Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Чтобы дать им это странное, хрупкое пространство, и чтобы самому справиться с тем, что теснилось в груди, Се Лянь обернулся и посмотрел на понурившуюся каменную статую неподалёку. Слова Ци Жуна, грязные и ядовитые, всё ещё жалили память.       — В одном Ци Жун оказался прав, — произнёс Се Лянь, и голос его звучал устало, но ровно. — Я самый настоящий неудачник.       Слова упали в тишину, и Хуа Чэн, оторвавшись от своих невысказанных мыслей, мгновенно отреагировал. Он резко повернулся к принцу.       — И ты поверил в болтовню этого никчёмного отродья? — В его тоне сквозило не просто отрицание, а искреннее возмущение самой постановкой вопроса. — Да он сам ничего не добился, кроме того, что научился быстро бегать и лишил врагов удовольствия себя убить. За восемьсот лет валяния дурака даже до «непревзойдённого» не повысили. Бить такого — только руки марать.       Се Лянь дёрнул уголком губ — тень улыбки, лишённой веселья, но полной горькой благодарности. Он знал, что Хуа Чэн, кажется, будет защищать его от любых нападок, даже от его собственных. Но в голове, помимо этого тёплого чувства, уже роились другие мысли. О юноше, которого он когда-то учил держать меч и верить в добро.       Когда он впервые увидел Лан Цяньцю в качестве вознёсшегося Бога Войны восточных земель, причисленного к чиновникам Верхних Небес, всё такого же, как раньше — прямолинейного и непосредственного юношу, который мог запросто захрапеть на скучном собрании, Се Лянь почувствовал радость и удовлетворение. Но начиная с сегодняшнего дня… неизвестно, какие изменения произойдут в характере Лан Цяньцю. Он отправился на поиски праха Ци Жуна, но когда найдёт и вернётся, как он отнесётся к принцу? Захочет ли поквитаться?       Се Лянь поднялся, медленно подошёл к каменной статуе и посмотрел на неё с другой стороны. Лицо действительно оказалось точной копией его собственного, только вырезанное плачущим: слёзы текли по щекам, а черты искажались до такой степени, что становились ужасно некрасивыми. Поглядев на изваяние, Се Лянь вздохнул, поставил руку на голову статуи и приложил усилие.       Когда он убрал руку, по щекам изваяния бесшумно поползли две трещины, после чего плачущее лицо разбилось. Статуя развалилась, обернулась множеством мелких камней и рассыпалась по полу, теперь её нельзя было снова собрать.       Когда Се Лянь развернулся, его лицо снова приняло мягкое и спокойное выражение. Он потёр точку между бровей и произнёс:       — Боюсь, что Ци Жун спрятал в своём логове ещё немало живых людей. Отправлюсь на поиски, нужно вызволить несчастных.       Слова прозвучали просто, буднично, словно он предлагал прогуляться по базару. Но в этой простоте крылась вся суть Се Ляня — того, кто, даже раздавленный собственной болью, первым делом думал о других.       После наступившей тишины Циньюй отвернулась и сделала несколько шагов к выходу из пещеры. Её фигура в полумраке, освещённая лишь тусклым светом, пробивающимся сквозь трещины в сводах, казалась одновременно хрупкой и незыблемой. Тонкая, как лезвие, и твёрдая, как вековой лёд. Она ушла вперед, давая себе и другим пространство, необходимое, чтобы выдохнуть.       Се Лянь долго смотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на Хуа Чэна, на разбитую статую.       И они двинулись вглубь пещер, чтобы спасать жизни. По дороге натыкаясь на клетки и выпуская пленников, Се Лянь понемногу успокаивал расстроенные чувства. Принц, воспользовавшись минуткой, обратился к Хуа Чэну:       — Кстати, Сань Лан, я хотел спросить у тебя кое о чём.       — О чём?       — Как ты узнал, что это Ци Жун из тени руководил инцидентом на Пиру Чистого Золота?       Поначалу принц недоумевал, для чего Хуа Чэн привёл их с Лан Цяньцю в логово Лазурного Демона, теперь же всё понял. Хуа Чэн добивался, чтобы Лан Цяньцю сам услышал из уст Ци Жуна правду о случившемся.       — О том, что я и есть Фан Синь, Ци Жун не знал. А если бы узнал, привязался бы ко мне ещё тогда. Позднее мне стало известно, что бывший императорский дом Сяньлэ в тайне совершил немало диверсий, но я не представлял, что за всем этим стоит Ци Жун. Как тебе удалось прознать об этом? И как давно ты знал?       — Недавно. — Хуа Чэн шёл бок о бок с принцем, заведя руки за спину. — Мне несколько раз приходилось иметь дело с Ци Жуном, поэтому нужно было узнать всю его подноготную. Так я выяснил, что при жизни он принадлежал к народу Сяньлэ и всей душой ненавидел Юнъань. Кроме того, имеет обыкновение умышленно сеять раздоры, подстрекать к ссорам и создавать конфликты. Он стоял во главе нескольких крупных покушений на императорскую семью государства Юнъань, но каждый раз тщательно скрывал свою личность.       Се Лянь покачал головой:       — Так значит, он давно ступил на кривую дорожку. Ему повезло, что он скрывался. Если бы чиновники Верхних Небес узнали, что он вмешивается в дела простых смертных, давно привлекли бы его к ответу.       — Случившееся на Пиру Чистого Золота весьма соответствовало той манере, в которой привык действовать Ци Жун. Поэтому я всё время считал его закулисным кукловодом, а советника Фан Синя — его приспешником. Но когда Лан Цяньцю в чертогах Верхних Небес опознал тебя как Фан Синя, я понял, что Фан Синь и Ци Жун просто не могли быть заодно.       Шаги Се Ляня замедлились. Очевидно ведь, что Хуа Чэн тогда не присутствовал в Небесных чертогах, но при этом прекрасно осведомлён, что произошло во дворце Шэньу. Но и это ещё не всё — ему известно о кровной связи между Се Лянем и Ци Жуном, а также о случившихся между ними размолвках.       Хуа Чэн продолжал:       — Однако я по-прежнему склонялся к версии, что за всем этим стоит именно Ци Жун, по крайней мере, он начал действовать первым. Когда на трон взошёл отец Лан Цяньцю, жизнь простых людей, выходцев из Сяньлэ, заметно изменилась к лучшему, они уже не хотели столь сильно, как раньше, отомстить мятежникам и возродить государство. Единственные, кто ещё мог вспомнить об этом — потомки императорского рода Сяньлэ. На тот момент такой человек остался лишь один, и это был князь Аньлэ. И если Ци Жун собирался использовать кого-то для разжигания переворота, выбор непременно пал на этого юношу. Но обстоятельства сложились столь удачно, что вскоре после Пира Чистого Золота Аньлэ скоропостижно скончался от болезни. Вот только до этого никогда и ничем не болел, разве не очевидное несовпадение?       Се Лянь кивнул. Хуа Чэн продолжил:       — Поэтому намного вероятнее, что он был убит, и к тому же причина убийства связана с Пиром Чистого Золота. Вначале под подозрение попали члены императорского дома Юнъань. Однако если бы это совершили они, то следом пострадали бы и остатки народа Сяньлэ, чего не произошло, значит предположение неверное. Перебрав все варианты, я пришёл к выводу, который мы имеем сейчас.       Се Лянь улыбнулся и со вздохом произнёс:       — Имея так мало подсказок, ты всё же смог догадаться о картине в целом.       — Это было несложно. Для начала нужно было лишь хорошо узнать причастных к делу людей, только и всего.       — И в этом ты преуспел. Вот только… в твоих рассуждениях имеется одно важное условие, которое мне не совсем ясно.       — Какое?       — Откуда ты знал, что это Ци Жун начал действовать первым на Пиру Чистого Золота?       — Я не знал, что это наверняка сделал он. Я был уверен лишь в том, что ты не мог.       Услышав эти слова, Се Лянь стёр улыбку с лица. Помолчав, он спросил:       — Почему?       — Если бы ты, признав вину, высказал иную причину, тогда я, возможно, поверил бы в твою причастность. Но государь Юнъаня был добросовестным правителем, который пользовался всенародным одобрением, а Лан Цяньцю сказал, что ты объяснил ему свой поступок тем, что «не мог видеть их сидящими на троне». И это действительно те слова, которые мог сказать человек, желающий захватить власть. Но в твоих устах они звучат как неуклюжая попытка очернить себя.       Услышав фразу «очернить себя», Се Лянь беззвучно усмехнулся и спросил:       — Очернить себя? Но ты не допускаешь возможности, что я на самом деле так думал? Что в глубине моей души тоже скрывалась малая толика ненависти?       — Пускай ты так думал, и что с того? Ты бы всё равно так не поступил.       Се Лянь плотно сомкнул губы. Лишь спустя какое-то время он снова заговорил:       — Сань Лан, если честно, я совсем не такой, каким ты меня представляешь. Ты… — он закрыл глаза и покачал головой, словно не знал, стоит ли продолжать.       Хуа Чэн сказал:       — Говори, ничего страшного.       Помявшись, Се Лянь всё-таки продолжил:       — Я считаю, что в этой жизни не стоит лелеять слишком больших надежд по отношению к кому бы то ни было.       От Хуа Чэна послышалось короткое «О», затем он добавил:       — И что же в твоём понимании означает «лелеять слишком большие надежды»?       