил такой ощутимый, что даже каменные стены, казалось, покрывались инеем.       Хуа Чэн медленно повернулся к ней, где мерцала бабочка.       — Твоя личная неприязнь становится… показательной, Лисица. — В его голосе не было угрозы, лишь холодная констатация факта. — Если у тебя есть счёты к Ци Жуну, скажи сейчас. Я не люблю, когда мои планы рушатся из-за чьих-то спонтанных порывов мести.       Циньюй встретила его взгляд без тени смущения. Её губы тронула та самая, опасная улыбка.       — О, не беспокойся. Мои счёты — моё личное дело. Я здесь только как наблюдатель.       Как раз в этот момент навстречу им вышли четыре демонёнка, которые весело смеялись и переговаривались. Хуа Чэн мгновенно переключил внимание, замедлив шаг. Се Лянь последовал его примеру и увидел, что демоны ведут за собой целую вереницу живых людей, связанных верёвками.       Среди них попадались бедняки в лохмотьях и богачи в роскошных одеяниях, мужчины и женщины. Все — явно не старше тридцати лет. За полы одежд одного из мужчин крепко уцепился маленький мальчик — видимо, демоны схватили отца и сына. Руки у пленников были связаны, каждый шёл в логово чудища с ужасом на лице, будто вот-вот лишится чувств.       Хуа Чэн уступил процессии дорогу, затем, как ни в чём не бывало, развернулся и пристроился в хвосте. Он лишь осторожно коснулся Се Ляня локтём, и принц сделал то же самое, направившись бок о бок с ним. А когда взглянул на Хуа Чэна, обнаружил, что тот вновь сменил облик — на этот раз он обернулся симпатичным юношей. Вероятно, и Се Лянь сейчас выглядел примерно так же.       Процессия двигалась дальше по извилистому тоннелю, и в какой-то момент Бай Циньюй, скользившая тенью вдоль стены, приняла решение. Её фигура дрогнула, расплылась в морозном мареве — и через мгновение среди пленников, связанных верёвками, появилась новая узница.       Она выбрала облик, который Се Лянь должен был узнать. Ту самую скромную девушку-путницу из Баньюэ — простые одежды, потупленный взор, никакой магии, никакой угрозы. Только испуганное лицо и дрожащие плечи. Идеальная маска. Только серебристая бабочка в её волосах осталась прежней.       Се Лянь, шедший в хвосте процессии рядом с переодетым Хуа Чэном, не сразу заметил её. Но когда их взгляды встретились, она позволила себе едва заметно подмигнуть — жест, который при других обстоятельствах мог бы показаться дерзким, а здесь, в сердце вражеского логова, стал знаком: я с тобой, принц. Играем дальше.       Хуа Чэн, конечно, уловил это мгновенное изменение. Его взгляд скользнул по ней, но он не подал виду. Лишь чуть заметно дёрнул уголком губ — то ли усмешка, то ли предупреждение.       Младшие демоны покрикивали на пленников, наслаждаясь своей минутной властью:       — Потише там, не вздумайте плакать! Если вы предстанете к столу нашего благороднейшего господина с зарёванными лицами, перемазанные соплями и слезами, он вам покажет, что значит «жизнь страшнее смерти»!       Се Лянь, глядя на этих несчастных, почувствовал, как в груди закипает привычная решимость. Он осторожно коснулся руки Хуа Чэна и начал писать на его ладони иероглифы, излагая план.       Хуа Чэн, прочитав послание, мягко сжал его пальцы в ответ.       И вдруг принц почувствовал прикосновение. Прохладные, почти ледяные пальцы легли на его запястье. Он обернулся — рядом стояла та самая девушка из Баньюэ. Её глаза, такие испуганные с виду, смотрели на него с той особенной, лисьей остротой.       Она приблизилась так близко, что он почувствовал её дыхание около своего уха.       — Благородно, — прошептала Циньюй, и в этом шёпоте не было ни капли страха — только холодная, ясная оценка. — Но помни, принц: чтобы спасти овец, нужно сначала убить волка. Иначе это будет лишь отсрочка. С сегодняшнего ужина на завтрашний.       Прежде чем принц успел ответить, она отстранилась и снова смешалась с толпой пленников, опустив голову и сгорбив плечи — идеальное воплощение беззащитной жертвы.       Через некоторое время процессия вышла из тоннеля и оказалась внутри громадного грота. Бай Циньюй, затерянная среди обезумевших от ужаса пленников, в первое мгновение не подняла головы.       Её лисий слух, улавливал каждый звук: тяжёлое дыхание пленников, всхлипывания, грубые окрики демонят и… тишину. Ту особую, давящую тишину, которая бывает только в местах, где смерть стала обыденностью.       Но когда она подняла взгляд, даже её, видавшую за восемьсот лет всякое, пронзило ледяным копьём.       Люди.       Они висели под высоким сводом, как гроздья перезревших, гнилых плодов — подвешенные за ноги, безжизненные, высохшие. Ни капли крови не осталось в этих телах — вся вытекла, впиталась в камень, оставив лишь соляные разводы на стенах. Выражения лиц застыли в вечном, беззвучном крике, а тела покрывал слой кристаллической соли, сверкающей в тусклом свете, как зловещий иней.       Её пальцы сжались так, что ногти впились в ладонь. Но лицо осталось безучастным — маской ужаса, такой же, как у всех.       И тут она почувствовала это.       Напряжение. Острое, как лезвие клинка, исходящее от фигуры впереди. От Хуа Чэна.       Он замер. Она видела только его спину, но этого было достаточно. Плечи, мгновение назад расслабленные, теперь были подобны натянутому луку. Руки, которые только что мягко касались запястья принца, превратились в каменные изваяния.       Циньюй чуть приподняла голову, проследив направление его взгляда.              И увидела.       В глубине грота, за роскошно накрытым столом, за золотыми чарками и яшмовыми блюдами, за огромным котлом с бурлящей кроваво-красной жижей — там, у самой кушетки, стояло нечто.       Каменная статуя.       Коленопреклонённая фигура, понурившая голову в позе вечного унижения.       Статуя, изображающая принца. Не просто статуя — оскорбление. Плевок в душу, застывший в камне на веки вечные.       И в этот момент, сквозь маску ужаса на своём лице, Бай Циньюй увидела то, что было скрыто от всех остальных пленников, от самих демонов, возможно, даже от самого Се Ляня.       Она почувствовала гнев Хуа Чэна.       Он всё ещё носил облик того симпатичного юноши, в которого превратился для маскировки. Улыбка не сходила с его губ. Но в глазах… бушевало пламя. Не то показное, демоническое пламя, которым он пугал врагов. Нет. Это было нечто иное. Глубокое, древнее, всепоглощающее. Такая ярость не рождается из сиюминутной обиды. Она вынашивается веками, питается самой сутью существа.       Циньюй замерла и перевела взгляд на статую. На это каменное воплощение унижения, выставленное напоказ, как трофей. И вдруг, впервые за весь этот долгий, безумный вечер, её холодный расчёт дал трещину.       Перед ней стояли двое: демон, чья ярость была столь же древней, как её ненависть, и принц, чья статуя насмехалась над ним в этом склепе. Между ними существовала связь, которую она только начинала осознавать. Эта связь делала её план — использовать принца как ключ к жемчужине — одновременно сложнее и… интимнее.       «Интересно, — подумала Циньюй, и в этой мысли не было ни капли прежней, холодной иронии. — Интересно, кто ты такой, Хуа Чэн, что так яростно реагируешь на такую статую?»       Она снова опустила голову, пряча лицо, но краем глаза продолжала наблюдать.       