Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Когда обломки керамики упали, Бай Циньюй застыла. Всё её тело, от кончиков пальцев до корней волос, пронзила волна ледяного онемения, такого интенсивного, что воздух вокруг неё с хрустом замерцал, и на камнях под её ногами стремительно выступил толстый слой инея, расползающийся во все стороны морозными узорами. Её широко раскрытые глаза не могли оторваться от обнажившейся части лица. Она узнала его. Это лицо преследовало её в самых мрачных и личных кошмарах. Она видела его корчащимся в агонии под её когтями сотни лет назад.       — Нет, — выдохнула она — не шепотом, а хриплым, сдавленным звуком, полным искренней ненависти. — Не может быть.       Се Лянь обернулся на её голос и увидел её лицо. Такой он её ещё не встречал. Лисица смотрела на Ци Жуна с такой яростью, словно хотела вырвать ему глаза.       — Циньюй? — робко, почти испуганно позвал он.       Лисица не услышала. Весь её мир сузился до одного-единственного лица, до одного воспоминания. Это был он. Тот самый, кто мучил её мальчика, маленького лисёнка, которого она когда-то считала своим. Его слёзы стали для неё ещё одной каплей в океане ненависти к этому миру.       Циньюй убила того человека. Она лично вырвала его сердце и растоптала его душу, убедившись, что даже призрак не сможет возродиться. Как он может быть здесь? Как он смеет снова существовать?       Могло ли быть два таких одинаково отвратительных существа? Или… или её месть тогда не была полной? Какая-то часть его ускользнула, возродилась в этом демоне? Мысль была невыносимой.       Бай Циньюй сделала шаг вперёд. Её движения были скованными, неестественными, будто она ступала по тончайшему льду, готовому в любой миг провалиться в ледяную бездну.       — Ты, — произнесла она, и её голос зазвучал чужим. Низким, вибрирующим, лишённым всякой мелодичности. Он шёл не из горла, а из самой глубины её замёрзшего естества. — Я тебя убила. Я лично вырвала твоё гнилое сердце и сожгла твою душу дотла. Я убедилась, что от тебя не осталось даже пепла, достойного быть развеянным. — Она сделала ещё шаг, и иней под её ногой треснул с резким, болезненным звуком. — Как ты смеешь снова существовать?       Хуа Чэн, всё ещё держа Ци Жуна за волосы, медленно повернул голову на ледяной, полный ярости голос. Его взгляд, полный гнева, встретился с глазами Бай Циньюй. В этом коротком мгновении между ними без слов произошёл обмен. Демон увидел в ней не просто злость. Он заметил старую, глубокую рану, из-за которой она годами его преследовала, замораживала его подчинённых и разрушала планы. Сейчас эта рана рвалась наружу, готовая всё уничтожить.       — Лисица? — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. В нём не было приказа — скорее предупреждение. Предупреждение о том, что он сам контролирует ситуацию, и её вмешательство сейчас может всё разрушить.       Но её было уже не остановить. Маска скромной путницы окончательно спала, растворившись в морозном мареве. Перед ними стояла Ледяная Госпожа — истинная, древняя, не знающая пощады. Восемь призрачных хвостов, сотканных из инея и лунного света, взметнулись за её спиной, колышась, как готовая к броску змея. Её глаза горели холодным пламенем, не оставлявшим места ни для жалости, ни для разума.       В её руках, сжатых побелевшими пальцами, сгустился свет. Он формировался, кристаллизовался, обретая форму. Длинный, изящный, но смертоносный клинок из чёрного льда. Матового, непроницаемого для света, вобравшего в себя всю её вековую ненависть, всю боль потерь, все бессонные ночи, проведённые в ледяном одиночестве. Он не сверкал, как обычный лёд. Он поглощал свет, оставляя вокруг себя лишь пустоту и холод.       — Я сделаю это снова, — произнесла Циньюй, и теперь её голос обрёл ту самую, ледяную, режущую ясность, от которой стыла кровь. — Но на этот раз — медленнее. Тщательнее. Я уничтожу каждую частицу твоей никчёмной души, каждую искру сознания, что помнит твоё имя. И когда я закончу, от тебя не останется даже воспоминания в мире духов.       Лазурный Демон с огромным трудом разлепил залитые кровью глаза. Сквозь багровую пелену, застилавшую зрение, мир предстал перед ним размытым, колеблющимся маревом, в котором тонули очертания.       Сначала он увидел силуэт впереди — женский, стройный, но окружённый странным, мерцающим ореолом. За её спиной колыхались призрачные, полупрозрачные тени, похожие на лисьи хвосты, сотканные из инея и лунного света. От этой фигуры веяло таким холодом, что даже на расстоянии Ци Жун почувствовал, как его и без того разбитое тело пробирает дрожь, не имеющая отношения к боли.       Ледяная сука… — мелькнуло в его сознании, прежде чем он узнал её.       Затем его взгляд, налившийся кровью и ненавистью, переместился ближе. Туда, где всего мгновение назад стоял хрупкий юноша, терзавший его плоть.       Юноши больше не было.       Вместо него перед Ци Жуном предстал он.       Алые одежды, не знающие компромиссов, струились вдоль мощной фигуры, впитывая свет и отбрасывая кровавые блики на стены пещеры. От этого существа исходила такая аура силы, такое подавляющее, абсолютное давление, что даже древние камни вокруг, казалось, жалобно застонали, вибрируя в такт его дыханию. Воздух стал густым и каждый вдох давался с трудом.       И в его разбитой груди вспыхнула искра ярости.       — Ты… — выдохнул он, и это слово вырвалось из горла вместе с кровавыми пузырями, полное гнева и потрясения. — Это ТЫ!       Его взгляд, скользнув дальше, наткнулся на нечто, от чего даже в его разбитом сознании вспыхнула искра злорадства. Женщина с клинком из чёрного льда. Фигура, источавшая такой холод, что камни под её ногами покрывались толстой коркой инея. Её глаза… эти глаза он видел однажды. В них тогда горела та же самая, ледяная, всепоглощающая ненависть. Его полуразбитое, залитое кровью лицо исказилось в гримасе — не страха, а узнавания и дикой, обречённой злобы.       — И… ледяная сука! — прохрипел Ци Жун, и его голос, сломленный и хриплый, всё же нёс в себе ноту злорадства. — Тебя тоже принесло сюда?! — Он попытался рассмеяться, но из горла вырвался лишь булькающий кашель. — Какой… какой счастливый день для расплаты! Все мои палачи собрались в одном месте! Даже просить не пришлось!       Его слова словно хлестнули её по лицу. Они подтвердили самое страшное. Всё это время, все эти годы, это был он. Тот самый. Не просто тёзка, не просто похожий — тот, чьи руки были в крови того мальчика. Тот, кого она уже однажды убила, но кто, как оказалось, сумел вернуться.       Бай Циньюй издала звук — нечто среднее между рычанием зверя и ледяным смехом, от которого у любого, кто слышал его, кровь стыла в жилах.       — Расплаты? — переспросила она, и её голос дрожал от чистого, неразбавленного безумия, готового выплеснуться наружу. — Ты хочешь говорить о расплате? Забавно слышать это от тебя. У каждого свой должник в этом мире, Ци Жун. И сегодня, кажется, у всех нас наступил день сведения счетов.       Хуа Чэн, всё ещё сжимающий голову Ци Жуна, бросил на неё быстрый, понимающий взгляд. Он не знал деталей, но уловил главное: эта ненависть была такой же старой и глубокой, как его собственная. И в этот момент, несмотря на всё их разногласия, демон почувствовал к ней нечто вроде уважения.       Но сейчас было не время для личных счётов. Его голос, низкий и опасный, снова разрезал тишину, возвращая всех к его вопросу:       — Ты так и не ответил на мой вопрос. Как умер князь Аньлэ?       Его взгляд в эту секунду был поистине страшен. Он смотрел на Ци Жуна, но часть его внимания была прикована к Циньюй. Хуа Чэн видел, что она на грани, что её контроль, обычно безупречный, трещит по швам под тяжестью этого открытия. Ему нужно было закончить свои дела, и быстро, пока она не устроила в пещере вторую ледниковую эпоху, похоронив подо льдом и его планы, и самого Ци Жуна, и всех свидетелей.       Се Лянь, наблюдавший за этой сценой с растущей, леденящей душу тревогой, рванулся вперёд. Грот почти опустел — люди и демоны, почуяв неладное и уловив нарастающее напряжение, подобно стае испуганных птиц, разбежались кто куда, оставив лишь четверых фигур в центре этого каменного мешка.       Демон в красном казался сейчас безопаснее, чем ледяная фурия. Или, по крайней мере, доступнее для понимания. Гнев демона — он был яростным, но знакомым. Гнев лисицы… он уходил корнями в такую древнюю тьму, что принц не знал, с какой стороны к ней подступиться. Хуа Чэн мог помочь усмирить её. Но сначала нужно усмирить его самого. Проскочив мимо ледяной фигуры так близко, что почувствовал, как морозный воздух обжёг лёгкие, Се Лянь беспрепятственно оказался подле алых одежд.       — Сань Лан! — позвал Се Лянь, кладя руку на плечо демона. — Что с тобой? Не сердись. Только, пожалуйста, не сердись. Всё в порядке. — Его пальцы мягко, но настойчиво гладили напряжённые мышцы, втирая в эту стальную ярость не силу, а само своё присутствие. — Для начала просто успокойся. Всё хорошо. Посмотри на меня. Всё уже позади.       Бай Циньюй стояла в стороне, всё ещё сжимая ледяной клинок в побелевших пальцах. Она смотрела на эту сцену отстранённо, будто сквозь толстое, мутное стекло, отделяющее её от мира живых. Голос Се Ляня, такой мягкий и тёплый, доносился до неё приглушённо, словно издалека, из другого мира, где существовали такие вещи, как утешение и нежность.       Она видела, как принц гладит Хуа Чэна по плечу. Видела, как его прикосновение — простое, человеческое, бескорыстное — буквально вытягивает из демона ту ядовитую, всепожирающую ярость, что ещё мгновение назад грозила сжечь дотла всю пещеру и всех в ней находящихся. Видела, как пламя в единственном глазу Повелителя Призраков угасает, сменяясь чем-то иным — чем-то, что было доступно только этому странному, нелепому принцу в его вечных лохмотьях.       