Се Лянь ответил:       — Людям не нужно слишком идеализировать кого-то. Если за всю жизнь они ни разу не пересекутся и будут лишь издали смотреть на призрачную тень, то ничего страшного. Но что если они познакомятся, станут постепенно узнавать друг друга, и рано или поздно настанет день, когда станет ясно — этот человек совсем не такой, каким они его представляли, а, может, и вовсе противоположный идеалу? Тогда их постигнет жестокое разочарование.       Хуа Чэн возразил:       — Вовсе не обязательно. Разочаруется кто-то или нет, меня это не заботит. Но для некоторых одно существование этого человека уже само по себе является надеждой.       И хотя он вовсе не уточнил, кто эти «некоторые», и о чьём существовании идёт речь, да и тон его голоса звучал совершенно спокойно, будто он говорил о чём-то незначительном, сердце Се Ляня, тем не менее, вдруг воспарило лёгким облаком.       Он остановился и долго не мог выговорить ни слова. Спустя время принц вдруг спросил:       — Сань Лан, кто ты такой?       Хуа Чэн тоже остановился, обернулся и посмотрел на него. Се Лянь встретился с ним взглядом и серьёзно произнёс:       — Ты знаешь, кто такой Ци Жун, выяснил всю его подноготную. Тебе известно, кто я, поскольку смог нарисовать картину Наследного принца под маской Бога. Ты видишь меня насквозь. Ты знаешь очень многое. И возможно, даже больше.       Хуа Чэн приподнял брови.       — Разве я не всегда знал очень многое?       Се Лянь покачал головой.       — Это другое.       Он пристроил ладонь левой руки под локоть правой, а правой рукой потёр подбородок, чуть призадумавшись, затем произнёс:       — Мне всё время кажется, что ты мой старый друг. Который знал меня, должно быть, с давних пор. Возможно, во времена моего первого вознесения… нет, возможно, даже раньше. Но… я правда не помню, чтобы когда-либо встречал такого человека, как ты.       Встретив такого как Хуа Чэн лишь однажды, наверняка больше никогда его не забудешь. И Се Лянь не припоминал, чтобы бился головой до потери памяти. Так что если уж они были знакомы, то не существовало причин, по которым принц мог не запомнить этого.       Се Лянь внимательно посмотрел на Хуа Чэна и, несколько озадаченный, спросил:       — Так кто же ты? Я знал тебя раньше?       Хуа Чэн ничего не ответил, лишь мягко улыбнулся. И до Се Ляня немедленно дошло, что задавать подобные вопросы — верх неприличия.       Настоящее имя демона обыкновенно хранилось в строжайшем секрете, и кроме сумасшедших, подобно Ци Жуну, которых нельзя было оценивать с точки зрения общепринятых норм, разве кто-то стал бы без веской на то причины сообщать его посторонним людям?       Се Лянь поспешно исправился:       — Прости, не обращай внимания, я просто спросил, не подумав. Тебе не обязательно отвечать мне, да и неважно вовсе, кто ты такой.       Они замолчали, и в этой тишине, среди холодного камня и отзвуков недавней бури, каждый думал о своём. Где-то в глубине пещер ещё слышались приглушённые голоса освобождённых пленников, эхом отражающиеся от стен, но здесь, в этом укромном закутке, время словно замерло. Хуа Чэн же, воспользовавшись паузой, бросил взгляд в темноту бокового прохода. Там, в лабиринте пещер, сейчас находилась Циньюй — освобождала пленных, которых Ци Жун держал для своих чудовищных трапез. Она не слышала их разговора — слишком далеко, слишком много каменных стен разделяло их, — но Хуа Чэн знал, что она скоро вернётся. Эта женщина не из тех, кто надолго исчезает из поля зрения.       — Гэгэ, — тихо сказал он, поворачиваясь к принцу. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая, напряжённая нота, которая появлялась, когда речь заходила о действительно важных вещах. — Ты заметил реакцию Циньюй на Ци Жуна?       Се Лянь кивнул. Его лицо, освещённое тусклым светом, пробивающимся сквозь трещины в сводах, стало серьёзным — таким серьёзным, что морщинка между бровей обозначилась резче обычного.       — Она едва не сорвалась. Я ещё не видел её такой. — Он помолчал, вспоминая тот ледяной ужас, что исходил от лисицы, когда она смотрела на изуродованное лицо Ци Жуна. — Особенно в тот момент, когда маска с него спала. Циньюй словно увидела заклятого врага. — Се Лянь покачал головой, и в этом движении была усталость человека, привыкшего сталкиваться с чужими тайнами. — Там была личная боль. Очень старая и очень глубокая.       — Именно, — Хуа Чэн скрестил руки на груди. — Я хочу знать, что ей известно. И можно ли ей доверять. Она женщина, которая любит пускать пыль в глаза, заигрывать, флиртовать, притворяться легкомысленной. Но под этой маской — сталь. И сегодня мы увидели проблеск того, что скрыто подо льдом.       Се Лянь внимательно посмотрел на него. В этом взгляде не было подозрения — только желание понять.       — Ты думаешь, она опасна?       — Я думаю, она очень опасна, — спокойно ответил Хуа Чэн. — Но не в том смысле, в каком мы обычно опасаемся врагов. Её внезапная активность сегодня, её появление здесь, её интерес к нам… это всё связано с жемчужиной. Той самой, что у меня. — Он помолчал, и его рука на мгновение потянулась к груди, где под алыми одеждами лежал артефакт. — Так что не обращай на неё слишком много внимания, гэгэ. У неё свои цели, и они не обязательно совпадают с нашими.       Се Лянь задумался, вспомнив слова Циньюй о мальчике. О той тоске, что проступила сквозь ледяную маску, когда она говорила о том, что оказалась не нужна. Эти слова не вязались с образом хитрой, расчётливой интриганки. Или вязались, но как-то иначе — сложнее, глубже.       — А эту жемчужину… — осторожно спросил принц, чувствуя, что ступает на зыбкую почву, — тебе правда отдала лисица?       Хуа Чэн замер. На мгновение его лицо стало отсутствующим, взгляд ушёл куда-то внутрь, в те глубины памяти, куда он редко позволял себе заглядывать. Восемьсот лет, проведённых в ярости и борьбе, стёрли многие лица, многие имена. Но не это. Не её. Перед его внутренним взором всплыл образ тёплая ладонь, тихий голос: «Возьми на удачу». И маленький, холодный камешек, который он сжимал в кулаке, уходя.       Се Лянь, увидев эту задумчивость — такую редкую, такую непривычную на лице всегда уверенного, всегда контролирующего ситуацию демона, — поспешно заговорил:       — Прости, я не хотел лезть в личное. Забудь, это неважно.       — Нет, — голос Хуа Чэна прозвучал тихо, но твёрдо, как удар колокола в ночной тишине. — Это важно.       Хуа Чэн помолчал, собираясь с мыслями. Слова давались с трудом — не потому, что он не хотел говорить, а потому, что слишком долго эти воспоминания были его личной, неприкосновенной территорией.       — Жемчужину мне дала одна женщина. Лисица. Очень давно. Когда я был… когда я был ещё смертным мальчишкой. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я думал, она просто хотела, чтобы я о ней не забывал. И я не забыл. Но только спустя сотни лет понял, что это была не просто побрякушка. Это было её «сердце».       Се Лянь смотрел на него с новым, глубоким пониманием.       — И ты не знаешь, что с ней стало?       — Она исчезла. — Хуа Чэн покачал головой, и в этом жесте было столько вековой усталости, сколько он редко позволял себе показывать. — Я искал. Долго. Но не нашёл. А потом, спустя столетия, объявилась эта, которая ищет жемчужину.       Он снова усмехнулся, на этот раз возвращая привычную иронию.       — Лисы, знаешь ли, народец хитрый. Иногда они обманывают своих же, чтобы получить больше силы, заполучить чужие жемчужины. Такие истории я слышал. — Хуа Чэн помолчал, и его взгляд стал острым. — Однако, кажется, у госпожи Бай другие планы на неё.       Хуа Чэн перевёл взгляд на Се Ляня, и в этом взгляде читалась та особенная настороженность, с которой он относился ко всему, что могло коснуться принца.       — Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью. Но и слишком много вопросов, чтобы быть уверенным. Так что, гэгэ, — он чуть наклонил голову, и в его голосе проскользнула привычная насмешливость, — держись от неё подальше. По крайней мере, пока я не пойму, что она задумала.       Они замолчали, и в этой тишине из темноты бокового прохода донёсся лёгкий, насмешливый голос, от которого у Хуа Чэна чуть дёрнулся уголок губ:       — Меня, значит, решили обсудить?       Из тени выступила Бай Циньюй. Она стояла, подбоченившись, с той самой привычной, лисьей улыбкой на губах, но в её янтарных глазах горел странный, опасный огонь. Одежда её была в пыли, волосы слегка растрепались, но сама она выглядела такой же безупречной, как и всегда.       — Надеюсь, я не помешала, — добавила Циньюй, приближаясь к ним и останавливаясь в нескольких шагах. Её взгляд скользнул по лицу Хуа Чэна, задержался на мгновение дольше, чем следовало, затем переметнулся на Се Ляня. — Просто хотела сообщить: с пленными всё в порядке. Там их больше двух дюжин, все живые, хоть и напуганные до полусмерти, но уже свободные.       