Се Лянь молчаливо смотрел на статую. После падения государства Сяньлэ люди, в попытке выплеснуть накопившийся гнев, сожгли восемь тысяч храмов наследного принца, опрокинули все его статуи, унесли мечи и драгоценные камни, сорвали золотые детали с одежд. Но людская ненависть так и не угасла. Поэтому кто-то придумал новое развлечение для этих целей. А именно — создавать такие вот коленопреклонённые каменные статуи.       Внезапно раздался молодой голос мужчины:       — Паршивый щенок Пэй Су смог вскарабкаться на Небеса лишь держась за штанину этого жеребца-осеменителя Пэя! Неужто правда считал, что сам чего-то стоит? Теперь он всего лишь бездомная псина, которую выгнали прочь из дома. Как он посмел мне помешать! Да я оставлю его труп сушиться на ветру и никому не позволю хоронить!       При первых же звуках этого голоса Бай Циньюй замерла. Не от холодной ярости, как раньше, а с какой-то странной, почти животной настороженностью. Её уши, которые обычно скрывались под иллюзией, на мгновение проявились острыми контурами, словно ловя не звук, а саму сущность говорившего. Иней у её ног треснул с тихим, зловещим хрустом.       Се Лянь чуть скосил взгляд, чтобы проверить её реакцию, и увидел лицо Циньюй — бледное, собранное, с напряжённой линией губ. В этом лице не было страха. Был холодный, концентрированный интерес охотника, наконец-то увидевшего свою дичь.       Затем он перевёл взгляд и увидел, как в пещеру вошёл человек в бирюзово-зелёных одеяниях, вида напыщенного и горделивого. Все трое не удержались от того, чтобы посмотреть вначале на его голову. Однако зажжённой лампы не увидели, зато увидели маску на лице, отчего Се Лянь ощутил лёгкое разочарование, а Хуа Чэн — презрительную усмешку. Циньюй же лишь сузила глаза, словно пытаясь разглядеть что-то под керамикой, проникнуть взглядом сквозь эту жалкую преграду.       Толпа младших демонов обступила его со всех сторон, будто кольцо горящих свечей.       — Маска, — тихо прошипела Циньюй, и в этом шипении слышалось такое презрение, что даже воздух вокруг неё, казалось, стал холоднее. — Конечно. Трус. Не может даже свою настоящую рожу показывать. Прячется за керамикой, как таракан под половицами.       Хуа Чэн, услышав её, чуть повернул голову. В его взгляде мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли новое, более пристальное внимание к этой странной лисице, которая вдруг перестала быть просто загадочной попутчицей.       — Он тот самый, — шепотом произнесла Циньюй больше себе, чем кому-то. — Голос, манера, эта… вонь мелкого тиранства, прикрытая крикливой бравадой. Я узнаю её за десять ли. Он не менялся. Просто гниль, в которую он превратился, теперь видна невооружённым глазом.       Хуа Чэн бросил на неё пронзительный взгляд.       — Лисица, ты что-то знаешь, чего не говоришь.       Она встретила его взгляд без тени смущения.       — Знаю только одно, — ответила Циньюй, и в её голосе не было ни капли её обычной игривости. — Такие, как он, не меняются. Можно сменить имя, маску, логово — но суть остаётся. Мелкая, трусливая, жестокая душонка, которая греется в лучах собственной ничтожной власти и не выносит, когда кто-то сильнее проходит мимо, не заметив её. Я встречала таких. Много. И каждый раз, когда я думала, что избавилась от последнего, появлялся новый. — Она сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то древнее, почти печальное. — Но этот… этот особенный.       