Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Подземный город встретил Циньюй жаром. Лисица сидела в клетке, сплетённой из неизвестного металла, что пульсировал тёмно-багровыми всполохами, впитывая магию и не позволяя ей даже коснуться стен.       Циньюй не знала точно, где находится. Где-то глубоко под землёй — это было ясно по гулу подземных магмовых источников, по тяжёлому, насыщенному серой воздуху, по тому, как плавился бы обычный лёд в этом пекле. Её собственный холод пока сдерживал окружающий жар, но надолго ли хватит сил?       Вокруг неё кипела жизнь подземного города-крепости. Чёрные лисы — клан Чёрного Пламени — обустроили здесь своё убежище. Много лет назад лавина накрыла их норы в горах снежным слоем. Они выбрались наружу или нашли новое убежище в магмовых глубинах, где их пламя ощущало себя как дома. Теперь это был полноценный город — с залами, переходами, жилыми пещерами и даже чем-то вроде рыночной площади, где торговали редкостями из надземного мира.       Двое стражей, стоявших у её клетки, переговаривались вполголоса. Они не смотрели на неё, уверенные, что пленница их не слышит или не понимает, но лисьи уши улавливали каждое слово.       — …глава столько сил на эту затею потратил, — говорил один, молодой лис с рыжеватым отливом в чёрном мехе. — Говорят, лично за ней охотился.       Второй, постарше и темнее, лениво прислонился к стене, поигрывая копьём.       — Важная или нет, а в клетке сидит. Видать, для племени старается. Может, кровь освежить решили? — Он хмыкнул, кивнув в сторону белоснежной фигуры, застывшей за решёткой. — Белая лиса — редкость. Если получится вывести потомство от неё, наши детёныши силу унаследуют небывалую. С такими-то задатками любой небожитель обзавидуется. Говорят, в древности, когда был заключен мир между лисицами, такие… союзы рождали величайших воинов. Слышал я, когда-то такой союз пытались заключить с самой лисой Надежды. Да только не вышло.       Молодой присвистнул.       — Та самая легенда? Про которую старики рассказывают?       — Она самая, — кивнул старший. — Говорят, в ней сила была — не чета нынешним. Но пропала куда-то. Может, сгинула, может, спряталась. А эта… — он кивнул на клетку, — эта хоть и не та, но тоже белая. И сильная. Глава, видать, что-то задумал.       — А чего гадать? — молодой пожал плечами. — Сказано привести белую лису — привели. Сказано сторожить — сторожим. Остальное не наше дело. Хотя…       Он оглядел неподвижную фигуру Циньюй, и в его взгляде мелькнуло что-то нехорошее.       Циньюй слушала этот разговор с каменным лицом. Внутри неё, однако, бушевала буря. Не гнев — нет, гнев был бы роскошью. Скорее, ледяное подтверждение её собственных догадок. Они действительно хотели использовать её как сосуд для выведения гибридного потомства. Её ценность здесь измерялась только репродуктивной функцией.       В памяти всплыли слова Хэй Фэна, сказанные несколько дней назад. Он предупреждал её. Говорил о печатях, о ледяных техниках, вплетённых в них. О том, что кто-то из чёрных лис, возможно, владеет льдом. Кто-то из её поколения.       «Старый друг, — подумала Циньюй, и эта мысль обожгла сильнее любой магмы. — Кто-то, кто выжил. Кто-то, кто знает меня. Кто-то, кто заманил меня сюда этими печатями.»       Несколько дней назад Циньюй лишь решила проследовать по тому пути, который ей прокладывали, разведки ради. Игра, в которой она привыкла быть охотником, а не жертвой. Циньюй чувствовала себя уверенно, почти беспечно — ведь это был её план, её правила, её территория. Она позволила себе роскошь самоуверенности, думая, что контролирует ситуацию, что идёт по следу, а не в ловушку.       Но кто знал, что именно в этот момент, когда она следовала по следу, на неё нападут? Техника запечатывания льда — её собственная, ледяная магия, обращённая против неё самой. В этом не было случайности. Эти печати, эти узоры — она узнала их сразу, как только очнулась в клетке. Техники небесных охотников. Те самые, что использовались во время Великой Охоты, чтобы выслеживать, сковывать и уничтожать лис. Кто-то знал её слабости. Кто-то знал, как сломать её защиту. Кто-то ударил именно тогда, когда она меньше всего ожидала — когда была уверена, что контролирует ситуацию, что идёт по следу, а не в ловушку.       