Она сделала паузу, давая словам осесть, и добавила, чуть склонив голову:       — Но, кажется, есть ко мне вопросы? — её голос звучал мягко, почти мурлыкающе, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Чего ж стесняться? Если что-то волнует, спрашивайте. Не обещаю, что отвечу, но послушать интересно.       Се Лянь переглянулся с Хуа Чэном. В этом коротком, почти неуловимом обмене взглядами было всё: и предупреждение, и вопрос, и общее решение — рискнуть. Затем принц шагнул вперёд.       — Циньюй, — начал он осторожно, подбирая слова с той особенной, врождённой деликатностью, которая не оставляла его даже в самые тяжёлые моменты. — Твоя реакция на Ци Жуна… она была очень личной. Ты говорила о мальчике, о котором заботилась. О том, что не смогла его защитить.       Улыбка на лице Циньюй стала чуть менее игривой, более задумчивой. Она опустила взгляд, и в этом простом жесте вдруг проступило что-то почти уязвимое — или мастерски сыгранное. Грань между правдой и притворством в такие моменты стиралась даже для неё самой.       — Ты хочешь знать, что меня связывает с Ци Жуном, принц? — тихо спросила лисица. — Хорошо. Я расскажу.       «Идеальный момент, — пронеслось в её голове, пока лисица делала глубокий вдох, готовясь к самому важному акту этой затянувшейся пьесы. — Они на крючке. Оба.Теперь — главный акт.»       — Но это будет не просто ответ, — добавила Циньюй, поднимая взгляд и встречаясь с ними глазами. В её янтарных зрачках плясали отблески тусклого света. — Это будет история. Почти сказка. А вы уж сами решайте, что в ней правда, а что — ложь.       Циньюй сделала паузу — театральную, выверенную до секунды, — и начала говорить. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая, певучая интонация, с какой рассказывают древние предания у очага, когда за окнами воет ветер, а внутри тепло и безопасно.       — Жила-была одна лисица. Не простая с восемью хвостами, в которых текла сила льда. Она была одна. Очень долго была одна. — Она позволила себе короткую, горькую усмешку. — Ледяным лисам вообще тяжело сходиться с другими. Слишком холодные. Слишком опасные. Слишком… не такие. Но у неё было одно правило: она никогда не проходила мимо тех, кто слабее. Не из доброты — из принципа. Мир и так слишком жесток к беззащитным.       Она перевела дыхание, и в этом движении было что-то такое искреннее, что даже сама Циньюй на мгновение забыла, что играет. Впрочем, разве это была игра? Правда, приправленная ложью, — всё равно остаётся правдой.       — Однажды её странствия занесли в одно богатое, шумное королевство. Она остановилась там на несколько дней — по своим делам, неважно. И в один из вечеров, блуждая по тёмным окраинам, она наткнулась на мальчишку. Он лежал в грязном переулке, избитый, окровавленный, едва дышащий. Кто-то постарался на славу — видно, знатный господин решил проучить наглеца.       Се Лянь вздрогнул. Циньюй заметила это, но не подала виду.       — Лисица не стала задавать вопросов. Она подобрала его, отнесла в своё временное жилище. Раны обработала, напоила отваром, укрыла потеплее. Мальчишка был напуган до полусмерти — не столько болью, сколько тем, что кто-то вообще обратил на него внимание. Он смотрел на неё глазами загнанного зверька и молчал. Она не настаивала. Не лезла с расспросами. Просто делала то, что считала нужным.       Она сделала паузу, давая словам осесть.       — Несколько дней он прожил под её присмотром. Начал понемногу оттаивать, даже улыбаться пробовал — неумело, криво, но пробовал. А потом… — Циньюй развела руками с лёгкой, почти небрежной грустью. — Потом он увидел то, чего не должен был видеть. Уши. Хвосты. Истинную суть. Испугался так, что даже не попрощался — просто сбежал, едва зажили раны.       — Я не виню его, — усмехнулась она горько, но без надрыва. — Для обычного ребёнка встреча с не-человеком — потрясение. А у меня были дела в том королевстве, я не могла бросить всё и бежать за ним. Да и не стала бы. Если хочет уйти — пусть уходит.       Се Лянь слушал, и на его лице отражалось сложное чувство — смесь сочувствия и недоумения. Что-то в этой истории цепляло его, будило смутные воспоминания. Но он молчал, давая ей говорить.       — Но тот, кто его избил, — продолжила Циньюй, и в её голосе впервые зазвучала сталь, — тот человек остался безнаказанным. И лисица… она не умела прощать таких вещей. Слабых обижать легко. А платить за это должен каждый.       Она помолчала, собираясь с мыслями, и в её янтарных глазах мелькнуло что-то далёкое, почти забытое.       — Она оставалась в том королевстве ещё несколько дней. Не ради мальчишки — он уже сбежал, и след его простыл. Ради той самой справедливости, в которую она, глупая, ещё верила. Выследила того господина. Узнала, что он — двоюродный брат самого принца.       Её пальцы на мгновение сжались в кулак, будто вспоминая то ощущение.       — Когда подвернулся случай, она вырвала его сердце. Собственными когтями. — Голос её оставался ровным, но в нём звенела та особая, ледяная ненависть, которую не подделать. — Думала, что всё кончено. Что он мёртв. Она была так уверена…       Голос дрогнул, обнажая искреннюю, живую боль, которая копилась веками. Это была не просто игра.       — Но он не умер. Точнее, умер, но его злоба оказалась сильнее смерти. Из малейшей крупицы, из осколка ненависти смог появиться снова. И этим человеком был именно он — Ци Жун.       Она произнесла это имя с такой гадливостью, будто выплёвывала яд. И в этом не было ни капли притворства.       — А мальчишка… — Циньюй перевела взгляд куда-то в сторону, на стену пещеры, где плясали тени от тусклого света. — Я не знаю, что с ним стало. Может, выжил. Может, нет. Таких, как он, много — потерянных, испуганных, никому не нужных. Я не богиня, чтобы спасать всех.       Циньюй снова усмехнулась, и на этот раз в уголках её глаз действительно дрогнуло что-то похожее на тепло. Воспоминание — даже сквозь толщу лет и слои ледяной брони — оставалось тёплым. И это было опасно. Она знала это, но не могла остановиться.       Хуа Чэн стоял неподвижно, как каменное изваяние. Его лицо было бесстрастно, но внутри него бушевало совсем иное — не то потрясение, которого она, возможно, ждала. Холодный, аналитический ум Князя Демонов работал с предельной ясностью, раскладывая её рассказ на составляющие.       «Слишком гладко, — отметил он про себя. — Слишком правильные детали. Слишком удобные паузы…»       Он уловил это сразу — ту едва заметную фальшь, с которой опытный рассказчик меняет акценты, уводит внимание, подменяет одно другим. История балансировала на грани правды и вымысла, и Хуа Чэн, привыкший за столетия распутывать чужие интриги, чувствовал этот диссонанс каждой клеткой.       «Мальчишка, которого она нашла, испугался и сбежал. А она, стало быть, просто пошла дальше по своим делам. Удобно. Очень удобно.»       Но где-то глубоко внутри, там, где жемчужина у его груди пульсировала теплом, шевелилось другое чувство. Нелогичное. Упрямое. Оно цеплялось за обрывки — запах рисового сорбета, холодную ладонь на лбу в горячечном бреду, шёпот: «Молчи, лисёныш». И этот шёпот не вписывался в её аккуратную, причёсанную историю.       «Если она лжёт — зачем тогда эта дрожь в голосе? Зачем этот взгляд, когда она говорила о мальчишке? Или я просто хочу увидеть то, чего нет?»       Се Лянь слушал, и на его лице отражалось сложное чувство — смесь сочувствия и смутного, почти неуловимого сомнения. Его кулаки невольно сжимались, когда она говорила о мальчике и повозке, но где-то на задворках сознания шевелился вопрос.       «Слишком личная боль для случайно встреченного мальчишки, — подумал он, глядя на неё. — Она говорит о нём так, будто… будто он был для неё больше, чем просто найдёныш на несколько дней. Но если он сбежал, если она его не искала — откуда такая горечь?»       Он вспомнил свою собственную историю. Того мальчика с чёрными глазами, которого они с Му Цином и Фэн Синем отбили от кареты. Который смотрел на них с такой пустотой, что у самого Се Ляня сердце сжималось. Который сбежал с горы Тайцан той же ночью, и след его простыл.       Совпадение? Или…       Он поймал себя на том, что слишком пристально разглядывает Хуа Чэна. Но демон был непроницаем, как всегда.       Хуа Чэн, тем временем, продолжал сверлить Циньюй взглядом. Её история заронила в нём не уверенность, а новые сомнения. Слишком многое не сходилось. Но одно он знал точно: жемчужина у его груди не врала. Она тянулась к этой женщине, пульсировала теплом, и это тепло было единственным, чему он мог доверять в этом месте полной лжи и полуправды.       Циньюй, закончив рассказ, перевела дыхание и подняла на них взгляд. В её янтарных глазах мелькнуло что-то — торжество? облегчение? страх? — и исчезло, спрятанное под привычной маской.       — Вот такая история, — сказала она тихо. — Теперь вы знаете не меньше моего.       «Сработало? — пронеслось в её голове, пока она наблюдала за их лицами. — Принц растроган, это точно. Но демон… демон смотрит слишком пристально. Слишком изучающе. Он что-то заподозрил?»       