Младшие демоны окружившие Ци Жуна, тоненько поприветствовали «Князь!» и затрещали наперебой. Троим слушателям удалось различить смысл в общих чертах: Ци Жун послал своих ближайших подчинённых, чтобы учинить беспорядки в Призрачном городе. Ничего не вышло — Хуа Чэн разбил их в пух и прах, поэтому Ци Жун приготовился к новому походу. Однако второе нападение так и не свершилось — по дороге в Призрачный город его слуги столкнулись с только что отправленным в ссылку Пэй Су. И хотя того сослали в мир людей, всё же совсем недавно он был небожителем, и раз других дел у него не нашлось, то он решил покамест разобраться с нечистью, которая попалась ему на пути. Так и вышло, что слуг Ци Жуна снова разбили в пух и прах.       За столь короткий срок оказались уничтожены сразу два отряда его ближайших подчинённых. Узнав об этом, Ци Жун рвал и метал, проклятия так и сыпались из него:       — Каков предок, таков и потомок! Пэй Мин, сукин сын, жеребец-осеменитель, чтоб твой половой орган язвами покрылся! Надо отрезать ему, вместе с Пэй Су, его гнилой хрен и подвесить над воротами их храма, а те, кто станет поклоняться ему, пусть тоже покроются язвами!       Толпа младших демонов громко вторила каждому слову. Ци Жун, кажется, вспомнил об одной из своих старательных подчинённых, которой оказывал поддержку, и добавил:       — Какая жалость, что такая страстная, благонамеренная женщина как Сюань Цзи пострадала от рук двоих бесстыжих псов по фамилии Пэй, её так незаслуженно обидели! Мои подданные до сих пор не могут её вызволить!       Циньюй слушала этот поток брани с каменным лицом. Но когда прозвучало имя Сюань Цзи, её губы дрогнули в горькой усмешке.       — Благонамеренная, — повторила она шёпотом, и в этом слове было столько яда, что даже стоящие рядом пленники поёжились, сами не зная почему. — Он находит в ней родственную душу. Такую же обиженную, такую же одержимую мнимой несправедливостью, готовую на всё, чтобы залатать дыру в своём раздутом самомнении. Они прекрасно подходят друг другу. Жаль, что она уже в клетке. Хотя нет, не жаль. Иначе все прегрешения этой «благонамеренной» женщины на землях этого Пэй Мина могли бы приписать и мне. А мне чужие грехи ни к чему.       Се Лянь, стоявший достаточно близко, чтобы слышать её шёпот, бросил на неё быстрый взгляд. В этом взгляде читалось удивление — и лёгкое, едва уловимое согласие.       Ци Жун тем временем продолжал яростно браниться, так что казалось, на целом свете нет никого, кого он не желал бы забранить до смерти. Пэй Мин у него стал дрянным жеребцом-осеменителем, Сяо Пэй — никчёмным щенком, что прячется за старшего, Цзюнь У — притворным праведником, Линвэнь — проклятой шлюхой, Лан Цяньцю — слабоумным, Цюань Ичжэнь — дерьмом собачьим, Повелитель Вод — бесчестным злодеем, Повелитель Ветров — падшей стервой… скорее всего, он просто не знал, что Ши Цинсюань на самом деле — мужчина.       Если бы трое не убедились в этом лично, то не смогли бы даже представить, что кто-то может держать в себе столько ненависти. В последнюю очередь самая гнусная ругань досталась Хуа Чэну и неприметному Хозяину Чёрных Вод, которые посмели смотреть на него свысока, и конечно же, «той выжившей из ума ледяной суке, что правит своим павильончиком и мнит себя королевой».       — А вот и про меня, — сухо отметила Бай Циньюй, услышав это. Её губы изогнулись в ледяной усмешке, от которой даже у видавших виды демонов пробежали бы мурашки. — Ждала, когда же дойдёт очередь. Видимо, «выжившая из ума» — это самое лучшее, что он смог придумать. Скучно. Я ожидала большего от такого мастера ругани. Столько ненависти — и такое убожество выражений. Разочарование.       Ци Жун назвал их всех «всего лишь какими-то выскочками» и поклялся, что придёт день, когда он заставит их преклонить перед ним колени.       