Но чёрные лисы пошли дальше. Они не просто скопировали техники охотников — они вплели в них собственное пламя, создав нечто новое.       «Идиотка», — мысленно выругала Циньюй себя с той же холодной беспощадностью, с какой оценивала врагов. — «Слишком самоуверенна. Слишком долго играла в кошки-мышки. Думала, что если ты видишь на три хода вперёд, то никто не сможет обойти тебя сзади. А они обошли».       Лисица сидела всё так же неподвижно, и только лёгкое движение ресниц выдавало, что она жива, что внутри неё продолжается эта яростная, безмолвная работа мысли. Стражи, не замечая её внутренней бури, продолжали переговариваться, и их слова становились всё грубее, всё более скабрёзными.       — Красивая, зараза. И холодная, как смерть. Но подо льдом, говорят, иногда такое пламя… — молодой страж хрипло рассмеялся, толкнув локтем старшего. — Ты бывал в её заведении-то? В Призрачном городе? Я захаживал разок. Девки там — как на подбор, одна краше другой. — Он мечтательно закатил глаза, явно погружаясь в воспоминания. — И обслуживание на высшем уровне. Для любого гостя найдётся развлечение по вкусу. А сама хозяйка… — он понизил голос до заговорщического шёпота, — поговаривают, что если клиент достаточно богат и знатен, она и сама не прочь… развлечься.       Старший хмыкнул, но в его глазах зажёгся тот же нездоровый, маслянистый огонёк.       — Слыхал я эти байки. Говорят, за ночь с ней можно состояние спустить. Только вот… — он покосился на клетку, и его взгляд скользнул по фигуре Циньюй с откровенной, оценивающей похотью, — сейчас она не в том положении, чтобы цену ломить. Теперь мы будем решать, что с ней делать.       Молодой страж, распалившись собственными воспоминаниями и фантазиями, продолжал:       — А я слышал, что у неё в том павильоне не только девушки, но и юноши есть. На любой вкус, так сказать. И все — отборные, обученные, знают своё дело. Говорят, сам Градоначальник иногда захаживает, правда, не для развлечений, а по делам. Но всё равно — факт.       — Градоначальник? — переспросил старший с ноткой уважения. — Хуа Чэн? Тот самый Собиратель цветов под кровавым дождём?       — Он самый, — кивнул молодой. — Так что наша пленница, видать, не простая шлюха, а с связями. Но теперь эти связи ей не помогут. Глубоко под землёй даже демоны не сразу найдут.       Они оба рассмеялись — грубо, самодовольно, уверенные в своей безнаказанности.       Циньюй медленно открыла глаза.       Это движение было столь плавным, столь неспешным, столь неестественно грациозным в этой душной, пропахшей серой темнице, что стражи не сразу поняли, что произошло. Но когда их взгляды встретились с её янтарными глазами — глазами, в которых больше не было ни пустоты, ни усталости, ни даже той привычной ледяной отстранённости, — оба попятились.       Там была только ярость. Чистая, ледяная, выжигающая ярость, перед которой даже магма подземного города показалась бы тёплой ванной.       Воздух вокруг клетки резко похолодел. Не постепенно, не медленно — а мгновенно, будто кто-то распахнул дверь в вечную зиму. На стенах клетки, на тех самых прутьях, что высасывали её магию, выступил иней. Он расползался тонкими, причудливыми узорами, бросая вызов самому принципу работы этой тюрьмы.       Проявились её призрачные уши — острые, настороженные, подрагивающие от едва сдерживаемой силы. А за спиной, с тихим, угрожающим шелестом, распустились восемь полупрозрачных хвостов. Они колыхались медленно, плавно, но в каждом движении чувствовалась смертельная угроза. Хвосты не касались прутьев клетки — они парили в воздухе, создавая вокруг неё ореол такой мощи, что даже подавляющая магия клетки, казалось, заколебалась.       — Вы, — произнесла Циньюй, и её голос, обычно мелодичный и игривый, сейчас звучал как треск льда под ногами обречённого, — жалкие, ничтожные твари.       Стражи замерли. Не от магии — клетка всё ещё сдерживала её силу, не давая применить. Но от того, что исходило от неё помимо магии. От той грации, с какой она держалась. От той уверенности, с какой она смотрела на них, будто они были не стражами, а муравьями под её ногами. От того, как даже в плену, даже в клетке, она оставалась Ледяной Госпожой.       — Вы думаете, я не слышу? — продолжила Циньюй, и каждое её слово падало в тишину, как удар хрустального молота по льду. — Думаете, ваши грязные мысли, ваши животные инстинкты могут остаться незамеченными? Вы — даже не тени тех воинов, какими были ваши предки.       Она скользнула взглядом по молодому лису, и тот дёрнулся, будто его ударили.       — Ваши предки сражались с небесами. Они горели в бою, они умирали, но они были воинами. А вы? — Её губы искривились в презрительной усмешке. — Вы — трусы, прячущиеся в норах, потому что боитесь выйти на свет. Потому что знаете, что там вас ждёт только позор и смерть. Вы даже не способны сами добыть себе силу — вы хотите украсть её, вытянуть из чужой утробы, как паразиты.       Молодой лис дёрнулся, пытаясь что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип. Его рука потянулась к оружию, но он не мог пошевелиться — не от магии, а от страха, который сковал его мышцы.       — От вас больше шуму, чем пользы, — отрезала Циньюй, и в её голосе зазвенела сталь. — Вы бахвалитесь своей силой, но что вы сделали за последние столетия? Рыли норы, прятались от небесного гнева, мечтали о мести, но так и не решились даже высунуть нос наружу. Ваши предки хотя бы умирали с честью в бою. А вы… вы даже не живёте. Вы существуете. Как черви в земле.       Старший страж побелел. Его губы шевелились, но слов не было.       — И вы смеете обсуждать меня? — Голос Циньюй взлетел, но не сорвался на крик — он стал ещё холоднее, ещё пронзительнее. — Моё заведение? Мою жизнь?       Лисица усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения, что стражи невольно отшатнулись.       — А что касается моего павильона, — продолжила она, и в её голосе зазвучали те самые, привычные нотки — опасные, как отточенный клинок, которым она владела в совершенстве, — вы туда даже войти не сможете. Потому что для входа нужно хотя бы немного ума и достоинства. А у вас, — Циньюй обвела их взглядом, полным ледяного презрения, — нет ни того, ни другого. Вы даже не способны понять, что настоящее удовольствие — это искусство, а не животная похоть, которой вы тут дышите.       Старший страж, наконец, обрёл дар речи. Его лицо исказилось гневом, и он шагнул к клетке, сжимая в руке меч, пульсирующий чёрным пламенем. Глаза его налились кровью, ноздри раздувались от ярости.       — Заткнись! — рявкнул он, брызгая слюной. — Думаешь, ты лучше нас? Думаешь, твой лёд что-то значит здесь? Эта клетка, — он ударил лезвием по прутьям, и те загудели, испуская волны жара, от которых воздух вокруг заколебался, — способна сдержать силу любого существа. Любого! Тебе отсюда не выбраться. Так что поосторожнее в выражениях, если не хочешь, чтобы мы с тобой обошлись… по-свойски.       Он плотоядно усмехнулся, и его взгляд скользнул по её фигуре с откровенной, грязной похотью, не скрывая своих намерений. Молодой страж за его спиной тоже оскалился, облизнув губы.       Циньюй не шелохнулась. Только её хвосты вздыбились ещё выше, а зрачки сузились до вертикальных щелочек, в которых полыхал такой холод, что пламя на мече стража, казалось, дрогнуло.       — Ты смешон, — тихо сказала лисица, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике. — Думаешь, клетка меня остановит? Я не боюсь твоего жара, не боюсь твоей силы. Я боюсь только одного — что мне придётся дышать с вами одним воздухом дольше, чем необходимо. И знаешь, что самое забавное?       Она чуть наклонила голову, и на её губах появилась та самая, леденящая улыбка, от которой у врагов подкашивались колени.       — Когда я выберусь — а я выберусь, — твоя смерть будет не быстрой. Ты будешь замерзать медленно, чувствуя, как лёд проникает в каждую твою клетку, в каждую грязную мысль, в каждое животное желание. Ты будешь молить о смерти, но я не дам тебе её, пока ты не осознаешь, насколько ты ничтожен.       Старший страж уже открыл рот, чтобы ответить, чтобы выплеснуть свою ярость в новой угрозе, но в этот момент в зал вошёл ещё один лис.       Он появился бесшумно, как тень, скользящая по стене, и его присутствие мгновенно изменило атмосферу в помещении.       