Циньюй не могла прочитать его мысли, но чувствовала этот взгляд — тяжёлый, пронизывающий, будто он пытался заглянуть ей в душу сквозь все маски и иллюзии.       «Пусть смотрит, — решила она. — Главное, что он проглотил наживку. Теперь осталось только ждать.»       Но где-то в самой глубине, там, куда не доставал даже её собственный расчёт, шевельнулось что-то тёплое и болезненное. Потому что история была правдой. Хоть и изменённой до неузнаваемости, перекроенной, как старое платье на новый лад, — но правдой. И эта правда, вырвавшись наружу помимо воли, сделала её уязвимой так, как не делали никакие враги.       Лисица отвернулась, делая вид, что рассматривает стены пещеры — причудливые наплывы камня, блеск влаги в тусклом свете. Что угодно, лишь бы скрыть дрожь в руках, которую она не могла унять.       Се Лянь, поглощённый историей, не заметил этой дрожи. Да и откуда? Он смотрел на Циньюй с сочувствием, но где-то на задворках сознания уже зарождалось сомнение. «Слишком личная боль для чужого мальчишки, — повторил он про себя. — Что-то здесь не так.»       Но спрашивать не стал. Не сейчас.       Циньюй, уловив этот взгляд краем глаза, плавно перевела тему, не желая задерживаться на столь личных откровениях дольше необходимого. Слишком опасно. Слишком легко проговориться. Она снова стала той, кем привыкла быть — чуть насмешливой, отстранённой, с лёгкой улыбкой на губах, за которой ничего не прочитаешь.       — Что ж, полагаю, этот юный принц теперь позаботится о том, чтобы от Ци Жуна не осталось даже праха, — произнесла она, кивнув в сторону, где недавно скрылся Лан Цяньцю. Голос её звучал легко, почти небрежно, но в этой лёгкости чувствовалась та же сталь, что и во всём её облике. — Ты уж прости, Ваше Высочество, может он и твой родственник, но слишком многим он подпортил жизнь. И моей в том числе. Так что пусть горит в аду — своём или чужом, мне без разницы.       Прощение не входило в список её добродетелей. Никогда не входило. И после сегодняшней ночи не войдёт тем более.       Хуа Чэн молчал. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, и не мог вымолвить ни слова. Потому что если бы он открыл рот, из него вырвалось бы всё — слишком много всего. Слишком много лет. Слишком много вопросов. Слишком много невысказанного, что копилось в нём все эти столетия.       Вместо этого Хуа Чэн просто смотрел на неё. И в его взгляде, впервые за весь вечер, не было ни игры, ни расчёта, ни скрытых угроз. Было только одно — смятение. Такое глубокое, такое всепоглощающее, что даже он сам не мог в нём разобраться.       «Это она, — билось в сознании. — Та самая. Лин Фэй.»       Но слова… слова не совпадали. В её истории мальчишка испугался и сбежал. А он знал другое. Помнил, как остался, не испугался. Как она кормила его рисовым сорбетом и учила заваривать чай. Как укрывала хвостом холодными ночами. Как он уходил сам — не от страха, а за принцем. И как хотел вернуться.       «Почему она говорит иначе? Зачем меняет детали?»       Жемчужина у груди пульсировала жаром, кричала, рвалась наружу. Но разум отказывался принимать эту правду. Слишком много несостыковок. Слишком много лжи, переплетённой с истиной.       «Она не узнаёт меня, — понял он вдруг с ледяной ясностью. — Она вообще не знает, что тот мальчик — это я. Для неё это просто история о ком-то потерянном.»       И от этого осознания внутри разверзлась пропасть. Пустота, в которую проваливались все его надежды на простое, ясное узнавание.       Циньюй заметила его состояние. Этот демон, всегда такой уверенный, такой непроницаемый, вдруг ушёл в себя так глубоко, что даже ей, привыкшей читать людей по едва уловимым движениям, стало как-то не по себе. Его молчание было слишком тяжёлым, слишком наполненным.       Она не могла понять, что происходит за этой каменной маской. Но что-то явно шло не по плану.       Лисица попыталась разрядить обстановку привычным оружием — шуткой, лёгкой, почти невесомой, как первый снег. То, что всегда срабатывало.       — Ну надо же, — усмехнулась Циньюй, склоняя голову набок и вновь надевая маску той самой игривой лисицы, которой привыкла быть на людях. Маску, ставшую второй кожей. — Собиратель Цветов настолько изумлён, что кто-то вроде меня может проявлять… скажем так, не только холодный расчёт?       Она сделала паузу, тщательно подбирая слова, чтобы обойти опасную тему «доброты» — этого проклятого понятия, от которого у неё самой всё переворачивалось внутри, — но оставить намёк на человечность. На то, что подо льдом ещё теплится жизнь.       — Знаешь, я может и в стихии льда, но не настолько отморожена, чтобы хотя бы не видеть пользу от тех, кого могла бы… приютить.       Циньюй повела плечом, изображая небрежность — тот самый, особенный жест, которым она всегда завершала неудобные разговоры, словно стряхивала с себя лишнее.       Хуа Чэн замер.       Он помнил это движение. Помнил до мельчайшей дрожи — как она точно так же повела плечом, когда он впервые спросил, почему она не прогоняет его. Как отворачивалась к окну, делая вид, что занята травами, а он видел этот жест и понимал: она смущена. Она не хочет говорить, но и не прогоняет. Восемьсот лет. Восемьсот лет он не видел этого движения. И вот сейчас, в этой сырой пещере, среди запаха крови и магии, оно ударило его наотмашь, выбивая почву из-под ног.       В её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое. То, что она не позволяла себе показывать веками. А он смотрел и не верил, что видит это снова.       — Дурная привычка у меня такая, — добавила лисица с лёгкой, самокритичной усмешкой. — Брошенных щенков подбирать и в Снежный Город тащить. Лю Син, например, был именно таким — брошенный, злой, никому не нужный полукровка из публичного дома. А теперь, — она развела руками, — управляющий лучшим заведением в Призрачном Городе. Хэй Фэн — тоже откуда-то из подворотни. Вышколен, предан, молчалив. Идеальный воин.       Циньюй говорила о них с той особенной, тёплой гордостью, с какой говорят о выращенных детях, хотя ни один из них не был ей ребёнком. Они были её стаей. Её семьёй.       Хуа Чэн слушал, и каждое слово отзывалось в нём глухой, ноющей болью.       Она говорила о Лю Сине и Хэй Фэне с теплом, которого он сам ждал восемьсот лет. Говорила так, будто они — её семья. Те, кто остался. А он… он в её рассказе оказался просто испуганным мальчишкой, который сбежал, едва зажили раны. Одним из многих. Потерянным, забытым, не стоящим того, чтобы его искали.       — Так что, Повелитель, не смотри на меня так, будто я только что с неба упала. Ледяная Госпожа — это всего лишь роль. А за ней… — Циньюй запнулась, но быстро нашлась: — За ней просто старая лиса, которая за восемьсот лет научилась одному: иногда самые верные союзники вырастают из тех, кого мир списал со счетов.       Она перевела взгляд на Се Ляня, и в этом взгляде было что-то новое — не оценка, не расчёт, а простое человеческое (или лисье?) тепло.       — Ты, принц, тоже из таких, — тихо сказала Циньюй. — Тебя мир списывал не раз. Но ты всё равно здесь. И рядом с тобой те, кто готов горы свернуть. — Она кивнула в сторону Хуа Чэна. — Это дорогого стоит. Цени.       Хуа Чэн смотрел на неё и чувствовал, как внутри разверзается пропасть. Она не знала. Совсем не знала. Для неё он был просто демоном, просто Хуа Чэном — опасным, непредсказуемым, чужим. А тот мальчишка, которого она помнила, остался в прошлом, засыпанный пеплом войны и лжи.       Слова застревали в горле. Если бы он заговорил, пришлось бы объяснять всё. Признать, что он слушал её ложь и позволил ей лгать. Что не узнал её раньше. Что жемчужина, которую он хранил у сердца все эти годы, кричала ему правду, а он не слышал, потому что слишком привык не доверять никому.       Вместо этого он сделал то единственное, что мог — шагнул вперёд и, не говоря ни слова, протянул руку и коснулся её лица.       Кончиками пальцев. Легко-легко, будто боялся, что она растает или рассыплется снежной пылью. Будто хотел убедиться, что она настоящая. Что та, кого он помнил, действительно стоит перед ним.       Кожа была прохладной — такой же, как тогда. И в этом прикосновении, через толщу лет, вдруг вспыхнуло всё: запах рисового сорбета, тепло её хвоста холодной ночью, шёпот: «Молчи, лисёныш».       Его пальцы дрожали.       Это длилось всего мгновение. Он коснулся её скулы — и замер, не в силах пошевелиться, не в силах отнять руку, не в силах сделать ничего, кроме как смотреть в эти янтарные глаза, которые снились ему все восемьсот лет.       Циньюй замерла.       Это прикосновение — такое неожиданное, такое… нежное — выбило её из колеи сильнее, чем любая битва. Она смотрела на Хуа Чэна, и в её глазах, обычно таких ясных и холодных, плескалась растерянность.       — Хуа Чэн? — тихо спросила она, и в её голосе не было ни следа привычной игривости. Только недоумение. Только вопрос, на который у неё не было ответа.       Он не ответил.       