Хуа Чэн бросил через плечо короткую фразу, обращённую к Циньюй:       — Значит, все слухи о его внезапных неудачах, о замороженных подчинённых, о внезапных обвалах в его пещерах — это твоих рук дело, Ледяная госпожа?       Она не стала отпираться. В конце концов, в этом не было смысла — не перед ним.       — Рук? Нет. Скорее, лёгкого морозца и пары хорошо направленных мыслей, — отозвалась Циньюй с напускной скромностью, но в её глазах горел холодный огонь. — Развлечение для долгих вечеров, знаешь ли. Как решение головоломки, только вместо цифр — идиоты. Особенно забавно было наблюдать, как он метался, пытаясь найти «заклятого врага», который его «преследует». Посылал гонцов, нанимал ищеек, искал следы несуществующего заговора… А врагом была всего лишь… погода. И его собственная паранойя.       Се Лянь, стоявший рядом и слышавший каждое слово, смотрел на неё с новой смесью уважения и лёгкого ужаса. Он видел, как она действует в открытую, как играет с Хуа Чэном, как плетёт интриги. Но эта — тихая, почти невидимая война, которую она вела годами, просто потому что могла и потому что её раздражал запах этого существа — это было за пределами его понимания.       — И всё это… без причины? — вырвалось у него прежде, чем Се Лянь успел подумать.       Лисица медленно повернула к нему голову. В её янтарных глазах, освещённых мертвенным светом пещерных огней, вспыхнул холодный, бездонный огонь.       — Есть причина, Ваше Высочество. — Её голос упал до шёпота, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Его вонь. Вонь мелкой, трусливой жестокости, прикрытой громкими словами и показной важностью. Вонь существа, которое никогда не ударит в честном бою, но будет до бесконечности мучить тех, кто слабее, кто не может дать сдачи. Она застревает в горле. От неё невозможно отмыться, если просто дышать одним с ним воздухом. Иногда, чтобы прочистить дыхание, нужно просто… выморозить источник вони до основания. — Она помолчала, и на её губах появилась та самая опасная улыбка. — Это очищение, принц. Очищение души.       Се Лянь смотрел на неё и понимал, что в её словах есть правда. Страшная, неудобная, но правда. Потому что он и сам знал это чувство — когда видишь зло и хочешь не просто остановить его, а стереть, выжечь, чтобы не осталось даже воспоминания.       Хуа Чэн, краем уха прислушивавшийся к разговору, внезапно тихо усмехнулся. В его усмешке не было насмешки, только странное, почти уважительное понимание.       В конце концов, хвала Небесам, Ци Жун набранился всласть и сменил тему:       — Как продвигается дело, которое я поручил вам в прошлый раз? Цюань Ичжэнь повздорил с жеребцом Пэем?       С такими словами Ци Жун развалился на кушетке, закинув ноги в тяжёлых сапогах прямо на плечи каменной статуи. На статую Се Ляня. На каменное воплощение человека, который стоял сейчас в двадцати шагах от неё, сжимая руку демона и пытаясь удержать того от немедленной расправы.       Бай Циньюй застыла. Её тело напряглось, словно струна. В чём-то другом крылась причина её напряжения. Её взгляд приковал жест Ци Жуна, и в её янтарных глазах вспыхнуло что-то древнее и глубоко личное — жгучее отвращение, смешанное с узнаванием.       Она видела, как дрогнули плечи Хуа Чэна. Как его рука, которую сжимал Се Лянь, напряглась до побелевших костяшек. Как принц быстро, почти отчаянно, писал на его ладони иероглифы.       