И в её груди, там, где вместо сердца бился комок вечной мерзлоты, что-то дрогнуло. Какая-то её часть — та самая, что не была до конца охвачена ледяным пламенем мести, та, что помнила, что значит быть живой и чувствующей, — отметила эту сцену с горькой, щемящей завистью.       Никто никогда так не успокаивал её. Никто не мог вытянуть её из того ледяного ада, в который она погружалась каждый раз, когда сталкивалась с напоминанием о прошлом. Её ярость всегда была её личным бременем, ледяной крепостью, из которой не было выхода, — только внутрь, ещё глубже, пока всё внутри не превращалось в вечную мерзлоту.       Циньюй смотрела, как гнев отступает из глаз Хуа Чэна, и чувствовала, как её собственная ярость, кипевшая мгновение назад, начинает остывать. Не исчезать — нет. Такая боль не исчезает. Она просто кристаллизуется, превращается обратно в холодный, острый расчёт, в ту самую ледяную броню, которую она носила веками. Но под бронёй, глубоко внутри, оставался осадок. Горечь. И это странное, болезненное чувство, похожее на одиночество.       Она опустила клинок. Чёрный лёд в её руке дрогнул, но не исчез — замер, готовый в любой миг снова обрести смертоносную форму.       После того, как Се Лянь коснулся его, Хуа Чэн вздохнул с облегчением. Однако принц так и не успел выдохнуть до конца. В следующий миг Хуа Чэн внезапно развернулся и легко коснулся его плеча. От прикосновения тело принца мгновенно оцепенело.       Бай Циньюй насторожилась, её пальцы инстинктивно сжались на рукояти ледяного клинка. Но она не увидела агрессии в жесте Хуа Чэна — только целеустремлённость. Он что-то задумал. И он убирает принца с дороги, чтобы тот не мешал. Лисица оценила это. В её собственном состоянии она, возможно, сделала бы то же самое — заморозила бы любого, кто встал бы между ней и её целью.       Се Лянь, совершенно не готовый к тому, что Хуа Чэн применит против него магию, остолбенел на месте. Он не знал, что именно задумал Хуа Чэн, но беспокоился совсем не о себе, а о том, что тот опять потеряет над собой контроль. Принц открыл рот, чтобы спросить, но тут же осознал, что не только не может двигаться, но и заговорить не получается — ни звука не слетело с губ. В его глазах мелькнуло непонимание и тревога.       Бай Циньюй сделала шаг ближе, но не к Се Ляню — к Хуа Чэну и распростёртому на полу Ци Жуну. Ледяной клинок в её руке исчез, рассыпавшись на сверкающую ледяную пыль, которая медленно осела на каменный пол, не оставив следа.       «Обещала не вмешиваться, — напомнила Циньюй себе, загоняя бушующую внутри бурю глубоко, под слои вечной мерзлоты. — А Хуа Чэн явно что-то задумал с этим мальчишкой Лан Цяньцю, и, по всей видимости, с Ци Жуном тоже. Ну а после того, как он закончит… после можно будет и мне заняться этим куском гнили. Превратить его в вечную ледяную статую, забить и развеять по ветру, чтобы и праха не осталось.»       Ци Жун, который в сражении, как выяснилось, совершенно ничего из себя не представлял, всё же оставался довольно остёр на язык. Залитый кровью, с разбитой маской, он разразился бранью:       — Ах ты, ополоумевший одноглазый пёс! Я что, в собственном доме спокойно поесть не могу, чтобы тебя не прогневать?!       Хуа Чэн в ответ лишь изобразил холодную, не предвещающую ничего хорошего улыбку и снова, без лишних слов, вбил его голову в каменный пол. Глухой удар эхом разнёсся по опустевшему гроту. Затем он поднял обмякшее тело за волосы и с ледяным спокойствием повторил вопрос:       — Как умер князь Аньлэ?       Циньюй стояла в стороне, наблюдая за этой сценой. В ней больше не было той слепой ярости, что мгновение назад грозила уничтожить всё вокруг. Только холодная, выжидательная сосредоточенность.       Хуа Чэн изобразил улыбку и снова вбил его голову в пол. Затем поднял и повторил вопрос, ледяной и методичный, как удар молота:       — Как умер князь Аньлэ?       Ци Жун огрызнулся:       — А тебе, мать его, какое дело…       Ещё удар, и снова тот же вопрос. Так повторялось раз за разом. В тишине пещеры, нарушаемой лишь глухими ударами и хрустом костей, прозвучал низкий, ровный голос Бай Циньюй. Она не смотрела на Хуа Чэна, её взгляд был прикован к искажённому лицу Ци Жуна.       — Он не ответит, пока боль не перевесит его глупую гордость, — произнесла она, и её слова, лишённые эмоций, контрастировали с жестокостью действа. — Но спешка порождает ошибки, Хуа Чэн. Ты можешь разбить сосуд, прежде чем узнаешь, что в нём хранилось.       Хуа Чэн на мгновение прервался, его взгляд скользнул в её сторону. Уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку.       — Совет учту, Ледяная госпожа. Но иногда пустой сосуд нужно встряхнуть, чтобы услышать, не звенит ли там что-то спрятанное.       Ци Жун, воспользовавшись паузой, выдохнул слюну с кровью:       — Если тебе заняться нечем, шёл бы тогда и сам полистал исторические книги!       Хуа Чэн холодно усмехнулся, но прежде чем он успел ударить снова, заговорила Бай Циньюй. Она сделала шаг вперёд, и её тень упала на изуродованное лицо демона.       — Книги пишут победители, — сказала лисица, и в её голосе зазвучала знакомая Хуа Чэну холодная убеждённость. — Они пишут об итогах, а не о причинах. О смерти князя Аньлэ не напишут «его убила собственная глупость» или «его погубила чужая жестокость». Там будет «скоропостижно скончался». — Она наклонилась чуть ниже, и её шёпот, казалось, обжигал Ци Жуна холоднее любого удара. — Но господину Хуа нужны именно причины. Ты знаешь их. Или тебе нужны дополнительные стимулы для памяти?       Циньюй неспешно выпрямила пальцы, и на кончиках её ногтей выступили крошечные, сверкающие льдинки, похожие на иглы инея.       Ци Жун задергался. Он выдержал грубую силу Хуа Чэна, но это тихое, методичное обещание боли другого рода, проникающей в самую суть, посеяло в нём иной страх.       — Это был Лан Цяньцю! — выкрикнул Ци Жун наконец, отчаянно пытаясь перевести стрелки. — Его убил Лан Цяньцю!!!       Неваляшка за пазухой Се Ляня содрогнулась, затем начала яростно раскачиваться. Она раскачивалась слишком сильно, и Се Лянь не имел возможности удержать, поэтому оставалось только молча наблюдать, как неваляшка в конце концов выпрыгнула наружу и принялась бешено крутиться на полу. Хуа Чэн даже не повернулся, но заклятие всё-таки снял. Снова разошлось облако красного тумана, а в следующий миг из него вырвался Лан Цяньцю, вернувшийся к человеческому облику.       Бай Циньюй наблюдала за этим превращением с холодным, оценивающим любопытством. Её ледяной клинок давно исчез, но аура вокруг неё всё ещё была напряжена, как тетива перед выстрелом. Она видела, как Лан Цяньцю, багровый от гнева, вскинул руку, указывая на распростёртого Ци Жуна.       — По какому праву ты плюёшь кровью в людей и городишь чепуху? — воскликнул он. — Мы с Аньлэ были друзьями, кого ты хочешь обвинить в убийстве?!       Ци Жуна тоже порядком удивило его внезапное появление. Сквозь разбитую маску и залитое кровью лицо он прохрипел:       — Ты — Лан Цяньцю? А ты-то какого чёрта здесь забыл?!       Лан Цяньцю и сам не понимал, зачем его сюда привели, но услышанное обвинение задело его за живое. Он твёрдо вознамерился выяснить всё до конца:       — Ясно как белый день, что Аньлэ скончался от болезни! Как ты можешь вот так заявлять, что это я убил его?!       Хуа Чэн спокойно наблюдал за этой перепалкой, больше не вбивая голову Ци Жуна в пол. Он выжидал. Циньюй заметила это — он ждал, когда Лазурный демон произнесет то, что хочет услышать.       — От какой, к чертям, болезни? — заорал Ци Жун. — Только ты и мог поверить в подобную ерунду. Он умер вскоре после Пира Чистого Золота, наверняка это ты тайно его прирезал! А если не ты, то кто-то из ваших старых прихвостней Юнъани!       Столь необоснованные обвинения повергли Лан Цяньцю в такую ярость, что у него позеленело лицо.       — Не удивительно, что все дурно отзываются о Лазурном Демоне! — в гневе бросил он. — Сегодня я смог лично убедиться в том, насколько ты низок и лишён моральных качеств!       Циньюй позволила себе лёгкую, едва заметную усмешку. «Они оба как дети, — подумала она. — Один кричит, другой заикается от ярости. А истина где-то посередине, как всегда.»       Этой фразой Лан Цяньцю задел Ци Жуна за самое больное место. С тех пор, как Ци Жун прославился, вот уже несколько сотен лет и небожители, и демоны всех мастей и рангов скрыто и напрямую насмехались над его низкопробными вкусами. Это была его незаживающая рана.       — Пусть я низок, — взъярился Ци Жун, — но и то лучше, чем быть таким пустоголовым дурнем, как ты! Только и разговоров, что о дружбе, да о каком-то мирном сосуществовании! Люди Сяньлэ и люди Юнъань могут стать друзьями? Могут мирно сосуществовать? Ты такой же, как твои мать с отцом — просто любите разыгрывать из себя наивных простачков! Меня сейчас стошнит!       Услышав укол в адрес родителей, Лан Цяньцю вскипел:       — Закрой рот! Мои мать и отец всегда поступали искренне и никогда не надевали масок! Ты не смеешь порочить их доброе имя!       Ци Жун сплюнул кровавую слюну и прошипел:       — Всего лишь горстка неблагодарного отродья мятежной армии, а туда же — бесстыжие псы! И в чём же их искренность? В том, что пожаловали потомкам Сяньлэ земли и княжеские титулы? Вот так наглость! Брать вещи, которые украли у других, и преподносить этим же людям в качестве подаяния! Всё, что у вас было, изначально принадлежало нам, народу Сяньлэ!       Лан Цяньцю никогда не умел вести споры. Он только и смог выдавить:       — Ты! Ты… — после чего запнулся, багровый от бессильной ярости.       Ци Жун, видя, что тот начал заикаться, ощутил злорадное удовлетворение. Он решил добить противника, вонзить нож поглубже.       — Но даже несмотря на то, что вы убили Аньлэ, — выпалил он, и в его голосе звучала ядовитая усмешка, — смерть этого отрока не была напрасной! Со стороны Сяньлэ убит лишь он один, а люди Юнъань поплатились целым Пиром Чистого Золота! Жаль только, что не вышло прирезать тебя вместе со всеми! Тогда бы вы на своей шкуре изведали, что значит конец династии!       Лан Цяньцю остолбенел. В гроте повисла тишина. Тяжёлая, густая, как кровь на камнях.       И в этой тишине раздался голос Бай Циньюй. Тихий, холодный, но отчётливый, как треск льда в морозную ночь.       — Какая трогательная забота о чужой династии, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли эмоций — только ледяная, режущая ирония. — Особенно от того, чья собственная жизнь сейчас висит на волоске, а тело уже наполовину превратилось в кровавое месиво. Ты всегда был таким, Ци Жун?       Ци Жун дёрнулся, услышав её голос. Он попытался повернуть голову, но хватка Хуа Чэна была мёртвой — ни на цунь не давала ему шевельнуться.       — А ты, ледяная сука, — прохрипел Ци Жун, и в его голосе слышалась злоба, смешанная с отчаянием, — заткнись! Твоё дело — лишь красиво улыбаться и разводить павлинов в своём павильончике! Не лезь в разговоры мужчин!       Бай Циньюй не обиделась. Она лишь чуть склонила голову, и на её губах появилась та самая опасная улыбка.       — Разговоры мужчин? — переспросила Циньюй, и в её голосе зазвенела издевка. — Я вижу здесь только одного мужчину — того, кто держит тебя за шкирку, как нашкодившего щенка.       Ци Жун задёргался, пытаясь вырваться из хватки Хуа Чэна, но это было бесполезно. Его лицо, и без того разбитое, исказилось гримасой ярости и страха.       — Заткнись! — заорал он, брызгая слюной и кровью. — Заткнись, сука!       — Я уже закончила, — спокойно оборвала его Циньюй. И перевела взгляд на Хуа Чэна. — Продолжай. У тебя же есть вопросы.       Её спокойствие в этой обстановке, где воздух буквально дрожал от ненависти, было почти пугающим. Лисица отступила на шаг назад.       Лан Цяньцю тем временем, казалось, только начал осознавать услышанное. Он переспросил:       — … Что ты сказал?       Се Лянь в душе издал жалобный стон. Он ужасно сожалел, что не может сейчас вскочить и по примеру Хуа Чэна отвесить Ци Жуну подзатыльник, чтобы тот вновь уткнулся лицом в пол и закрыл наконец свой рот. Но Хуа Чэн наложил на него оцепенение, и как бы принц ни старался, не мог вырваться из пут заклятия. Оставалось только наблюдать и надеяться, что эта катастрофа не станет последней.       Лан Цяньцю спросил снова, и в его голосе слышалась такая боль, что даже камни, казалось, содрогнулись:       — Что значит — не вышло прирезать меня вместе со всеми?       Ци Жун, всей душой желая отомстить ему за обвинение в низости, самодовольно просиял, несмотря на своё плачевное состояние, и ответил:       — Вот уж точно — яблоко от яблони недалеко упало. Глупость Вашего Превосходительства сохранилась сквозь века, я раньше и не ведал, что такое возможно! Сам посуди — люди Сяньлэ до тошноты ненавидели Юнъань, а если кто-то относился к вам с добром, не заслуживал называться потомком Сяньлэ! Ты правда решил, что отпрыск императорского рода Сяньлэ станет водить дружбу с сынком государя Юнъань??? Он делал это лишь для того, чтобы узнать всю подноготную вашего императорского дома, беспрепятственно всё спланировать и в день твоего рождения омыть кровью Пир Чистого Золота, вот и всё!       Слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец. Лан Цяньцю застыл, не в силах пошевелиться. Се Лянь, парализованный заклятием, с ужасом наблюдал за этой сценой, понимая, что правда, какой бы она ни была, сейчас раздавит этого упрямого, честного мальчишку.       Бай Циньюй смотрела на Лан Цяньцю, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на тень сочувствия. Она знала это чувство — когда мир, в который ты верил, рушится в одно мгновение, когда те, кого ты считал друзьями, оказываются врагами, а доброта оборачивается предательством.       — … Князь Аньлэ… и советник… б-были заодно? — голос Лан Цяньцю сорвался на хриплый шёпот.       Он решил, что его наставник и друг сговорились, чтобы обмануть его, и одна мысль об этом уже наполнила его сердце невыносимой горечью и негодованием. Кто же мог представить, что Ци Жун вдруг спросит:       — Советник? Ты об этом чародее Фан Сине? Да кто вообще был с ним заодно!       Лан Цяньцю, услышав возражение, снова растерялся.       — Ты же… ты сказал, что Аньлэ собирался омыть кровью Пир Чистого Золота. Но всем известно, что это дело рук советника. Неужели они не действовали сообща? Я…       Он окончательно запутался.       Ци Жун произнёс:       — Чёрт знает, откуда вообще взялся этот чародей, какое ему было дело до всего этого! Лан Цяньцю, слушай и внимай: ваш Пир Чистого Золота омыли кровью люди Сяньлэ! Это Аньлэ, согласно плану, перерезал всех собачьих детей мятежной армии на том пиршестве. Кто ж мог подумать, что в самый неподходящий момент вдруг вломится этот чудаковатый советник? Аньлэ решил, что нас раскрыли, и второпях бросился ко мне, сказал, что его заметили и спросил, что нам теперь делать. Мы были потрясены, когда в ту же ночь узнали, что Пир Чистого Золота оросил кровью этот ваш советник, и об этом уже раструбили на всю страну!       Лан Цяньцю застыл и долго не мог прийти в себя. Затем наконец выдавил: — Если всё действительно так, почему ты не признался в этом раньше?       Ци Жун фыркнул со смеху:       — У меня что, с головой не всё в порядке? С чего я должен был признаваться? Кто-то взял на себя вину вместо меня — разве не лучший исход событий? Думаешь, я солгал, чтобы ты меня до непревзойдённого повысил? — тут он вдруг издевательски ухмыльнулся. — Ой-ой-ой, я понял. Ты, должно быть, не смеешь поверить в это, так? Ведь я слышал, что после всего ты заколотил своего наставника в гроб, ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха, ну что за дуралей, убил не того!       Се Лянь закрыл глаза, слушая его радостный хохот, наполненный ядом, и коротко выругался в душе.       Лан Цяньцю от злости сжал кулаки так, что хрустнули суставы.       — … Ложь! — затем резко развернулся и обратился к Се Ляню, — если это правда, пускай он ничего не сказал, ну а ты? Ты почему промолчал?!       Ци Жун, выплюнув отколовшийся зуб, спросил:       — А ты, мать его, ещё кто такой? Вы что, все вместе решили устроить торжественный приём в моей резиденции???       Не удостоив его вниманием, Лан Цяньцю вновь спросил Се Ляня:       — Если это был не ты, если ты никого не убивал, почему признал вину?!       Неожиданно оцепенение спало с Се Ляня. Хуа Чэн наконец снял с него обездвиживающее заклятие. Вот только было уже слишком поздно. Лан Цяньцю ждал его ответа. Се Лянь медленно поднялся, немного размял запястья, а потом бросил лишь пару слов:       — Полнейший вздор!       Лан Цяньцю на самом деле ждал от него что-то вроде: «Да, всё именно так, как он говорит». Однако Се Лянь ледяным тоном сказал лишь то, что сказал, тем самым опровергнув всё, что так складно наплёл ему Ци Жун.       Ци Жуну это не понравилось.       — Это кто здесь несёт вздор?       Се Лянь ответил:       — Ты. — он посмотрел на Ци Жуна сверху вниз и добавил, — Столько пустой болтовни, и ни слова правды. Чем ты можешь доказать, что именно потомок императорского рода Сяньлэ омыл кровью Пир Чистого Золота?       Ци Жуну это словно показалось ужасно забавным.       — Я сказал, что он убийца, значит, он убийца. Что тут доказывать? Да и какие могут остаться доказательства, если прошло уже несколько сотен лет?       Се Лянь произнёс:       — Поэтому я и назвал твои слова полнейшим вздором. Династии Сяньлэ и Юнъань давно ушли в прошлое, оба государства исчезли без следа. Какой смысл ворошить былое и с новой силой разжигать вражду?       Ци Жун, послушав, каким тоном были сказаны эти слова, на мгновение замер, как будто в его памяти что-то шевельнулось, и странно прищурился. Се Лянь же развернулся к Лан Цяньцю и спокойно сказал:       — Ты своими глазами видел, как я убил твоего отца. Тогда прошло совсем немного времени после моего второго низвержения, и в душе я не мог смириться со случившимся. Вина за эту чудовищную ошибку лежит на мне. Но я считаю, что нет нужды втягивать сюда тех, кто совершенно не причастен. Лазурный Демон несёт полный бред, не остановился даже перед тем, чтобы облить грязью князя Аньлэ. Это лишь месть за то, что ты обвинил его в низости, не более.       У Лан Цяньцю спутались мысли, он схватился руками за голову и надолго задумался, прежде чем произнести:       — Да… Это был ты, и никто другой.       Ведь он всё видел своими глазами. В ту ночь он, исполненный радостного предвкушения, вбежал во Дворец Чистого Золота и увидел, как советник в чёрном одеянии вынимает длинный меч из груди его отца, как разлетаются кровавые брызги. И в ту секунду его отец, правитель государства Юнъань, всё ещё протягивал к нему руку, всё ещё дышал. Но когда Лан Цяньцю бросился к нему, рука отца безвольно опустилась.       В этот момент лежащий на полу Ци Жун вдруг подал голос:       — Мой царственный двоюродный братец, ты ли это?       Взгляд Се Ляня переместился к Ци Жуну. Поглядев на него, принц произнёс:       — Ци Жун, судя по тому, что я вижу, все эти годы твоя жизнь была полна захватывающих событий.       После этой фразы Хуа Чэн снял с него личину, надетую ранее. Увидев всех гостей, без спроса ворвавшихся к нему, в истинном обличии, Ци Жун так и вытаращил глаза. Лан Цяньцю же, сбитый с толку, проговорил:       — Двоюродный братец?       