Просто убрал руку — медленно, будто через силу — и отступил на шаг, снова становясь тем самым непроницаемым Князем Демонов. Но в его глазах, в самой глубине, горел огонь, который невозможно было погасить. Огонь, в котором смешались узнавание, боль и горькое понимание.       «Она не узнаёт меня. Для неё я просто демон. Просто Хуа Чэн. Не тот мальчишка. И её история — ложь. Но почему? Зачем ей прятать правду?»       Се Лянь, наблюдавший эту сцену, чувствовал себя лишним. Он не понимал, что происходит между ними, но чувствовал — происходит нечто важное. Нечто, что меняет всё. И в этом «нечто» было столько боли, что ему стало не по себе.       — Нам пора, — хрипло сказал Хуа Чэн, обращаясь к принцу. Голос его звучал глухо, сдавленно. — Здесь больше нечего делать.       Он развернулся и пошёл к выходу из пещеры, не оглядываясь. Каждый шаг давался с трудом — будто невидимые цепи тянули его назад, к ней, к ответам, которых он пока не мог получить.       Се Лянь, помедлив мгновение, последовал за ним.       Циньюй кивнула, принимая его уход. Внутри неё всё бурлило от странного, необъяснимого смятения.       Поведение Хуа Чэна сбивало её с толку. Этот внезапный уход в себя, этот тяжёлый взгляд, полный того, чему она не могла подобрать названия, это прикосновение — такое нежное, такое… знакомое.       «Слишком личная реакция для простой истории о случайном мальчишке, — подумала она, и мысль эта была острой, как лезвие. — Он что-то знает. Или думает, что знает.»       Циньюй не понимала, что происходит, но чувствовала: что-то изменилось. Что-то важное ускользало от её понимания, утекало сквозь пальцы, как вода. И это «что-то» пугало её сильнее, чем что бы то ни было.       Они двинулись по извилистым тоннелям логова Лазурного Демона, направляясь к выходу. Тишина нарушалась лишь звуком их шагов да редким капанием воды где-то в глубине пещер. Каждый шаг уводил их прочь от этой странной, полной тайн ночи, но каждый из троих знал: то, что произошло здесь, останется с ними навсегда.       Хуа Чэн шёл впереди, его алая фигура маяком разрезала полумрак. Он не оборачивался. Не мог. Потому что если бы он обернулся, то увидел бы её — ту, что искал восемьсот лет, сам не зная об этом.       Се Лянь шёл следом, погружённый в свои мысли. Он думал о Лан Цяньцю, о Ци Жуне, о странной связи между демоном и лисицей, которую только что увидел. И о том, как же сложно устроен этот мир, где даже вечная мерзлота может хранить тепло.       А Циньюй замыкала шествие, и её янтарные глаза не отрывались от алой спины впереди. В её груди, там, где когда-то билось живое сердце, пульсировало что-то давно забытое. Что-то, чему она не смела дать имя.       И тут из бокового тоннеля донеслись сначала шум, а затем звонкий, самоуверенный голос, эхом разнесшийся по каменным сводам:       — Я же говорил, что в женском обличии не только магические силы прибавляются, но и везения намного больше! А вы не позволяли мне перевоплотиться. Ну что, теперь поверили? На этот раз кости бросились как надо!       Голос принадлежал Ши Цинсюаню. У Се Ляня вырвалось:       — Ваше Превосходительство!       И в самом деле, из тоннеля на зов выпорхнула, словно мотылёк, заклинательница в белых одеяниях. Увидев Се Ляня, она с горящими глазами воскликнула:       — Нашёлся, Его Высочество наследный принц здесь!       Бай Циньюй стояла, прислонившись плечом к шершавой стене, скрестив руки на груди, — само воплощение ленивой грации. Но её взгляд, острый и холодный мгновенно оценил фигуру Ши Цинсюаня. Лёгкая, порхающая походка, сияющий веер в руке, отсутствие немедленной угрозы. Всё это было отмечено, классифицировано и отложено в памяти за долю секунды. Её губы чуть тронула тень чего-то, похожего на презрение к такой показной, почти театральной яркости.       Однако стоило Ши Цинсюаню увидеть Хуа Чэна рядом с Се Лянем, выражение её лица мгновенно переменилось. Заклинательница отскочила назад и выставила перед собой Веер Повелителя Ветров. Её взгляд, скользнув дальше, упал на Бай Циньюй, и в нём мелькнуло не просто удивление — настороженность.       Циньюй почувствовала, как воздух вокруг неё слегка дрогнул. Её собственные призрачные уши рефлекторно навострились, улавливая малейшее изменение в потоках ци. А за спиной, с лёгким, едва уловимым шелестом, появились призрачные очертания восьми хвостов — они вздыбились, готовые к атаке, повинуясь древнему инстинкту хищницы, почуявшей потенциальную угрозу. Лицо её осталось бесстрастным, но тело уже было наготове.       Се Лянь ещё ничего не успел сказать, когда из тоннеля раздался ещё один, мужской, голос:       — Нашёлся? Что с ним?       Послышались тяжёлые, уверенные шаги, и следом показался хозяин голоса. Это был Фэн Синь. В левой руке он держал длинный лук чёрного цвета, от которого веяло древней, смертоносной силой. При одном взгляде на Хуа Чэна он немедля вскинул оружие и натянул серебристо-белую тетиву, приготовившись в любой момент стрелять.       Хуа Чэн, вместо какой-либо оценки происходящему, прыснул со смеху. Короткий, почти презрительный смешок, который в тишине прозвучал особенно вызывающе.       Се Лянь же поспешно проговорил:       — Давайте решим всё словами, уберите оружие.       На узкой дорожке в логове Лазурного Демона встретились пятеро. Теперь они стояли друг напротив друга, разделённые лишь несколькими шагами каменного пола. Фэн Синь натянул лук до отказа — тонкий луч божественного сияния в его правой руке превратился в оперённую стрелу, которая нацелилась на Хуа Чэна. Но краем глаза генерал заметил и женщину рядом с демоном. Женщину, от которой исходил такой холод, что даже камни, казалось, покрывались невидимым инеем. Женщину с призрачными лисьими ушами и восемью полупрозрачными хвостами, колышущимися за спиной, как грозное знамя.       Он не знал, кто из них опаснее.       Фэн Синь заговорил первым, голос его звучал угрожающе и непоколебимо:       — Ваше Высочество, подойдите сюда. Сейчас же.       Се Лянь, побоявшись, что он в самом деле спустит тетиву, в мгновение ока очутился перед Хуа Чэном. Но принц совершенно не ожидал, что Хуа Чэн схватит его сзади и затащит к себе за спину — жест собственнический, защищающий и недвусмысленно ясный: он под моей защитой.       Жест этот стал неожиданностью для обоих небожителей, явившихся со спасательной миссией. Ши Цинсюань тут же вскинула руку и воскликнула:       — Хуа Чэн! Собиратель цветов под кровавым дождём! Т-т-ты давай без самоуправства. Твой Дом Блаженства был сожжён по неосторожности. Если у тебя есть какие-то претензии, можем всё обсудить, чертоги Верхних Небес возместят ущерб. Владыка вполне в состоянии заплатить. Отпусти Его Высочество, остальное легко уладить.       Бай Циньюй наблюдала за этой сценой с холодным, отстранённым интересом. Ей было искренне интересно, куда заведёт этот фарс, разыгрываемый небожителями и демоном. «Какая занятная компания, — подумала она, чуть склонив голову. — Спектакль для публики, которой нет.»       Се Лянь, не зная, как реагировать, ужасно разволновался и попытался объясниться:       — Ваше Превосходительство, вы, возможно, отчасти неправильно поняли. В действительности…       Он хотел было объяснить, что Хуа Чэн явился за ним вовсе не для того, чтобы призвать к ответу за поджог Дома Блаженства, но Ши Цинсюань вдруг бросила на него многозначительный взгляд, будто намекая, чтобы принц замолчал.       Хуа Чэн, уловив намёк, не стал опровергать речи Повелителя Ветров. Напротив, он поддержал игру, и его голос прозвучал с холодной, официальной нотой:       — Вы ещё не рассчитались со мной за то, что Цзюнь У внедрил своего лазутчика в ряды моих подчинённых. Чем будете за эту провинность расплачиваться?       Се Лянь всё понял. Ши Цинсюань прекрасно видела, что Хуа Чэн не преследовал дурных намерений, но на публику нужно было сыграть, будто бы Хуа Чэн ворвался в столицу бессмертных, чтобы взыскать с небожителей долги. Обставив сложившуюся ситуацию таким образом, можно избежать разговоров о том, что принц преднамеренно сбежал из чертогов Верхних Небес. Хуа Чэн понял замысел Повелителя Ветров и тут же подыграл ему.       Однако Се Лянь не хотел выставлять его виноватым, и потому вмешался:       — Ну всё, заканчивайте спектакль. Он явился в столицу бессмертных, чтобы спасти меня, Сань Лан сделал это из добрых побуждений, к чему излишнее притворство?       Ши Цинсюань же ответила, и в её голосе звучала твёрдая, почти наставительная убеждённость:       — Никаких спектаклей. Я уже отправила наш разговор в сеть духовного общения. Это вы как раз не понимаете, слухи и пересуды в конце концов превратят любые добрые намерения в недобрые, так не лучше ли сразу объявить их дурными?       Хуа Чэн приподнял бровь, и в его единственном глазу мелькнуло нечто, похожее на уважение:       — А ты понятливый.       