Циньюй, заметившая этот немой обмен, медленно, с видимым усилием разжала кулаки. Один из демонят тем временем докладывал:       — Согласно повелению моего Князя, мы давно распространяем на Западе слухи о том, что Пэй Мин намеревается усадить Пэй Су на место Западного Бога Войны. Сейчас легенды всё разрастаются, и мы под таким предлогом обрядились последователями дворца Циина, отправились на Север и разрушили более сотни храмов Мингуана, и никто ничего не заподозрил. Ха-ха-ха! Вы даже не представляете, многие верующие настолько глупы, что увидев, как мы рушим храмы чужого божества, с воодушевлением бросились нам помогать!       Ци Жун одобрительно кивнул.       — Продолжать подливать масла в огонь! Если Цюань Ичжэнь терпелив, то я ни за что не поверю, что у жеребца Пэя хватит терпения!       Циньюй слушала этот доклад с каменным лицом, но внутри неё росло то самое чувство — смесь отвращения и мрачного удовлетворения. Он даже интриги плетёт как крыса. Тихо, подло, чужими руками. Никакого величия, только мелочная злоба.       Ци Жун, раздав указания, откинулся назад и по-другому сложил ноги на плечи статуи. Младшие демоны сразу поняли, что нужно делать, подскочили к толпе пленников и принялись тщательно выбирать жертву. Тот ребёнок среди них выглядел чуть младше десяти лет, несмышлёныш, он хлопал большими глазами и в страхе не выпускал из рук край одежды отца. Его отец, молодой мужчина с бледно-серым от страха лицом, непрестанно дрожал и повторял:       — Не бойся, не бойся… — но сам при этом был напуган до смерти.       Увидев малыша, демоны радостно оскалились и потянули к нему лапы, но мужчина тут же громко вскрикнул и выскочил перед мальчиком.              Циньюй почувствовала, как рядом с ней напрягся принц. Но в следующий миг она заметила другое движение — Хуа Чэн вышел из строя пленников.       Демоны вокруг немедля повыхватывали оружие и настороженно вскрикнули:       — Стоять! Ты куда собрался?!       Ци Жун, задрав ноги, недоумённо спросил:       — Это что ещё такое? Схватить его.       Хуа Чэн же усмехнулся в ответ:       — К вам явился потомок императорского рода Сяньлэ, не изволите ли выказать хоть немного почтения?       Услышав его, не только Ци Жун, но и Се Лянь вместе с ним, застыли от потрясения. Циньюй же лишь чуть приподняла бровь. «Интересный ход, — подумала она. — Смелый. Или безумный. С ним всегда сложно понять.»       Спустя пару секунд Ци Жун вскочил, сплюнул из-под маски и, будто гнев так сильно переполнил его, что обернулся смехом, завопил:       — Ах ты, пёсий сын, дерзить удумал? Как смеешь передо мной шутки шутить! А ну-ка, расскажи, чьих ты кровей потомок? Какой ветви императорского рода?!       Хуа Чэн преспокойно ответил:       — Из ветви князя Аньлэ.       Се Лянь вдруг ощутил, как беспокойно зашевелился у него за пазухой неваляшка-Цяньцю. Циньюй заметила это движение, но не придала значения. Её внимание было приковано к центру грота.       Из-под маски послышалась зловещая усмешка Ци Жуна:       — Князя Аньлэ? Да ты смерти ищешь, как я погляжу! Кто послал тебя сюда, чтобы учинять беспорядки? Твой хозяин не велел тебе как следует подучить историю? Князь Аньлэ действительно являлся последним отпрыском сохранившейся ветви императорского дома Сяньлэ. Но эта ветвь давным-давно оборвалась! И кто ты такой, раз смеешь передо мной выдавать себя за потомка императорского рода?       Хуа Чэн вскинул брови:       — Оу? Оборвалась? И как же он умер?       Ци Жун заорал:       — Взять его! Схватить этого подозрительного наглеца!       Повинуясь приказу, несколько десятков демонов с громкими воплями ринулись на Хуа Чэна со всех сторон каменного грота. Глядя на бросившуюся к нему в неистовой атаке нечисть, Хуа Чэн лишь ухмыльнулся.       Секунду назад его лицо излучало спокойствие, будто овеваемое лёгким ветерком, а спустя мгновение словно покрылось ледяным инеем в морозную стужу. Никто не заметил, как это случилось, но в следующий миг он оказался прямо за спиной Ци Жуна.       