Молодой. Дьявольски, пугающе красивый — той особенной, опасной красотой, что не забывается, даже если видишь её мельком в кошмарном сне. Длинные чёрные волосы были распущены и вились на концах, обрамляя острое, точеное лицо с высокими скулами. Чувственные губы кривила лёгкая, насмешливая улыбка, за которой угадывалась бездна цинизма и превосходства. Глаза — тёмные, бездонные, с хитринкой, что мерцала в самой глубине, — скользнули по стражам, по клетке и остановились на Циньюй, изучая её с откровенным, почти наглым интересом, но без той животной похоти, что была у стражей. В этом взгляде читалось что-то иное — любопытство знатока, оценивающего редкий артефакт, смешанное с опасным восхищением.       Одежды его были свободными, тёмными, расшитыми серебряными нитями, которые при каждом движении переливались, создавая иллюзию, будто по ткани струится лунный свет. Длинные пальцы с идеально заточенными коготками поигрывали нефритовым кулоном на поясе — вещицей столь древней и изысканной, что даже в полумраке подземелья она притягивала взгляд. От него исходила аура опасной, хищной грации — той самой, что бывает у существ, привыкших всегда получать то, что они хотят, и никогда не платить за это полную цену.       — Ну и ну, — протянул он, и его голос прозвучал как обещание чего-то запретного. — Что я вижу?       Мужчина остановился в нескольких шагах от клетки, лениво опёрся плечом о каменную колонну и с нескрываемым интересом уставился на Циньюй. Поза его была расслабленной, даже небрежной, но каждый мускул этого тела хранил готовность к мгновенному действию.       — И это вы называете гостеприимством? — спросил он, обращаясь к стражам, но даже не глядя в их сторону. Всё его внимание было приковано к пленнице. — Разве так с девушками обращаются? Особенно с такими… выдающимися.       Старший страж, всё ещё пышущий гневом, попытался оправдаться:       — Господин Сюнь Мин, она сопротивлялась, поэтому… поэтому в клетке. Мы выполняли приказ главы — доставить её в целости, но она…       — Она, — перебил его Сюнь Мин, и в его голосе зазвенела сталь, прикрытая шёлком, — Ледяная Госпожа Бай Циньюй. Повелительница Снежного Города и хозяйка гор Сюэфэн. Существо, которое построило империю влияния в самых опасных уголках трёх миров. У неё хватило бы силы и ума стереть вас в порошок ещё до того, как вы успели бы чихнуть, если бы не эта… — он небрежно кивнул на клетку, — игрушка.       Лис обвёл стражей взглядом, полным такого ледяного презрения, что те невольно вжали головы в плечи.       — И вы, два… как бы помягче выразиться… недоразумения, — продолжил Сюнь Мин, смакуя каждое слово, — заперли её в клетку, как дикого зверя, и ещё смеете жаловаться, что она «сопротивлялась»? Вы должны на коленях благодарить судьбу, что она вообще позволила себя сюда привести, а не превратила ваши жалкие тушки в ледяные статуи.       Стражи побледнели. Молодой что-то невнятно промычал, старший попытался возразить, раскрыл рот, но под взглядом Сюнь Мина слова застряли у него в горле, превратившись в жалкое сипение.       — Глава будет не в восторге, когда узнает, как вы обошлись с его гостьей, — продолжил Сюнь Мин, и в его голосе появились медовые нотки, от которых стражей пробрала дрожь. — Очень не в восторге.       Стражи переглянулись. На их лицах отразился неподдельный ужас. О главе ходили такие слухи, что даже эти двое, с их грубыми шутками и грязными мыслями, явно предпочли бы иметь дело с разгневанной Ледяной Госпожой, чем с ним.       — Вон, — сказал Сюнь Мин коротко, и это слово прозвучало как приговор. — Оба. И чтобы я вас здесь больше не видел. Если глава спросит, я сам с ним поговорю. А вы молитесь, чтобы я был сегодня в хорошем настроении и забыл ваши лица.       Стражи исчезли с такой скоростью, будто за ними гналась стая голодных демонов. Только эхо торопливых, спотыкающихся шагов ещё доносилось из коридора.       Сюнь Мин проводил их взглядом, лениво поправил рукав и затем медленно повернулся к клетке. Его губы растянулись в улыбке — обаятельной, открытой, почти дружеской, но в тёмных глазах плясали искорки, которые не предвещали ничего хорошего.       — Прошу прощения за моих… сородичей, — произнёс он, и в его голосе слышались нотки искреннего сожаления — настолько искусные, что в них можно было бы поверить, не знай, с кем имеешь дело. — Не все в нашем клане умеют обращаться с такими… редкими гостями. Увы, воспитание оставляет желать лучшего. Особенно у тех, кто поколениями сидит в норах и видит свет только через трещины в скалах.       