Бай Циньюй, наблюдавшая за этим обменом, почувствовала лёгкое, почти удивлённое шевеление где-то в глубине ледяной груди. «Этот Ши Цинсюань, — подумала она, и в её мысли впервые не было презрения. — Он не стал устраивать сцен. Не стал видеть в Хуа Чэне только демона, только угрозу. Он понял ситуацию и нашёл выход, который устроит всех. Может, на Небесах и не всё потеряно?»       Ши Цинсюань, вполне довольная собой, ответила:       — А как же. Иначе Моему Превосходительству в чертогах Верхних Небес пришлось бы туго. — Она повернулась к Фэн Синю. — Генерал Наньян, опустите лук.       Однако Фэн Синь по-прежнему держал тетиву натянутой. Он молчал, почти не дышал, готовый к выстрелу в любой момент. Его взгляд метался между Хуа Чэном и загадочной женщиной с лисьими чертами, не зная, на ком сосредоточить основную угрозу.       Ши Цинсюань хлопнула его по плечу.       — Опустите оружие, они хорошие приятели, здесь нет никакого злого умысла.       Фэн Синь мрачно предостерёг, не опуская лука:       — Ваше Высочество, рядом с вами находится непревзойдённый… — он запнулся, переведя взгляд на женщину, — …и эта. Эта…       Бай Циньюй плавно отделилась от стены, сделав полшага вперёд. Её движение было исполнено той особенной, ленивой грации, от которой у врагов обычно начинали звенеть нервы. Призрачные уши чуть дрогнули, хвосты колыхнулись, но в её глазах не было и намёка на враждебность — только холодное, оценивающее любопытство.       — Что такое, генерал? Не знаете моего имени? — её голос прозвучал мягко, почти мурлыкающе. — Ох, ну ничего. Я Бай Циньюй.       Имя прогремело как гром среди ясного неба.       Фэн Синь мгновенно перенаправил остриё стрелы, нацелив его прямо на неё. Его глаза сузились, в них читалась мгновенная оценка новой угрозы.       — Я всё понимаю, генерал южных земель, горячая кровь, — продолжила Циньюй, и её голос стал ещё слаще, почти медовым. Но в глазах не было ни намёка на флирт или игривость — только холодный, оценивающий лёд. — Но разве так обращаются с женщиной при первой встрече? Вы каждой так тычете своим луком в лицо? Ох, какие же дикие боги войны у вас. Кажется, только Генерал Пэй ведёт себя как подобает. Ну и Его Высочество, — она кивнула в сторону Се Ляня.       Ши Цинсюань и Се Лянь, почувствовав нарастающее напряжение, попытались вмешаться, успокоить разбушевавшегося Фэн Синя. Но пока Се Лянь лихорадочно соображал, как разрядить обстановку, Ши Цинсюань, напротив, замерла.       Глаза Повелителя Ветров, и без того огромные, теперь, казалось, заняли половину лица. Они метались от мерцающих, полупрозрачных хвостов Бай Циньюй к её острому, хищному профилю, от призрачных ушей — к ледяной, безупречной улыбке.       — О-о-о! — выдохнул она с придыханием, и в её голосе смешались изумление, благоговейный трепет и неподдельный восторг коллекционера, случайно наткнувшегося на легендарный, считавшийся утерянным артефакт. — Так это вы та самая госпожа Бай Циньюй? Хозяйка того самого Павильона «Нежные Объятия»? Ледяная Владычица Снежного Города?       Она всплеснул руками, едва не уронив веер.       — Легенды, надо сказать, явно не преувеличивали насчёт… э-э-э… леденящего великолепия! — Ши Цинсюань запнулась, подбирая слова, но глаза горели искренним, почти детским восхищением. — Какая честь! Вот это встреча! Я столько слышала о вашем заведении, о вашей коллекции редкостей, о ваших… э-э-э… непревзойдённых методах ведения дел!       Её попытка польстить была столь же яркой, сколь и сумбурной, но теперь в ней сквозило и осознание веса, который имело это имя в определённых кругах. Она быстро, почти незаметно, взглянула на Се Ляня, и в этом взгляде читался немой, но отчётливый вопрос: «И как, скажите на милость, вы умудрились связаться с этой лисицей? Вы хоть понимаете, кто это?»       Се Лянь, перехватив этот взгляд, лишь беспомощно пожал плечами. Его собственная связь с Циньюй была для него самого полна загадок.       Бай Циньюй, приняв этот поток комплиментов и откровенного любопытства, позволила себе лёгкую, истинно лисью усмешку. Она плавно повела плечом, отчего призрачные хвосты за её спиной колыхнулись, переливаясь перламутром.       — Ваше Превосходительство, вы слишком добры, — промурлыкала она, и в её голосе зазвенели те самые нотки, которые она обычно приберегала для самых ценных гостей своего Павильона. — Слухи имеют свойство обрастать невероятными подробностями. Но я польщена, что моя скромная персона вызывает такой живой интерес у высших чинов Небесных чертогов.       Лисица чуть склонила голову, и в этом жесте было ровно столько почтения, сколько требовали приличия, и ни капли больше.       — А что касается методов… — Циньюй бросила быстрый, многозначительный взгляд на всё ещё пылающего праведным гневом Фэн Синя, который продолжал сверлить её взглядом с безопасного расстояния. — Как видите, я предпочитаю решать вопросы миром. Но если мир оказывается невозможен… — Она элегантно развела руками, и в воздухе на миг сверкнули ледяные искры. — У меня всегда есть запасные варианты.       Фэн Синь крепче сжал лук, не сводя с неё настороженного взгляда.       — Что вам нужно от Его Высочества? — рявкнул он, игнорируя её колкости.       Циньюй улыбнулась — точнее, оскалилась, обнажив острые, белоснежные клыки.       — Мне? — переспросила она с притворным удивлением. — Ох, мне ничего не нужно от принца. Разве что от Хуа Чэна, — она кивнула в сторону демона, — но это, так скажем, наши с ним личные дела. Или мне вам ещё отчитываться надо?       Фэн Синь, не привыкший к такому открытому неповиновению, лишь крепче стиснул лук, готовый в любой момент спустить тетиву. Циньюй же, словно не замечая направленной на неё смертельной угрозы, опустила взгляд и принялась с преувеличенным интересом рассматривать свои ногти. Призрачные очертания ушей и хвостов никуда не делись — они мягко колыхались, выдавая её истинную природу, но в её позе читалась абсолютная, почти вызывающая уверенность в своей безопасности.       Видя, что Фэн Синь по-прежнему полон враждебности и не собирается опускать лук, а что ожидать от лисицы — он не представлял, Ши Цинсюань тяжко вздохнула. И внезапно она толкнулась в плечо Фэн Синя.       В тот же миг на лице небожителя отразился в десять тысяч раз более неописуемый ужас, чем если бы он увидел самое страшное привидение. Он громко заголосил, луч духовной силы в его правой руке мгновенно испарился, намерение сражаться потерпело полнейший крах. Фэн Синь с побледневшим как у тяжелораненого лицом разразился бранной тирадой, а когда поток ругательств иссяк, срывающимся голосом воскликнул:       — Мать твою! Ты что творишь!!!       Ши Цинсюань коснулась его руки, в которой была зажата стрела, ничем иным как грудью. И это прикосновение, судя по реакции, не на шутку напугало Фэн Синя. По Ши Цинсюаню же совершенно нельзя было сказать, какую неприличную шалость она только что совершила. Она лишь взмахнул метёлкой и с невозмутимостью неземной красавицы, к которой внезапно добавилась тень ехидного торжества, молвила, обращаясь теперь ко всем присутствующим, но особенно выделяя взглядом Бай Циньюй:       — Я? Я пытаюсь предотвратить бессмысленную стычку! — парировал она с поддельным негодованием. — Ясно же, что ни госпожа Бай, ни Собиратель цветов под кровавым дождём не задумали ничего дурного против Его Высочества! Если уж так хотите подраться, то можете не рассчитывать на поддержку Моего Превосходительства. — Она сделала паузу и добавила, обращаясь уже непосредственно к лисице: — А вы, госпожа Бай, простите моего коллегу. Он не всегда умеет выбирать правильные слова.       Циньюй ответила ей лёгким, почти кокетливым наклоном головы, в котором, однако, не было ни капли настоящего флирта — только признание равного.       — О, я нисколько не обижена, Ваше Превосходительство, — пропела она. — Напротив, я очарована вашим… методом ведения переговоров. Весьма эффективно.       Фэн Синь тем временем в момент отшатнулся на сто восемь тысяч ли, словно больше не решался ни на шаг приблизиться к «ней». Оттуда, с безопасного расстояния, он на повышенных тонах проревел, и в его голосе слышалась неподдельная паника:       — Не вздумай снова вытворить что-то подобное!!! Не вздумай! Слышал?!       Всецело уверенный в своей неотразимости, при виде Фэн Синя, который сбежал от него, как от чумы, Ши Цинсюань обиженно возмутился:       — Ну всё, всё. Не буду, не буду. Я ведь не пыткам вас подверг! И вообще, что за отношение???       Будто почувствовав себя оскорблённым, он вновь обернулся мужчиной, лёгким движением вернув себе прежний облик. Огляделся по сторонам и спросил:       — Э? А где Цяньцю?       Вопрос немного привёл Фэн Синя в чувство, он тоже посмотрел по сторонам, всё ещё держась на почтительном расстоянии от Ши Цинсюаня. Се Лянь, бросив короткое «А», ответил вопросом на вопрос:       — Он разве не в сети духовного общения?       Ши Цинсюань нахмурился:       — Нет! После того, как он бросил кости и пошёл по верному пути, от него не было ни весточки. Я столько раз спрашивал у него, какое число правильное, но ответа так и не последовало. Раньше Цяньцю всегда очень быстро отвечал на любые вопросы. Даже если к нему обращались младшие духи Средних Небес, он никогда не откладывал их просьбы в долгий ящик. Поистине странно.       