Ранее, услышав из уст Ци Жуна фразу «нам, народу Сяньлэ», он уже догадался о том, что при жизни Лазурный Демон являлся потомком Сяньлэ. Но и подумать не мог, что их с Се Лянем связывают подобные узы. Ци Жун всмотрелся в лицо Се Ляня, затем оглядел его с головы до ног. То был странный взгляд, будто он алчно взирал на что-то необыкновенное. Но когда Ци Жун увидел за спиной Се Ляня меч Фансинь, то вдруг разразился громким хохотом:       — Вот как, значит! Вот оно что! Так Фан Синь — это и есть ты! Ты и есть Фан Синь! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!       И хотя Лан Цяньцю не понимал, почему тот смеётся, всё же почувствовал себя не в своей тарелке и гневно крикнул:       — Что здесь смешного?       Ци Жун со злобой огрызнулся:       — Твоё какое собачье дело, если я решил посмеяться над своим двоюродным братцем? Совсем недавно я сказал, что глупость Вашего Превосходительства сохранилась сквозь века, уж простите, я извиняюсь за моё невежество. Ведь ты — ученик великого мастера, а раз твой мастер таков, разве ты мог вырасти умником? — он развернулся к Се Ляню, — Ты перебежал на сторону Юнъань и поступил на службу советником, но дослужился до того, что собственный ученик проткнул тебя мечом. Разве не захватывающе? Разве не уморительно? Ну не поделом ли? Что за простофиля!       Ци Жун перевёл дыхание. Его взгляд, полный яда и безумного торжества, медленно скользнул по трём фигурам, застывшим перед ним. Сначала — алый силуэт. Затем — растерянное, но такое чистое лицо принца. И наконец — ледяная фигура женщины.       Картина сложилась в его разбитом сознании с предельной ясностью: демон, принц и лисица. Странная троица, связанная чем-то, чего он не понимал, но что инстинктивно хотел осквернить.       Ци Жун улыбнулся — страшной, кровавой улыбкой обречённого, которому уже нечего терять.       — И с такими-то успехами… — протянул он, смакуя каждое слово, будто последний глоток отравленного вина, — ещё и лисью подружку себе завёл?       Его мутный взгляд метнулся к Бай Циньюй, затем снова к Хуа Чэну, и в нём заплясали бесовские огоньки.       — Или это она тебя содержит, братец? — голос его сорвался на хриплый, булькающий шёпот, но в тишине пещеры каждое слово падало, как камень в стоячую воду. — В своём доме утех? Я слышал, у неё целый павильон мальчиков для развлечений — выбирай не хочу. Но, видимо, никчёмных принцев она тоже берёт. — Он перевёл взгляд на Се Ляня, и в нём мелькнуло брезгливое превосходство. — Из милости, что ли? Или у неё вкус на падаль?       Он зашёлся в хриплом, булькающем смехе, сотрясавшем его изувеченное тело. Кровь хлынула из разбитых губ, но он не замечал.       — Интересно, сколько ты стоишь? — прохрипел он, обращаясь уже непонятно к кому — то ли к Се Ляню, то ли к Хуа Чэну, то ли ко всем сразу. — Или ты у неё за бесплатно, как почётный экспонат?       Стоило ему выговорить эти слова, как в гроте словно одновременно рухнули две стены.       Хуа Чэн не ударил — он обрушил на Ци Жуна удар, подобный молнии. Кулак, сжимавший голову демона, вбил её в каменный пол с такой силой, что по пещере прошла дрожь и с потолка посыпались мелкие камни. Кровавые брызги разлетелись во все стороны.       Но одновременно с этим движением воздух вокруг вдруг стал таким холодным, что даже камни под ногами начали покрываться толстым слоем инея, который с тихим треском расползался во все стороны.       Янтарные глаза медленно, как у хищницы, замершей перед прыжком, перевели взгляд на Ци Жуна. В них не было гнева — там было нечто более страшное. Абсолютная, ледяная пустота, в которой тонуло всё живое. Мельчайшие кристаллики инея начали оседать на её ресницах и кончиках волос, превращая её лицо в застывшую маску, прекрасную и смертоносную.       Хуа Чэн, вбивая Ци Жуна в пол, бросил на неё быстрый взгляд.       Ци Жуна, однако, было не так просто заткнуть. Даже распластанный на полу, с разбитым в лепёшку лицом, он продолжал издавать булькающие, истерические звуки. Его упрямые крики, заглушаемые ударами, всё равно прорывались наружу:       — Простофиля! Дармоед! Нищий принц!       Циньюй медленно выдохнула, и её дыхание превратилось в густое облако ледяного тумана, оседающего инеем на камнях у её ног. Она стояла неподвижно, как статуя, но каждый мускул её тела был напряжён до предела, готовый в любой момент сорваться в смертоносное движение.       На каждое слово Ци Жуна приходился новый удар Хуа Чэна, и каменный пол уже залило кровью так, что она растекалась лужами, смешиваясь с ледяной крошкой. Се Лянь, видя это, остановил вновь занесённую руку Хуа Чэна и произнёс:       — Сань Лан, прекрати!       Хуа Чэн резко возразил, его глаз горел неукротимой яростью:       — С какой это стати?!       Се Лянь ответил, и его голос звучал мягко, но твёрдо:       — Всё в порядке, не обращай внимания, этот человек болен и весьма назойлив. Позволь мне с этим разобраться. Тебе не стоит связываться с ним.       Принц мягко похлопал Хуа Чэна по плечу, и тот, спустя долгое время, наконец тихо произнёс:       — Хорошо.       Ци Жун с трудом оторвал голову от земли, откатился в сторону и, выплёвывая кровь вместе со словами, прохрипел:       — А чего ты строишь из себя добродетель? Если правда не хотел, чтобы он избивал меня, так и задержал бы его с самого начала! Что толку, что ты теперь притворно просишь прекратить? Никто тебя за великодушие по головке не погладит! И твоя ледяная шлюха тоже не оценит — ей подавай ужас и унижение, я слышал, она такое любит! Или ты думаешь, она с тобой потому, что ты такой особенный? Ха! Она с тобой, потому что ты жалкий и удобный! Как все её клиенты! Дармоед проклятый, принц без трона, без веры, без чести! Ты ей нужен, чтобы тешиться над твоим падением, над твоей нищетой! И она, видать, получает удовольствие, глядя, как бывший небожитель лижет ей сапоги!       Лёд под ногами Циньюй с оглушительным треском лопнул, разлетаясь паутиной глубоких, змеящихся трещин, что с хищной скоростью поползли во все стороны, пожирая каменный пол. Она сделала шаг вперёд — всего один, но от этого шага температура в гроте упала так резко, что дыхание всех присутствующих обратилось в густые клубы пара, а стены покрылись тонкой, хрустальной коркой инея.       Се Лянь, словно предвидя её движение, быстро метнул взгляд в её сторону. В этом взгляде не было мольбы. Не было просьбы о пощаде для поверженного демона, не было страха перед её гневом. В нём было нечто иное — глубокое, странное понимание: «Доверься мне.»       Ледяная волна, рванувшая от Циньюй к распростёртому телу Ци Жуна, замерла на полпути. Морозный вихрь, готовый разорвать демона на мелкие частицы, остановился в каком-то полушаге от его окровавленного лица, окружив его голову сверкающим ореолом из ледяных кристаллов, дрожащих в полуцуне от кожи. Сам Ци Жун, несмотря на адскую боль и помутнённое сознание, заметил это. Его мутные, налитые кровью глаза метнулись от застывшей ледяной госпожи к принцу и обратно, улавливая эту безмолвную, почти интимную связь.       Лисица замерла. Её грудь тяжело вздымалась, восемь призрачных хвостов колыхались за спиной. Кулаки её сжались так, что ногти впились в ладони до крови. Алая, горячая кровь брызнула из-под пальцев, но, едва коснувшись ледяной кожи, мгновенно застывала, превращаясь в крошечные, рубиновые кристаллы, со звоном падающие на замёрзший пол. Се Лянь, почувствовав, что буря на мгновение замерла, перевёл дыхание и заговорил. Его голос был спокоен, как гладь озера в безветренный день — ни тени гнева, ни капли страха.       — Я задержал его лишь потому, что не желаю, чтобы он пачкал руки. Тебе не кажется, что ты возомнил о себе немного лишнего?       После этих слов на залитом кровью лице Ци Жуна промелькнула вспышка гнева. Он злодейски рассмеялся, захлёбываясь кровью и слюной.       — Ой-ой-ой — прохрипел он, смакуя каждое слово, как последнюю каплю яда. — Царственный братец, а ты неплохо ладишь с Хуа Чэном, как я погляжу! — Его мутный взгляд метнулся к алому силуэту, затем обратно к Се Ляню. — И со своей… хозяйкой тоже, судя по всему, полное взаимопонимание!       Ци Жун кивнул в сторону застывшей Бай Циньюй. И в его глазах заплясали бесовские огоньки — предвкушение, злорадство, желание ужалить напоследок как можно больнее.       — Научи, как тебе это удаётся? — просипел он, и в его голосе звучала неприкрытая, гнусная издёвка. — Может, ты и вправду в постели что-то можешь, раз смог растопить ледяное сердце владычицы всех пороков? Или это она тебя соблазнила, а? Расскажи, братец, — Ци Жун облизнул разбитые губы, смакуя каждое слово, — как она в постели? Холодная, как её репутация, или подо льдом-то огонь пылает?       Он повернул голову к Циньюй, и заговорил, смотря на её застывшую фигуру:       — Может, она тебя научила каким-то особым приёмчикам из своего заведения? — Его голос сорвался на хриплый, булькающий шёпот, но каждое слово было отточено, как лезвие. — Она ведь в таких делах собаку съела, небось, каждого клиента наизусть знает! А ты, принц, наверное, её новый фаворит? Или просто очередная игрушка на ночь?       Его взгляд снова метнулся к Се Ляню, и в нём горела неприкрытая, злобная насмешка.       — Она же таких, как ты, бедных и падших, особенно любит — они благодарные, сговорчивые, на всё согласны, лишь бы их пожалели! — Ци Жун закашлялся, выплёвывая сгустки крови, но продолжил, не в силах остановиться. — Или ты ей платишь? Ах да, у тебя же ничего нет! — Демон рассмеялся — жутким, каркающим смехом. — Так что, выходит, она тебя за красивые глаза держит? Или за то, что ты у неё на побегушках бегаешь, как ручная собачонка?       Иней стал стремительно ползти по стенам, сжимая пещеру в ледяных объятиях. Каменные своды покрывались сверкающей коркой, с потолка сыпались ледяные иглы, разбиваясь о пол с хрустальным звоном. Её лицо было маской абсолютного, безжизненного спокойствия, но за этой маской бушевало такое безумие, что даже стоящий рядом Лан Цяньцю невольно отшатнулся. Только глаза горели холодным, нечеловеческим огнём, и когда этот взгляд падал на Ци Жуна, тот на мгновение замолкал, будто захлёбываясь собственным воодушевлением.       