Схватив Лазурного Демона за голову одной рукой, он с силой вбил её вперёд и спросил:       — А ты, мать его, кто такой, чтобы передо мной дерзить, смерти не боишься?       Раздался оглушительный удар, и перед роскошной кушеткой в воздух взвились клубы пыли, песка и камней. Се Лянь заслонил малыша от пары мелких камешков, а когда пыль рассеялась, обнаружил, что Ци Жун исчез. Только присмотревшись, понял — нет, не исчез. Просто Хуа Чэн одним ударом вбил его глубоко в землю.       Люди и демоны с криками бросились врассыпную. Се Лянь прокричал:       — Не разбегаться! — но никто не слушал.       И в этот миг Циньюй сделала шаг вперёд.       Её рука дрогнула. Иней, уже не скрываемый, побежал от её ног во все стороны, тонкими, стремительными змейками. Жое слетела с руки принца, но не успела она достигнуть демонов, как из пола, будто из ниоткуда, выросли острые ледяные пики. Они взметнулись вверх, создавая сверкающую стену между демонами и пленниками.       Циньюй делала это почти машинально, её внимание было приковано к центру грота. К Хуа Чэну. К Ци Жуну. К той сцене, которая разворачивалась там, в клубах пыли и камней.       Демоны, оглянувшись на ледяную стену, завопили:       — Это она! Та ледяная лисица! Кто-то притащил сюда её людей!       — Если среди пленных есть кто-то из её Снежного Города, нам не поздоровится!       — Да вы где людей собирали?! Идиоты!       Се Лянь, укрывавший малыша, обернулся на голоса и встретился взглядом с Циньюй. В его глазах читалась благодарность — чистая, искренняя, без тени подозрения. Она едва заметно кивнула в ответ, не разрывая контакта, но и не выдавая себя больше, чем следовало. Жое тем временем грустно вернулась на предплечье принца.       Хуа Чэн неторопливо присел, одной рукой схватил Ци Жуна за волосы и оторвал окровавленное лицо от проделанной в полу дыры. Вместе с головой подняв и тело, он какое-то время изучал его, а затем, будто обнаружив что-то ужасно забавное, громко рассмеялся.       Циньюй смотрела на этот смех, и по её спине пробежал холодок, не имеющий отношения к её магии.       Несмотря на смех, его взгляд был пугающим. Се Лянь почувствовал что-то не так.       — Сань Лан? Сань Лан!       Маска на лице Ци Жуна пошла трещинами, от неё откололся кусок. Выплюнув кровь, демон громко завопил:       — Охрана! Остановить его! Сейчас же все ко мне, остановить его!!!       Хуа Чэн, который только что едва не вышиб из него дух, теперь усмехнулся и заговорил как ни в чём не бывало, будто рассуждая на совершенно отвлечённые темы:       — О, ты разве не знал? В мире есть вещи, воспрепятствовать которым невозможно. Взять, к примеру, солнце, которое садится на западе, или слона, который собрался раздавить муравья. Или же… меня, когда я намерен выбить из тебя твою собачью жизнь!       На его лице появилось свирепое выражение. Он одной рукой поднял Ци Жуна и с силой бросил его на землю. Вновь прозвучал оглушительный грохот, и Ци Жуна размазало по полу так, что он стал похож на бесформенную лужу грязи. «Крак» — маска треснула и рассыпалась на обломки, обнажая половину лица.       Когда обломки керамики упали, Бай Циньюй застыла. Не просто замерла — её дыхание прервалось. Всё её тело, от кончиков пальцев до корней волос, пронзила волна ледяного онемения, такого интенсивного, что вокруг неё с хрустом выступил иней на камне. Её глаза, широко раскрытые, прилипли к обнажившейся части лица. Она знала это лицо. Видела его в конвульсиях, в агонии, под её собственными когтями сотни лет назад. Но видеть его здесь, сейчас, в этой ипостаси…