Се Лянь со вздохом ответил:       — Его Высочество Тайхуа отправился на поиски Ци Жуна.       Фэн Синь и Ши Цинсюань озадаченно переспросили:       — Ци Жуна?       Се Лянь подтвердил:       — Всё верно. Это место — логово Ци Жуна. Ох, в общем…       Фэн Синь перебил его, в его голосе звучало нарастающее недоумение:       — Постой. Почему Его Высочество Тайхуа отправился в погоню за Ци Жуном? Он разве не тебя собирался догнать?       Хуа Чэн вмешался в разговор, и его голос прозвучал с лёгкой, почти скучающей иронией:       — Потому. Он преследовал виновника резни на Пиру Чистого Золота, а Его Высочество наследный принц всего лишь подтёр истинному убийце зад. Когда Лан Цяньцю узнал правду, немедля бросился на поиски настоящего преступника, вот и всё.       Лицо Фэн Синя вмиг посуровело. Он перевёл тяжёлый взгляд на Се Ляня.       — Настоящего преступника? Это правда?!       Се Лянь почувствовал себя совершенно не в состоянии объяснять всё с начала, но и вкратце не мог рассказать так, чтобы стало понятно, поэтому покачал головой и ответил:       — Всё не так просто. Расскажу, когда вернёмся.       Ши Цинсюань, не зная всех подробностей, но явно обрадованный тем, что его интуиция не подвела, заявил:       — Так и знал, что здесь произошло какое-то недоразумение. Моё Превосходительство и впрямь может похвастаться необычайной прозорливостью. На этот раз по возвращении вам наконец не придётся проводить время в заточении.       Фэн Синь, выглядевший так, будто сбросил гору с плеч, тут же убрал лук и вообще проявил заметно меньше настороженности, чем минутой ранее.       — Отлично! — выдохнул он.       Хуа Чэн лишь холодно усмехнулся на это. Но прежде чем отвести взгляд, он невольно посмотрел на Бай Циньюй. Его пальцы чуть заметно дрогнули.       Се Лянь обратился к Фэн Синю:       — Можешь себе представить, Ци Жун — это тот самый Ци Жун.       Фэн Синь озадаченно переспросил:       — Тот самый Ци Жун? Который? Тот, кого мы оба знаем?       — Значит, ты тоже не ожидал, что это правда окажется он?       Лицо Фэн Синя в миг потемнело.       — Нет. Мне не приходилось иметь дела с Лазурным Демоном лично, я всё время считал, что это лишь случайное совпадение имён. Но какой демон в здравом уме станет всюду разгуливать с настоящим именем, написанным на лбу? Он что, больной?       Договорив, он тут же припомнил, что Ци Жун и человеком-то был не вполне нормальным, поэтому они с Се Лянем понимающе переглянулись и промолчали. Фэн Синь добавил:       — Если это и правда он, то подобный поступок вовсе не удивителен.       Ши Цинсюань, с интересом следивший за разговором, полюбопытствовал:       — Что? Так вы знакомы с Лазурным Демоном лично?       Се Лянь кивнул, и в его голосе послышалась едва уловимая горечь:       — Он мой двоюродный младший брат.       Ши Цинсюань удивлённо посмотрел на принца и, сложив руки на груди, произнёс с искренним изумлением:       — Потрясающе.       Се Лянь согласился с горькой усмешкой:       — Да уж, он в каком-то смысле способен потрясти.       Ши Цинсюань тут же поправил его, и в его голосе зазвучала та особенная, почтительная интонация, которую он приберегал для самых интересных собеседников:       — Да я ведь не о нём говорю, а о вас, Ваше Высочество. Посудите сами: Боги Войны Юго-востока и Юго-запада — ваши давние знакомые. Восточный Бог Войны — ваш ученик. Лазурный фонарь в ночи — ваш младший брат. Собиратель цветов под кровавым дождём — практически названый брат вам, — он сделал паузу и, переведя взгляд на Бай Циньюй, тщательно подбирал слова, чтобы не оскорбить опасную женщину, но и не упустить возможность польстить, — а сама Ледяная Владычица Снежного Города, чьё имя вызывает трепет даже в самых отдалённых уголках трёх миров — ваша… спутница в этом нелёгком приключении. Это ли не потрясающе?       Он выбрал нейтральное, но уважительное «спутница», и в его тоне не было ни капли флирта или снисхождения — только искреннее восхищение тем, как принц умудряется собирать вокруг себя столь разношёрстную и могущественную компанию.       Се Лянь мягко улыбнулся и подумал, что Повелитель Ветров и правда по характеру похож на ветер — стоит ему появиться, и все печали улетучиваются, будто мгла от дуновения ветерка. Однако фраза «Собиратель цветов под кровавым дождём — практически названый брат вам» вызвала неожиданную реакцию.       Хуа Чэн приподнял бровь, и в его единственном глазу мелькнуло что-то среднее между иронией и лёгким раздражением. Фэн Синь нахмурился, явно не одобряя такого панибратства с демоном. А Бай Циньюй, наблюдавшая за этой сценой, позволила себе короткий, едва слышный смешок, который, впрочем, прозвучал скорее как ледяной звон. Её взгляд, скользнув по лицу Хуа Чэна, ясно говорил: «Названый брат? Ну-ну. Интересная формулировка».       Помолчав немного, Фэн Синь обратился к Се Ляню, возвращая разговор в деловое русло:       — Если ты здесь закончил, лучше поторопись вернуться в столицу бессмертных. Только что ты наделал шуму, и остальные небожители ни сном ни духом о том, что случилось на самом деле, наверху все ждут объяснений. Владыке тоже следует доложить, что же всё-таки произошло. Ты должен дать всем ответ.       Хуа Чэн, услышав его слова, рассмеялся. Коротко, но с откровенной насмешкой.       Фэн Синь огрызнулся:       — Что смешного?       Хуа Чэн произнёс, и в его голосе звучало едва сдерживаемое презрение:       — Я всё думал, что хоть ты блеснёшь прямотой. А оказалось, тоже любитель говорить полунамёками. Ты ведь имел в виду, что не пристало Его Высочеству наследному принцу путаться с нечистью, подобной мне. Чего же не решился сказать прямо? Побоялся, что по статусу не дотягиваешь до подобных заявлений?       В этот момент Хуа Чэн и Бай Циньюй, казалось, поймали одну волну. Она не произнесла ни слова, но в её глазах, устремлённых на Фэн Синя, читалась та же ледяная усмешка, то же презрение к небожителям, которые вечно прячут свои истинные мысли за ширмой дипломатии. Их взгляды на мгновение встретились, и в этом безмолвном обмене было столько общего понимания, что воздух вокруг, казалось, потрескивал от напряжения.       Се Лянь мягко кашлянул, пытаясь разрядить обстановку:       — Сань Лан…       Фэн Синь ответил ледяным тоном, и его взгляд скользнул по Бай Циньюй, давая понять, что его слова относятся не только к демону:       — Ему вообще не следует путаться ни с какой нечистью. Хорошо, что ты сам это понимаешь.       На эту фразу Хуа Чэн никакого мнения не выразил. Но тут спокойно вмешался Се Лянь, мягко, но твёрдо сказав Фэн Синю:       — Я непременно дам ответы на все вопросы. Но здесь пока остаётся неоконченное дело. Ци Жун прятал в своём логове больше трёх сотен человек, чтобы сожрать их. Благодаря неоценимой помощи Сань Лана и Циньюй…       При этих словах Фэн Синь и Ши Цинсюань синхронно вздрогнули. Циньюй? Так просто, по имени? Не «госпожа Бай», не «Ледяная госпожа» хотя бы, а просто — Циньюй? Их взгляды, полные неподдельного изумления, метнулись к лисице, ожидая если не гнева, то хотя бы холодной отповеди за такое панибратство. Но Бай Циньюй лишь чуть заметно повела плечом, принимая эту фамильярность как должное, и на её губах заиграла та самая, загадочная полуулыбка.       — …все эти люди были спасены. И теперь остались только мелкие демоны, с которыми необходимо разобраться. Как только я закончу с этим, немедленно вернусь на Небеса.       Фэн Синь ответил, всё ещё косясь на них:       — Лучше не тяни с возвращением. Предоставь зачистку мне.       Хуа Чэн кивнул, но в его голосе послышалась привычная насмешка:       — Судя по тому, как работают чиновники Верхних Небес, зачистка будет завершена примерно в следующем месяце.       — «В следующем месяце», — эхом повторила Бай Циньюй, и в её голосе послышалась лёгкая, ледяная искорка насмешки, идеально гармонирующая с тоном Хуа Чэна. — Оптимистично. Я бы дала пару месяцев. И то если эти «мелкие демоны» решат проявить милосердие и сдаться по заранее согласованному графику небесных канцелярий.       Её реплика, такая же колкая и точная, как удар Хуа Чэна, повисла в воздухе. Ши Цинсюань фыркнул, быстро прикрыв рот веером, но его глаза смеялись. Фэн Синь бросил на неё взгляд, полный такого откровенного раздражения, что казалось, вот-вот лопнет.       — По твоим словам выходит, будто ты способен разобраться с ними в мгновение ока, — прошипел он, обращаясь к Хуа Чэну, но его слова теперь были окрашены горечью от двойного сарказма.       Между демоном, лисой и небожителем наметилось настоящее противоборство взглядов, полное молчаливого напряжения. Ши Цинсюань, почувствовав это, быстро взглянул на Се Ляня, безмолвно спрашивая: «Они что-то не поделили в прошлом? У них какие-то счёты?» Се Лянь в ответ лишь едва заметно покачал головой, давая понять, что ситуация слишком сложна для краткого объяснения.       