Но Ци Жун, даже видя ледяную ярость вокруг, не унимался. Его, казалось, сама мысль о том, что он может задеть их всех, придавала сил:       — А его? Зовёшь его Сань Ланом, тц-тц-тц, что у вас за тесные отношения! Братец, но ты же важный чиновник Верхних Небес, как ты можешь якшаться с подобной нечистью? Не боишься запятнать свою репутацию? Ты ведь у нас такой идеальный, такой чистый и безупречный, озаряешь мир своим божественным сиянием, ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха… И свою ледяную суку, наверное, по имени зовёшь, а? Циньюй, что ли? Циньюй, милая, скажи — довольна новой забавой? Как тебе принц на поводке? Он хоть стоящий, или так, пустышка? Да он же просто нищий, последний отброс, который даже за миску похлёбки готов продать душу! Ты зачем такого подобрала, Циньюй? Из жалости? Или для коллекции — падший принц, бывший бог, а ныне просто подстилка для демонов и лисиц?       Раньше ей было всё равно, когда о ней говорили подобные слова. За долгие века она наслушалась всякого — и про свой Павильон, и про своих лисов, и про свои «особые вкусы». Слухи множились, как грибы после дождя, и она давно научилась пропускать их мимо ушей. Но в этот раз, именно с этим принцем, Циньюй не могла слушать эти слова. Это было не просто оскорбление — это было посягательство на ту хрупкую, странную, почти необъяснимую связь, которая возникла между ними. Осквернение чего-то, что она сама ещё не успела осознать, но что уже стало для неё важным.       Ци Жун не только говорил, он ещё и играл. Схватившись за грудь, будто охваченный горем, он произнёс, кривляясь и закатывая глаза:       — Мой царственный братец, твой младший брат все эти годы ни секунды не провёл, не вспоминая о тебе. Посмотри, с каким старанием я возвёл для тебя это каменное изваяние! А потом поставил перед собой, чтобы каждую минуту, каждую секунду лицезреть твой героический облик. Ну как, неплохо сделано? Тебе нравится? Если не нравится, ничего страшного, так даже лучше, я могу сделать ещё, ха-ха-ха-ха-ха…       Он зашёлся в истерическом хохоте, захлёбываясь кровью и собственной злобой, не понимая, что каждое его слово приближает его к той самой вечной ледяной статуе.       Стоило ему упомянуть каменную статую, лицо Хуа Чэна вновь стало распространять вокруг морозную стужу, соперничающую с холодом, исходящим от Бай Циньюй. Если бы Се Лянь только что не попросил его остановиться, он бы уже отвесил наглецу хорошего пинка, втоптав его в землю. Се Лянь же отлично знал, каков характер Ци Жуна. У него была примечательная особенность — чем явственнее реагировать на его слова, тем сильнее он будет распаляться и подпрыгивать от радости.       Се Лянь почувствовал, как Циньюй наконец срывается с места. Не яростью, а медленной, неумолимой поступью, от которой каждый её шаг оставлял на камне глубокий слой инея. Он быстро шагнул, преградив ей путь, и схватил её за руку. Она была холодна, как смерть — холоднее, чем когда-либо прежде.       — Циньюй… — тихо, но твёрдо сказал принц, глядя ей прямо в глаза. — Он не стоит этого.       Лисица смотрела на него, её грудь тяжело вздымалась. Ярость в её глазах боролась с разумом. И разум, к её собственному удивлению, победил. Она отступила на шаг, кивнула один раз — резко, отрывисто. Лёд на стенах не растаял, но перестал сжиматься, застыв на грани, готовый в любой момент ринуться вперёд. Это была её уступка. Её доверие к его суждению.       Нужно было действовать вопреки ожиданиям Ци Жуна, поэтому принц улыбнулся и преспокойно ответил:       — Скульптура довольно неплоха, вот только вкусы у художника явно не слишком высоки. Надеюсь, это не очень тебя расстраивает.       Принц добился своего — улыбка тут же сползла с лица Ци Жуна, демон холодно прошипел:       — Радовался бы, что хоть я, памятуя о прошлом величии, сделал одолжение и установил статую в твою честь. Кто ещё станет так почитать тебя? В этот раз ты наверняка вознёсся лишь благодаря тому, что ухватился за штанину Цзюнь У да заливался горькими слезами, падая ниц, так что до крови колени стёр. В чертогах Верхних Небес, куда ни глянь — который небожитель не превзойдёт тебя в достоинстве и величии? Даже вознесшиеся всего двести лет назад, и те имеют право попирать тебя ногами. Тебе уже скоро за восемьсот, и посмотри, до чего ты докатился, неудачник!       Се Лянь лишь мягко улыбнулся.       — Да, твой старший брат поистине невезучий. Не то что младший: всего восемьсот лет — и уже «свирепый».       Се Лянь прекрасно знал, чем его усмирить. Хуа Чэн так и прыснул в сторону, а лицо Ци Жуна сделалось по-настоящему зелёным.       Ци Жун пробежал глазами по всем присутствующим — по Хуа Чэну, по застывшей Бай Циньюй, по растерянному Лан Цяньцю — и вдруг выпалил:       — По всему выходит, что ты сегодня упросил Хуа Чэна помочь тебе приструнить меня, отвести душу и поратовать за справедливость, так? А ледяную суку прихватил для компании, чтобы было на кого опереться, когда ножки подкосятся? Или она тут как свидетель твоего величия? Три против одного — вот это подвиг!       Се Лянь растерянно замер, ведь если подумать, то ситуация выглядела именно так, здесь возразить было нечего. Ци Жун добавил:       — Вы только поглядите, стоило мне сказать о тебе что-то дурное, ух, как он разгневался! И морозец вокруг его шлюхи стал ощутимее! Неужто божественный свет над твоей головой так сильно затронул их, что они ослепли от этого сияния? Ай-яй-яй, я вспомнил, кажется, Хуа Чэн и так-то был слеп на один глаз! А она такая падшая, столько лет проводящая в своём борделе, глаза уже давно прогнили от чужого взгляда и собственных похотей. Интересно, кто из вас кого в постель затащил? Может, вы уже втроём развле…       Он не договорил — лицо объяло болью, изо рта хлынула кровь. Не удивительно, ведь кто-то снова его ударил. Вот только на этот раз это оказался не Хуа Чэн.       Се Лянь стоял над ним, тяжело дыша. Его правая рука, сжатая в кулак, была в крови Ци Жуна. На лице принца, обычно таком мягком и терпеливом, не было ни следа привычной улыбки — только холодная, спокойная ярость.       Циньюй замерла. Она смотрела на Се Ляня. Только что он убеждал её не поддаваться гневу, просил Хуа Чэна остановиться, сносил оскорбления с улыбкой и мудростью святого. Теперь же он стоял, сжав окровавленный кулак, а в его глазах горел знакомый огонь.       Принц нанёс удар с поразительной скоростью, после чего холодно бросил:       — То, что я раньше не бил тебя, не значит, что никогда не сделаю этого.       Циньюй смотрела на него, и в груди у неё что-то странно дрогнуло. Этот удар, этот гнев — они были не за себя. Они были за неё. За Хуа Чэна. За ту связь, которую Ци Жун своими грязными словами пытался осквернить.       Удар был настолько сильным и жестоким, что Ци Жун смог снова подать голос лишь спустя довольно долгое время. Будто шкодливый пёс, он разлёгся на земле и расхохотался, не прекращая тарабанить кулаком о пол.       — Царственный братец, ты ударил меня, ты всё-таки меня ударил! Небеса всемогущие, наш возвышенный и добросердечный, сострадающий всему живому, всегда готовый прийти на помощь Его Высочество наследный принц, который даже муравья не раздавит, выплеснул на меня свой гнев, да ещё и ударил, подумать только, он ударил меня! Страх какой, спасайся кто может!!!       Циньюй смотрела на это безумное веселье, и в её душе поднималась холодная, тяжёлая волна. Она перевела взгляд на Лан Цяньцю, который потрясённо застыл, глядя на этот театр одного актёра.       — Он… он сумасшедший? — пробормотал небожитель.       Се Лянь привык к подобному, и потому не выглядел удивлённым, только произнёс:       — Ты сам всё слышал, он просто безумен, у него с головой не всё в порядке. Нельзя верить ни единому его слову.       Но Ци Жун, словно дразня, тут же посерьёзнел и задал вопрос, от которого у Циньюй похолодело внутри:       — Не спеши перед другими объявлять меня безумцем. Ответь-ка мне, как умер князь Аньлэ?       Тот самый вопрос, который Хуа Чэн задавал ему ранее. И теперь он спрашивал Се Ляня. Лан Цяньцю моментально приготовился слушать.       Циньюй видела, как замер принц. Он не мог сразу ответить. И тогда Ци Жун начал говорить — говорить то, что, как она понимала, Се Лянь хотел бы похоронить навеки.       — После смерти Аньлэ я вскрыл его живот, чтобы осмотреть. Оказалось, что все его внутренности были повреждены невероятно свирепым и яростным потоком Ци меча, поэтому и внешних ранений не осталось, но при этом он без остановки кашлял кровью. Обыкновенный мечник просто не смог бы применить столь изощрённый приём. Я тогда решил, что предатели из Юнъань позвали иноземного мастера, чтобы подстроить всё так, будто Аньлэ скончался от болезни. Но теперь, если хорошенько подумать, становится ясно — был ещё кое-кто, способный совершить подобное. И это, конечно же, мой дражайший беспристрастный и справедливый двоюродный братец. Как-никак наш Бог Войны в короне из цветов, Его Высочество наследный принц — словно белый лотос с горы Тяньшань, в чистоте и непорочности не имеющий равных…       Хуа Чэн с силой пнул его, и Ци Жун заголосил от боли. Но Циньюй смотрела не на демона — она смотрела на Се Ляня. На то, как его лицо становилось всё более напряжённым. Как он несколько раз порывался подойти и заткнуть Ци Жуну рот, но Хуа Чэн не позволял.       Лан Цяньцю, у которого глаза заполнились красными прожилками, чувствовал, что его голова сейчас взорвётся — обхватив её руками, он вскрикнул:       — Замолчи! Что тебе стало ясно? Кто тогда был убийцей? Что случилось на Пиру Чистого Золота? Что произошло с князем Аньлэ? Что вообще происходит?!       И Ци Жун ответил. Он говорил, и каждое его слово было пропитано ядом, но в этом яде, как ни странно, чувствовалась правда. Страшная, неудобная, разрывающая душу правда.       — Лан Цяньцю, и как ты до сих пор не догадался? Даже до меня в общих чертах дошло. Видимо, ты и правда ничегошеньки не знал о том, каким человеком был твой наставник. Давай-ка я раскрою тебе правду о своём братце. Этот бывший Его Высочество наследный принц государства Сяньлэ перебежал на сторону Юнъань, стал вашим советником, обучал тебя фехтованию пять лет…       Циньюй видела, как Се Лянь выхватил Фансинь, но Лан Цяньцю выставил перед ним свой меч.       — Дай ему договорить!       — Ты же видишь, что он безумен, зачем слушать его бредни? — воскликнул Се Лянь, но в его голосе не было уверенности.       В воздухе сверкнуло тончайшее лезвие Фансиня, но удар пришёлся на меч Лан Цяньцю с такой силой, что тот едва удержал оружие в руках. А в следующий миг под Фансинь проскользнул изгиб серебряного клинка Эмин, подцепив и отведя его в сторону.       — Сань Лан! — крикнул Се Лянь.       Но Хуа Чэн безмолвствовал, не давая ему пройти. И чем настойчивее принц пытался пробиться к Ци Жуну, тем быстрее слова вылетали изо рта демона.       — Князь Аньлэ был достойным сыном народа Сяньлэ. Послушно следуя моим указаниям, он притворился, что хочет стать тебе другом, а потом на Пиру Чистого Золота разом разделался со всем выводком неблагодарных псов Юнъань. Когда твой наставник застал его на месте преступления, Аньлэ сбежал. А ты, явившись во Дворец Чистого Золота, на всю страну издал приказ о поимке советника Фан Синя. Это только предисловие, и каждое слово здесь — правда…       Циньюй слушала, и в её голове картина складывалась, как кусочки мозаики.       — Но когда мой святой двоюродный братец своими глазами увидел, как Аньлэ совершил убийство, он наверняка подумал: куда же это годится? Так ведь неправильно! И потому отправился за князем Аньлэ, чтобы наставить его на истинный путь. Но потом вдруг осознал — ой, вот ведь незадача, планы Аньлэ не ограничивались лишь тайным убийством нескольких предателей, наставить его на истинный путь не представлялось возможным! Тогда он собрал волю в кулак и своими руками прикончил последнего оставшегося отпрыска кровной линии собственного императорского рода! А потом, когда ты схватил своего наставника и заколотил его в гроб, жизнь моего двоюродного братца под маской величественного и грозного советника завершилась. Братец, скажи-ка, верно я говорю?       Ци Жун отхаркнул кровью к ногам коленопреклонённой каменной статуи и добавил, и его слова были страшнее любого проклятия:       — Мне ли не знать тебя! Ты ведь обожал творить подобные вещи. О, наши прадеды, отошедшие в иной мир, полюбуйтесь, какого благонравного отпрыска вы породили! Из-за него род Се из Сяньлэ не просто лишился всего, но и вообще прервал своё существование на земле! Се Лянь! Ты — вестник несчастий, злой дух поветрия! Твоё рождение поистине стало самой большой бедой для государства Сяньлэ, ну почему ты всё никак не сдохнешь, почему до сих пор имеешь наглость жить на этом свете???       Лан Цяньцю вмешался, пытаясь понять:       — Но я своими глазами видел, как советник пронзил мечом сердце моего отца, как ты это объяснишь?       И Ци Жун объяснил. Расписал всё по полочкам, как опытный палач, смакующий каждую деталь. Как Аньлэ ранил, но не убил. Как Се Лянь пытался спасти. Как умирающий император в ярости требовал крови, и принц, понимая, что сейчас начнётся резня всех потомков Сяньлэ в государстве, сделал единственное, что мог, — оборвал его жизнь, чтобы спасти тысячи.       — Такой он, мой братец, всё строит из себя святого, который не терпит несправедливости, вот только каждый раз всё портит подобными выходками, когда и другим навредил, и себя погубил; хотел двум господам угодить, в итоге обоих прогневал, хи-хи-хи, ха-ха-ха-ха-ха…       Циньюй смотрела на Се Ляня. На этого человека, который нёс на себе вину за чужие грехи, который позволил себя распять, лишь бы остановить кровопролитие. Который восемьсот лет скитался, голодал, терпел унижения, но не сломался. И сейчас, стоя здесь, в этой пещере, он пытался защитить своего ученика от правды, которая могла его раздавить.       «Ты не вестник несчастий, — подумала она, и мысль эта была тёплой, почти болезненной. — Ты тот, кто пытался остановить несчастья ценой себя.»       Лан Цяньцю, обливаясь слезами, с ненавистью уставился на Ци Жуна:       — Так это согласно твоим наставлениям были убиты мои родные? В том, что случилось на Пиру Чистого Золота, ты тоже замешан?       Ци Жун, посмеиваясь, ответил:       — Да. Я, Аньлэ, твой наставник, мы, трое из Сяньлэ, — замешаны все вместе. Ха-ха-ха-ха-ха-ха…       Его смех оборвался, когда тяжёлый меч Лан Цяньцю разрубил его надвое.       Циньюй смотрела, как две половины Ци Жуна катаются по полу, как верхняя продолжает хохотать и сыпать насмешками, как Лан Цяньцю хватает его за голову и тащит к котлу. Она видела, как Се Лянь пытается остановить его, но не может. Потому что Лан Цяньцю прав: этот демон заслужил всё, что с ним делают.       И когда Лан Цяньцю дважды окунал Ци Жуна в кипяток, пока тот не превратился в бесформенную массу, Циньюй испытывала только холодное удовлетворение.       Когда Ци Жун исчез в котле, оставив лишь обрывки одежд, Хуа Чэн спокойно заметил:       — Не умер. Ты всего-то уничтожил созданного им двойника. Если хочешь окончательно избавиться от него, тебе придётся отыскать прах Ци Жуна.       Лан Цяньцю холодно бросил:       — Спасибо за напоминание. Я непременно отыщу и лично принесу его прах в жертву, как подношение душам матери и отца. А после вернусь, чтобы окончательно разобраться с тобой. Советник, даже не думай снова сбежать!       И ушёл, разрубив котёл на прощание.       Циньюй стояла у стены, наблюдая, как кипящая вода разливается по полу, смешиваясь с кровью и костями. Она смотрела на Се Ляня — на его лицо, на котором застыла маска усталости и боли, но не было сожаления. Только глубокая, бесконечная усталость человека, который нёс этот груз слишком долго.       Она видела, как Се Лянь застыл, не зная, что сказать, как Хуа Чэн приблизился к нему.       — Он только что узнал правду, пусть немного остынет в одиночестве, — сказал Хуа Чэн.       — Но почему непременно нужно было рассказывать ему? Неужели настолько важно знать, каково истинное положение вещей? — голос Се Ляня дрожал от едва сдерживаемых эмоций.       — Важно. Он должен был понять, что именно ты сделал, а чего не делал, и почему ты так поступил.       Се Лянь резко развернулся, и Циньюй увидела на его лице то, чего никогда раньше не замечала — гнев. Настоящий, выплескивающийся наружу гнев, который он так долго сдерживал.       — Какой прок от того, что он узнал всё до конца? Неужели теперь, когда открылось, что на моих руках меньше крови, мне найдётся больше оправданий для очистки совести?       Хуа Чэн безмолвствовал, и это молчание, казалось, только подливало масла в огонь. Се Лянь продолжил, и его голос срывался на крик:       — Какие мне, к чёрту, могут быть оправдания? Его отец всем сердцем желал объединить два народа, а я убил его! Князь Аньлэ был последним отпрыском моего рода, и его я тоже убил! Как бы там ни было, а я заслужил всё то, что получил. Так почему бы не взвалить всю вину на меня одного? Чего мне бояться? Даже если бы все они ополчились против меня, я бы всё равно не умер! Сперва все считали, что это лишь моя заслуга, что я один навлёк беду на Юнъань, а теперь оказался виноват и князь Аньлэ, и Ци Жун заодно, и все остальные люди народа Сяньлэ. Не лучше ли ненавидеть кого-то одного вместо целой оравы? Ну неужели правда было так необходимо доказывать, что все те вещи, которым я его учил когда-то — всё это ложь, пустышка, нелепый вздор, не стоящий упоминания?!       Бай Циньюй видела, как его плечи напряглись, как дрогнули пальцы, как голос, обычно такой мягкий и терпеливый, сорвался на крик, полный боли. И что-то внутри неё, что обычно было крепко заморожено и спрятано под толщей льда, болезненно дрогнуло в ответ. Словно эхо. Словно отражение в тёмной воде.       Циньюй ощутила тепло в груди. Не своё, а исходящее от предмета Хуа Чэна — жемчужины. Она откликнулась на боль принца. Циньюй чувствовала её биение даже издалека — тёплое, настойчивое, зовущее. Впервые за долгое время это знание пробудило в ней не холодный расчёт или желание действовать, а странное, почти забытое чувство — сострадание.       Хуа Чэн не стал опровергать слова принца, лишь спокойно смотрел на него. Они какое-то время смотрели друг другу в глаза, и вдруг Се Лянь закрыл лицо руками.       — Прости. Сань Лан, прости. Я, наверное, сошёл с ума. Прости.       — Ничего. Это моя вина.       — Нет, ты ни при чём. Это всё я.       Се Лянь осел на землю, словно марионетка, у которой внезапно обрезали нити. Его руки бессильно упали, а затем поднялись, чтобы обхватить голову. Пальцы вцепились в волосы с такой силой, будто он пытался удержать раскалывающийся череп.       — Я запутался, — донеслось до неё глухо, сквозь сжатые ладони. Голос его, обычно такой мягкий и ровный, теперь звучал сдавленно, надломленно. — Я всё испортил. Всё… снова…       Он сидел, сгорбившись, его фигура — обычно прямая, готовая принять любой удар судьбы — сейчас сжалась под невидимой тяжестью столетий вины, превратившись в маленький, почти беззащитный комок на холодном каменном полу. Восемьсот лет падений, потерь, предательств и этой бесконечной, никому не нужной доброты — всё это вдруг навалилось на него, придавило к земле.       Лисица видела его спину, вздрагивающие плечи, сцепленные на затылке пальцы. Видела, как этот человек, который только что с невозмутимым спокойствием парировал грязные выпады Ци Жуна, теперь развалился на куски у её ног.       