Но так и не успел он повернуть разговор в другое русло — на его глазах Хуа Чэн неизвестно откуда материализовал в руках зонт. Красный, словно листья клёна осенью, яркостью способный сравниться с огнём. Хуа Чэн взял зонт одной рукой, накрывая им себя и Се Ляня. Лица обоих оттенило ярко-алым сиянием.       — Сань Лан, для чего ты раскрыл зонт? — удивлённо спросил Се Лянь.       Хуа Чэн повернулся к нему, передвинул зонт поближе к принцу и с милейшей, почти невинной улыбкой ответил:       — Подожди. Скоро погода испортится.       В следующее мгновение его свободная рука молнией метнулась к Бай Циньюй и притянула под зонт.       Как только он это сделал, сверху хлынул настоящий проливной ливень!       Его рука на её запястье была горячей. Невыносимо, шокирующе горячей для существа, чья кровь была ледяной рекой, чьё сердце даже не билось. Этот жар обжёг её кожу сквозь ткань, проник глубже, прямо к костям, к самому центру её ледяного существа. И по какой-то нелепой, дикой, совершенно необъяснимой причине это ощущение — эта дерзкая, почти захватническая теплота — не вызвало в ней гнева. Не вызвало желания вырваться, ударить, заморозить наглеца.       В одно мгновение Бай Циньюй оказалась в тесном, но не душном пространстве между двумя мужчинами: Се Лянем, удивлённо обернувшимся на действие демона, и самим Хуа Чэном, что был сейчас так близко.       На долю секунды она застыла, ошеломлённая. Её янтарные глаза, широко раскрытые, встретились с его тёмным глазом. В этом взгляде не было торжества, не было насмешки. Было что-то другое — глубокая, древняя нежность, смешанная с отчаянной, почти мальчишеской мольбой.       К счастью для неё, красная тень от зонта, густая и алая, надёжно скрыла её лицо. Скрыла румянец, который, вопреки всей её природе, вдруг вспыхнул на бледных щеках. Скрыла растерянность, смешанную с чем-то тёплым и пугающе приятным, что разлилось в груди.       Циньюй не отстранилась. Лисица стояла под этим дурацким красным зонтом, между двумя, и чувствовала, как его пальцы всё ещё сжимают её запястье. И жемчужина у него на груди пульсировала в унисон с её бешено колотящимся сердцем, создавая странную, невозможную музыку, которую слышали только они двое. Этот ритм отдавался в её висках, в кончиках пальцев, в самой глубине её ледяной души, заставляя забыть о том, кто она и где находится.       Ливень шумел непрерывным шелестом. Кроваво-красные струи хлестали по полу, разлетаясь брызгами, словно мир истёк кровью. Се Лянь, озадаченный столь внезапной переменой погоды, замер. Его внимание было приковано к ужасающему зрелищу кровавого дождя.       Фэн Синь, который находился прямо напротив них, совершенно не был готов к случившемуся. В одно мгновение дождь промочил его с ног до головы. Он стоял, ошеломлённый, не в силах пошевелиться под этим алым потоком.       И теперь генерал Наньян с виду превратился в кроваво-красную человеческую фигуру, на которой белым блестели лишь широко распахнутые от ужаса глаза. Красные потоки стекали с его волос, с лица, с одежды, превращая грозного воина в жуткое, промокшее насквозь подобие самого себя.       Ши Цинсюань же, успевший в последний момент юркнуть под свод горного тоннеля, также не пострадал. Он стоял там, в безопасности, и лишь вытаращил глаза и открыл рот от удивления, забыв даже взмахнуть своей метёлкой. Его взгляд метался от промокшего Фэн Синя к странной троице под красным зонтом, и в этом взгляде читалось такое изумление, словно он стал свидетелем конца времён.       Кровавый дождь закончился так же быстро, как и начался. Вскоре вокруг снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким капаньем алых капель с каменных сводов. Воздух наполнился металлическим, тяжелым запахом.       Хуа Чэн, не обращая внимания на всеобщее замешательство, медленно, почти нехотя, разжал пальцы, отпуская запястье Циньюй. Он задержал её на долю секунды дольше, чем следовало, и в этом последнем прикосновении было столько невысказанного, что у лисицы перехватило дыхание.       Се Лянь проговорил, не находя слов:       — Это…       Хуа Чэн убрал зонт и рассмеялся — звонко, искренне, с откровенным злорадством. Он обвёл взглядом плоды своей шутки и спросил, обращаясь ко всем присутствующим, но особенно выделяя взглядом Фэн Синя:       — В мгновение ока. Что скажешь?       С такими словами он неторопливо сделал всего несколько шагов. Се Лянь как раз копошился в рукавах в поисках какой-нибудь тряпицы, а Ши Цинсюань выщипнул из метёлки несколько белых волос и протянул погрузившемуся в молчание Фэн Синю.       Жемчужина у Хуа Чэна пульсировала в унисон с её бешено колотящимся сердцем. Циньюй должна была уйти. Сейчас. Немедленно. Пока этот жар, это странное тепло не растопило в ней что-то важное, что-то, что она так тщательно оберегала восемьсот лет.       Но она не понимала, что произошло. Что такого она сделала или сказала, что заставило Хуа Чэна смотреть на неё по-другому? Этот взгляд, это прикосновение, этот жест с зонтом — они не были частью её плана. План был прост: завоевать доверие принца, чтобы через него получить жемчужину. А всё пошло совсем не так.       Она мысленно проверила себя. Лисьи чары? Нет. Она не использовала их. Да и в прошлый раз, когда пыталась, это не сработало — у Хуа Чэна был кто-то, кто был ему дорог, и это создавало защиту. Если бы на ней вдруг оказалась пыльца «Нежных Объятий» под их влияние попали бы все окружающие. Но принц был в полном порядке, значит, дело не в их магии.       Тогда что?       Циньюй отогнала эти мысли. Потом. Всё потом. Сейчас нужно уходить, пока она не запуталась ещё больше.       Лиса мягко отстранилась на пару шагов, создавая дистанцию. Это движение было исполнено той особенной, ленивой грации, за которой, впрочем, чувствовалась сталь. Она улыбнулась им обоим — сначала Хуа Чэну, затем Се Ляню. Улыбка была тёплой, почти нежной, но в глазах всё ещё мерцали льдинки.       — Это было познавательное приключение, — произнесла Циньюй, и её голос звучал ровно, без тени смущения. — И, Хуа Чэн, больше не кради Его Высочество… во всяком случае без меня.       Она подмигнула Се Ляню — дерзко, игриво, как и подобает лисе.       — Дела в Павильоне ждут. — Её глаза скользнули по фигуре принца и на мгновение задержались на алой фигуре Хуа Чэна.       Она уже развернулась, чтобы уйти, когда Се Лянь вдруг окликнул её:       — Циньюй!       Лиса остановилась на полпути к полному исчезновению. Медленно, очень медленно обернулась.       Се Лянь шагнул вперёд, и в его глазах читался странный импульс — порыв любопытства и чего-то ещё, более личного, что он и сам не мог точно назвать. Эта ледяная, загадочная женщина с её болью, силой и неожиданной прямотой оставила в его душе след, который просил продолжения.       — Как… — начал он, чуть запнувшись, — как можно встретиться с тобой вновь? Если, конечно, у тебя будет такое желание.       Бай Циньюй замерла. На её лице, освещённом тусклым светом пещеры, мелькнуло что-то, похожее на удивление. И может быть — тень той самой уязвимости, которую она так тщательно скрывала.       — О, принц, — её голос приобрёл лёгкие, почти игривые переливы, контрастирующие с прежней ледяной ровностью. — Мне лестно слышать, что моя столь скромная компания пришлась тебе по душе и ты уже ищешь способы меня отыскать. — Циньюй слегка наклонила голову, и в этом жесте было что-то от изящного поклона и в то же время от лукавой насмешки. — Но ты и так прекрасно знаешь, где меня можно найти. Мои «Нежные Объятия», — произнесла она, и в её голосе мелькнула та особенная, бархатистая нотка, — всегда открыты для… интересных гостей.       И прежде чем Се Лянь или кто-либо ещё смог что-то ответить, её фигура дрогнула.       Она рассыпалась. Будто статуя изо льда, её форма распалась на мириады сверкающих, хрустально-чистых снежинок. Они кружились на месте секунду, переливаясь в слабом свете нежным мерцанием, а затем рванул пронизывающий до костей морозный ветер — не естественный, а рождённый её уходом. Ветер пронзительно коснулся щеки Се Ляня, заставив его вздрогнуть, и коснулся Хуа Чэна, словно ледяное напутствие, последнее прикосновение.       А потом снежинки рассеялись, ветер стих, и от Бай Циньюй не осталось ничего, кроме лёгкого инея на камнях и ощущения внезапной, звенящей пустоты в воздухе.       Се Лянь на мгновение замер, прикоснувшись к холодной щеке.       Ши Цинсюань, даже будучи столь не сведущим в делах любовных, явно увидел в действиях лисицы нечто большее, чем просто прощание. Этот взгляд, брошенный на Хуа Чэна, эта заминка перед уходом, это «без меня» — всё это говорило о чём-то очень личном. Он перевёл взгляд на Се Ляня, потом на Хуа Чэна и понимающе приподнял бровь, но благоразумно промолчал.       Фэн Синь, всё ещё пытавшийся оттереть с лица кровавые разводы, ничего не заметил. Его занимала сейчас только одна мысль: чем ему теперь отмываться.