Анализируй, — приказал ей ледяной разум, тот самый, что веками выстраивал стратегии, просчитывал ходы, превращал эмоции в оружие. — Это слабость. Уязвимость. Идеальный момент для манипуляции. Подойти, утешить, завоевать доверие — именно то, что ты планировала.       И вдруг её ноги сами понесли её вперёд, прежде чем холодный разум успел вмешаться и остановить это безумие. Это было неожиданно, почти болезненно — желание не анализировать, не просчитывать, не манипулировать, а просто… утешить.       Слабость. Настоящая, опасная, непозволительная слабость для той, кто правит ледяным царством. И она знала, откуда ветер дует. Оттуда, где у Хуа Чэна, в складках алых одежд, лежала та самая жемчужина. Циньюй чувствовала её притягательную, тёплую пульсацию даже отсюда, даже сквозь пространство, магию и холод, разделявшие их. Жемчужина звала её к нему. Жемчужина тянулась к его чистоте, как мотылёк к пламени.       Но на этот раз это знание не остановило её. Наоборот, оно дало странное, почти абсурдное оправдание. Маленькую ложь самой себе, чтобы не признавать то, что было слишком страшно признать.       «Это жемчужина. Она заставляет. Это не совсем я.»       Циньюй опустилась рядом с ним на холодный камень. Её движение было плавным, почти беззвучным, как падение снежинки. И, повинуясь какому-то древнему, почти забытому инстинкту — тому, что, должно быть, жило в ней до того, как она стала льдом, до того, как потеряла всех, кого могла бы так же утешать, — она мягко положила руку ему на спину.       Её ладонь, обычно холодная, сейчас была почти тёплой. Странный контраст с её обычной ледяной сущностью. Тепло, рождённое не магией, а чем-то иным — может быть, тем самым жаром в груди, что сопротивлялся вековому холоду.       Лисица погладила его по спине. Медленно. Ритмично. Успокаивающе. Так, как мать утешает расстроенного ребенка. Так, как никто никогда не утешал её саму. Её пальцы двигались по ткани его одежд, разглаживая напряжение, вытягивая боль.       Се Лянь вздрогнул от прикосновения. Его плечи, напряжённые до предела, на мгновение замерли, а затем… чуть расслабились. Совсем немного, почти незаметно. Он не поднял головы, не открыл лица, но в этом едва уловимом движении было что-то такое доверчивое, такое детское, что у Циньюй перехватило дыхание.       Хуа Чэн все это время внимательно, почти пронзительно посмотрел на неё. В этом взгляде не было угрозы — лишь удивление и что-то ещё, чему он и сам не мог подобрать названия. Его взгляд скользнул по её руке, всё ещё лежащей на спине принца, задержался на мгновение, затем поднялся к её лицу, и его глаза странно смягчились.       Постояв секунду в нерешительности, Хуа Чэн опустился рядом с принцем с другой стороны. Его движение было плавным, бесшумным, но в нём чувствовалась осторожность — будто он боялся спугнуть что-то хрупкое, только-только зарождающееся в этой промёрзшей пещере.       — Ты не виноват, — возразил он, и его голос, обычно такой насмешливый или ледяной, сейчас звучал ровно и твёрдо, как клинок, в котором нет ни капли сомнения.       Се Лянь молчал, спрятав лицо в ладонях. Циньюй чувствовала, как под её рукой дрожат его плечи — мелко, почти незаметно, но достаточно, чтобы понять: восьмисотлетняя броня дала трещину, и сейчас наружу хлынуло всё то, что он так долго и тщательно хоронил внутри.       — И не испортил, — добавила Циньюй, и её собственный голос прозвучал тихо и странно — лишённо обычной ледяной отточенности, лишённо игривых ноток, лишённо всего того, что составляло её повседневную маску. В нём слышалось смущение — она сама не понимала до конца, что делает и зачем, — и что-то ещё, более мягкое, почти нежное. То, чего она не позволяла себе веками. — Ты… пытался сохранить что-то целым. В мире, где всё ломается. Это не преступление. Это… это всё, что мы можем.       Слова лились сами собой, помимо её воли. И где-то на задворках сознания, там, где всё ещё царил холодный расчёт, билась тревожная мысль: «Остановись. Ты раскрываешься. Ты становишься уязвимой. Это противоречит плану» Но другая часть её просто не могла замолчать.       Хуа Чэн продолжил, и его голос звучал с той же уверенностью, что и всегда, но сейчас в нём не было вызова — только спокойная, твёрдая правда:       — Убийство государя Юнъань спасло жизни людей Сяньлэ. Убийство князя Аньлэ предотвратило новые конфликты между двумя народами. В конце концов, убийца получил по заслугам — принял казнь от рук Лан Цяньцю. Три человеческих жизни в обмен на мир, продлившийся многие века. Более выгодную сделку и представить сложно. На твоём месте я бы поступил так же.       Он помолчал, давая словам осесть, и добавил с той же твёрдостью:       — Никто не смог бы сделать лучше.       Циньюй медленно убрала руку со спины принца. Это движение далось ей с трудом — пальцы будто не хотели отпускать тёплую ткань его одежд, будто через это простое прикосновение она получала что-то жизненно важное, без чего её ледяное существование становилось совсем уж невыносимым. Она сжала руку в кулак, пытаясь удержать это странное тепло, это непрошеное сочувствие, которое прорвалось сквозь её обычную сдержанность.       Она чувствовала на себе взгляд Хуа Чэна — изучающий, оценивающий, но в нём не было прежней настороженности. Только удивление. И, кажется, одобрение. Или, может быть, ей только казалось? Слишком много всего навалилось сегодня, слишком много трещин появилось в ледяной броне.       Се Лянь медленно поднял голову, его глаза были красными, но сухими — словно он давно разучился плакать или запретил себе эту роскошь. Он посмотрел на них обоих — на демона, сидящего справа с его непоколебимой уверенностью, и на лисицу, замершую слева, — и в его взгляде мелькнуло что-то, чему Циньюй не могла подобрать названия. Может быть, надежда. Может быть, просто усталое удивление тем, что в этом жестоком мире ещё есть кто-то, кто готов разделить его ношу.       Циньюй отряхнула платье, слегка отстраняясь. Её движения снова стали плавными, контролируемыми, отточенными веками практики. Но она знала — что-то изменилось. Трещина во льду стала заметнее, и теперь этот разлом будет только шириться, разрушая ту совершенную, непроницаемую крепость, которую она строила столетиями.       Спустя долгое, тягучее молчание Се Лянь ответил. Его голос звучал хрипло, устало, надломленно, но в нём уже не было той отчаянной, рвущейся наружу боли, что минуту назад сжимала его горло.       — Мне просто кажется, что так не должно было быть. — Он помолчал, собираясь с мыслями, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Я сам достаточно настрадался. И не хотел, чтобы кто-то проходил через это снова.       Циньюй смотрела на него, и в её груди снова отозвалось то странное, тянущее чувство. Жемчужина пульсировала теплом — настойчиво, почти болезненно, — но сейчас она почти не замечала этого. Слишком сильным было то, что она видела перед собой: человек, который взял на себя чужую вину, потому что не смог защитить. Учитель, который считал себя убийцей, потому что его ученик оказался отравлен ненавистью.       — Вот потому-то он и не верил тебе, — сказала Циньюй, и её голос прозвучал необычайно мягко, почти нежно. Она опустила взгляд, начиная перебирать пальцами край своего рукава, смотря куда-то в землю, словно стесняясь собственных слов. Это было так непохоже на неё — эту вечно уверенную, вечно контролирующую ситуацию лисицу. — Потому что ты сам в это не верил до конца. Ты хотел, чтобы он верил в сказку, в которую перестал верить ты. А дети, даже когда вырастают, чувствуют фальшь. Они могут не понимать умом, но сердцем… сердцем они всегда знают, когда взрослый сам не верит в то, что говорит.       Се Лянь медленно поднял на неё взгляд. Его глаза были красными, в них стояла невыплаканная, усталая боль, которая, казалось, длилась уже сотни лет. Он не ожидал её слов, не ожидал этого тона. От кого угодно — от Хуа Чэна, от любого другого — но не от неё. Не от Ледяной Госпожи, не от хитрой лисы, которая ещё час назад так ловко заигрывала с ним, превращая каждое слово в изящную ловушку. Сейчас перед ним сидела не хищница, а… женщина. Та, что понимала. Та, что знала.       Хуа Чэн просто слушал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в единственном глазу читалась напряжённая работа мысли. Он наблюдал за ними обоими — за принцем и за этой странной лисицей, которая вдруг перестала быть просто загадкой, просто препятствием, просто временным союзником. Она становилась чем-то большим. И это «большее» требовало переоценки.       Се Лянь, словно устыдившись своей слабости, попытался вернуть разговор в привычное русло — в ту горькую иронию, которой он часто прикрывался, как щитом. Он добавил, и в его голосе снова послышались знакомые нотки:       — Простите. Но только посмотрите на то, как всё вышло, разве не смешно? Несколько предыдущих поколений Юнъань делали наоборот, и всё у них было прекрасно. А стоило только родителям Лан Цяньцю решиться на благой поступок, на великое дело, и вот какой конец их постиг.       — Их конец, — перебила его Циньюй, и её голос, всё ещё мягкий, вдруг обрёл стальную ноту. Она подняла взгляд от земли и посмотрела прямо на него — не как на объект манипуляции, не как на ключ к жемчужине, не как на пешку в сложной игре, а как на человека, которому сейчас нужна была правда. Жёсткая, неудобная, но освобождающая правда. — Их конец был определён не их поступком. А тем, кто стоял рядом. Ци Жуном. — Она произнесла это имя с отвращением, будто выплёвывала яд. — Твоё лезвие было лишь инструментом, принц. Их гибель — на его совести. Он отравил князя Аньлэ ненавистью и использовал его как оружие. Он превратил доброту государя в его уязвимость.       Она помолчала, давая словам осесть в тишине пещеры.       — Ты хочешь взять на себя вину за чужое зло, потому что не можешь простить себе, что не увидел его вовремя. — Её голос дрогнул. — Но это — другая вина. Не убийцы. А… учителя, который не смог защитить своего ученика от яда. И эта вина, принц, не искупается самобичеванием. Она искупается только одним — когда ты снова берёшь на себя ответственность. За тех, кто ещё может быть спасён.       Её слова — такие неожиданно мудрые, такие пронзительные в своей простоте — ударили в самое сердце. Се Лянь смотрел на неё широко открытыми глазами, и в них, сквозь пелену боли, начало проступать что-то новое — растерянное, но живое. «Другая вина». Эти два слова эхом отдавались в его сознании, разбивая вдребезги ту цельную, монолитную конструкцию самобичевания, которую он выстроил за столетия. Конструкцию, которая стала его тюрьмой, его защитой, его единственным способом существовать в мире, где он потерял всё. Хуа Чэн, всё это время сидевший неподвижно, медленно повернул голову к Циньюй. Его взгляд был сложным — таким сложным, что его невозможно было прочесть до конца. В нём читалось и настороженное удивление существа, привыкшего к тому, что все вокруг играют по своим правилам, и вдруг столкнувшегося с искренностью. И аналитическая оценка — он просчитывал её, пытался понять, что стоит за этим прорывом, не скрывается ли здесь очередная ловушка. И что-то ещё, более глубокое, спрятанное так далеко, что даже он сам, возможно, не хотел в этом признаваться.       Его рука непроизвольно потянулась к скрытому карману у груди — туда, где под алыми одеждами, у самого сердца, лежала жемчужина. Он наблюдал за ней, за этим проблеском неожиданной, почти материнской чуткости, и видел, как её собственные глаза, обычно такие ясные и холодные, сейчас блестят странной влагой. Это был не расчёт. Это было что-то другое. Что-то, чему он не мог подобрать названия, но что отзывалось в нём самом давно забытым эхом.       Жемчужина, — подумал Хуа Чэн, и мысль эта была острой, как лезвие Эмина. Она влияет на неё сильнее, чем он предполагал. Она не просто даёт силу или связь. Жемчужина растопила холод в её душе, вернула утраченную способность ощущать чужую боль как свою. Это… это нарушило все прежние равновесия. Это сделало её не просто опасной, а непредсказуемой. И это… это делало её похожей на кого-то, кого он знал давным-давно.       Се Лянь, наконец, обрёл дар речи. Его голос, хриплый и сдавленный, прозвучал в тишине, как первый удар колокола после долгого молчания:       — Откуда ты… откуда ты знаешь, как это — быть учителем?       Циньюй отвела взгляд, снова уставившись в землю. Её пальцы перестали теребить рукав и замерли, сжавшись в кулак. Вся её поза вдруг стала какой-то… незащищённой. Словно она стояла на краю пропасти и решалась, прыгать или нет.       — Я не была учителем, — тихо сказала Циньюй. Голос её звучал глухо, сдавленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из самой глубины души, где они были погребены под тоннами льда и векового молчания. — Но я… присматривала за одним мальчиком. Давно. Очень давно.       Лисица запнулась, и в её голосе впервые за весь вечер проскользнула неподдельная, живая боль. Не та театральная, отточенная боль, которую она использовала в разговорах с клиентами. Не та холодная, расчётливая печаль, которой она прикрывалась в своих интригах. А настоящая, рваная, незаживающая рана.       — И я не смогла защитить его. От таких же, как Ци Жун. Не смогла…       Она осеклась и резко поднялась, отряхивая платье уже более решительно, почти агрессивно. Это движение было призвано скрыть то, что происходило у неё внутри — ту бурю, которую она сама не ожидала в себе обнаружить.       — Поэтому я знаю. Эту вину не загладить, принимая на себя чужую. Её можно только… нести. И делать так, чтобы другие не повторили твоих ошибок.       Циньюй повернулась к ним спиной, делая вид, что рассматривает своды пещеры, трещины в камне, узоры инея на стенах — что угодно, лишь бы не встречаться с ними взглядом. Но Хуа Чэн видел, как дрожат её плечи. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. И жемчужина у его груди пульсировала в такт этой дрожи — тепло, настойчиво, почти болезненно.       Один мальчик, — эхом отозвалось в его сознании. Присматривала. Не смогла защитить.       Хуа Чэн смотрел на неё — на прямую спину, на напряжённые плечи, на женщину, которая только что раскрыла перед ними самую сокровенную, самую болезненную часть своей души, — и в его сознании что-то странно шевельнулось.       Лин Фэй.       Имя всплыло из глубин памяти, как забытый сон, как отзвук далёкого прошлого. Женщина-лиса с глазами цвета янтаря и руками, которые умели быть и холодными (когда надо было защищать), и тёплыми (когда надо было утешать). Та, что приютила его, когда он был никем — просто грязным, голодным мальчишкой, сбежавшим от побоев и смерти. Та, что кормила его рисовым сорбетом и учила его держать меч, учила выживать, учила быть сильным.       Хуа Чэн не помнил её слов — слишком много воды утекло, слишком много боли и ярости выжгло память. Но он помнил чувство. Помнил, как в его жизни был кто-то, кто защищал и заботился о нём просто так, не требуя ничего взамен.       Хуа Чэн перевёл взгляд на Се Ляня, потом снова на Циньюй. Слишком много совпадений. Глаза. Тот же оттенок янтаря, тот же разрез, та же глубина. Манера говорить — иногда мягкая, иногда колкая, но всегда с той особенной, пронзительной чуткостью к чужой боли. И эта боль сейчас, когда она говорила о мальчике, которого не смогла защитить. Эта боль была такой знакомой. Такой родной.       «Нет, — приказал он себе, и мысль эта была жёсткой. — Не может быть. Лин Фэй была другой — грустной, строгой, но по-своему доброй. Она не умела быть ледяной. Она не умела убивать холодом. Она была просто белой лисой, которая пыталась выжить в жестоком мире.»       А эта… эта была Ледяной Госпожой. Правительницей целого Снежного Города, его окрестностей. Созданием, чья сила замораживала демонов и перед чьим расчётом трепетали миры. Она не могла быть той, кого он помнил. Не могла.       И всё же… жемчужина пульсировала. И её боль сейчас была такой пронзительной, такой настоящей, такой… знакомой.       «Слишком много совпадений», — повторил он про себя, но теперь в этом не было прежней уверенности. Лишь глухое, тревожное сомнение терзало его душу.       Хуа Чэн медленно поднялся. Его движение было плавным, почти ленивым, но в нём чувствовалась та особая, сдерживаемая сила, что всегда таилась под поверхностью, готовая в любой миг вырваться наружу и смести всё на своём пути. Он подошёл к Циньюй и встал рядом — так близко, что край его алого рукава почти касался её одежд. Оба смотрели в одну сторону, на стену пещеры, покрытую причудливыми узорами замерзших слёз камня.       Между ними повисло молчание. Тяжёлое, наполненное невысказанными вопросами, древними догадками и страхами, которые оба хоронили так долго, что уже забыли, как выглядят их лица.       — Тот мальчик, — тихо сказал Хуа Чэн, не глядя на неё. Его голос, обычно такой насмешливый или ледяной, сейчас звучал глухо, почти беззащитно. — Он выжил?       Циньюй вздрогнула. Её плечи, и без того напряжённые до предела, стали будто каменными. Восемь призрачных хвостов за её спиной на миг проявились и замерли. Но она не обернулась. Не посмотрела на него.       — Я не знаю, — ответила она после долгой, тягучей паузы, и в её голосе не было обиды — только усталая, вымороженная констатация факта. — Он ушёл. Я оказалась ему больше не нужна.       Циньюй сказала это просто, без горечи, без самосожаления. Как говорят о том, что случилось так давно, что боль превратилась в часть пейзажа, в вечную мерзлоту, которую уже не растопить.       Хуа Чэн замер. Его рука, словно повинуясь чужой воле, потянулась к груди — туда, где под алыми одеждами, у самого сердца, лежала жемчужина. Та самая, что пульсировала теплом весь вечер, отзываясь на каждое её слово, на каждый вздох, на каждую дрожь в её голосе. Сейчас она пульсировала особенно сильно — в такт её дыханию, в такт этим простым, убийственным словам.       И в этом тепле ему вдруг почудилось что-то… родное.       Лин Фэй.       Он помнил её. Помнил, как уходил. Тогда началась война в Сяньлэ, и тысячи молодых людей были призваны в армию наследного принца. Ему не было ещё и четырнадцати, но он выглядел старше — голод и скитания сделали его взрослым раньше времени. Он ушёл вслед за принцем, за тем единственным светом, что горел в его кромешной тьме.       Но он хотел вернуться к ней.       Мысль эта, похороненная под слоями боли, ярости и восьмисотлетней преданности другому, вдруг ожила, рванулась наружу с неожиданной силой. Он хотел вернуться и сказать ей, что выжил. Что её забота, её тепло — они согревали его в самые холодные ночи. Что она была нужна.       — Он… — начал Хуа Чэн и осекся.       Голос отказал. Слова застряли в горле, превратившись в колючий ком. Он не мог произнести это вслух.       Циньюй молчала, глядя в стену. Её профиль в полумраке пещеры казался высеченным из мрамора — совершенным, но мёртвым. Только дрожь ресниц выдавала, что внутри неё всё ещё теплится жизнь.       Хуа Чэн стоял рядом, чувствуя, как жемчужина у груди пульсирует всё быстрее, всё горячее. Она знала. Жемчужина знала правду, которую они оба боялись произнести.       — Лин Фэй… — прошептал он одними губами, так тихо, что даже ветер не унёс бы этого имени.       Но она не услышала.       В пещере воцарилась тишина. Глубокая, многозначительная, полная того, что невозможно высказать словами. Се Лянь, сидевший на камне поодаль, смотрел на них двоих — на демона и лисицу, застывших плечом к плечу в этом странном, молчаливом единении, — и чувствовал, как его собственное сердце сжимается от чего-то, чему он не мог подобрать названия.