Сюнь Мин подошёл ближе, остановившись в паре шагов от клетки, и с интересом рассматривал её.       — Бай Циньюй. Ледяная Госпожа. — Он произнёс её имя с тем особым, смакующим удовольствием, с каким говорят о чём-то давно желанном. — А я о тебе столько слышал. И не думал, что наша встреча произойдёт при таких… деликатных обстоятельствах. Признаться, я представлял себе что-то более романтичное. Лунный свет, хорошее вино, тихий разговор о бренности бытия. А тут — клетка, стражи, серный запах… — Сюнь Мин поморщился, изображая разочарование. — Нет, это определённо не мой стиль.       Лис чуть склонил голову, разглядывая её с тем же откровенным, оценивающим интересом, но теперь в его взгляде появилось что-то новое — уважение. Сюнь Мин видел, что она не сломалась, не просила пощады, не унижалась. И это, похоже, ему нравилось.       — Меня зовут Сюнь Мин, — представился он, и в его голосе послышалась та особенная, ленивая нотка, с которой говорят о себе те, кто привык, что их имя открывает любые двери. — И у нас с тобой есть о чём поговорить. Но не здесь, конечно. — Мужчина оглядел подземелье с откровенной брезгливостью. — Такая женщина, как ты, заслуживает лучшего обращения. И я… постараюсь это исправить. В конце концов, глава приказал доставить тебя в целости, а не в клетке. А я всегда выполняю приказы. По-своему.       Сюнь Мин взмахнул рукой, и на кончиках его пальцев вспыхнуло чёрное пламя — яркое, живое, но не обжигающее, скорее танцующее в такт его дыханию. Впрочем, огонь тут же погас, оставив после себя лишь лёгкий запах грозы.       — Я, знаешь ли, предпочитаю дипломатию грубой силе, — произнёс он, лениво разглядывая свои пальцы, будто оценивая, удачно ли сработало заклинание. — Она эффективнее, да и веселее. В грубой силе нет изящества, нет игры. А жизнь, — Сюнь Мин поднял на неё глаза, и в их тёмной глубине блеснул огонёк, — слишком коротка, чтобы тратить её на скуку.       Он склонил голову набок, и в этом движении было что-то от хищника, изучающего добычу, но без привычной для таких ситуаций угрозы. Скорее — любопытство. Почти детское, но оттого не менее опасное.       — А ты? — спросил он, и в его голосе послышались бархатистые нотки. — Ты кажешься мне существом, которое умеет ценить хорошую игру. Которая сама в неё играет, причём не без успеха. Снежный Город, Павильон, влияние на полмира… О, я наслышан о твоих партиях, Ледяная Госпожа.       Циньюй смотрела на него, не отводя взгляда. В её янтарных глазах, всё ещё полных той ледяной ярости, что заставила попятиться стражей, медленно, как оттепель в горах, проступало нечто новое. Оценка. Холодный, расчётливый анализ. Этот лис был опасен — опаснее, чем тупые стражи с их грязными мыслями, опаснее, чем, возможно, сам глава клана. В нём чувствовалась сила, которую он не выставлял напоказ, и ум, который он прятал за ленивой улыбкой.       И — да — искорка ответного интереса. Потому что в мире, где её окружали тупые исполнители и самодовольные правители, где каждый новый день был похож на предыдущий, занимательность становилась валютой, ценнее золота. А этот лис был… занимателен.       — Хорошая игра, — повторила Бай Циньюй медленно, пробуя слова на вкус. — Ты так в этом уверен?       Сюнь Мин усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то, очень похожее на одобрение.       — Я в этом не уверен. Но очень хочу проверить.       Он взмахнул рукой — и прутья клетки бесшумно разошлись в стороны, словно их и не было. Лис жестом пригласил Циньюй следовать за ним — галантно, с лёгким поклоном и улыбкой, которая могла бы обмануть кого угодно, но не ту, кто сама носила маски столетиями.       — Прошу, Ледяная Госпожа, — произнёс он. — Здесь, в этой клетке, конечно, есть своя… прелесть, — Сюнь Мин обвёл взглядом железные прутья с преувеличенной брезгливостью, — этакая грубая, первобытная красота. Но для настоящего разговора я предлагаю место более подходящее. Такое, где можно не кричать сквозь решётку, а беседовать, глядя друг другу в глаза.       Циньюй вышла с достоинством, которое не могли поколебать ни дни заточения, ни грубость стражей, ни даже эта неожиданная свобода. Её хвосты и уши исчезли так же внезапно, как появились — она снова была просто женщиной, опасной, холодной, но внешне абсолютно спокойной. Ни тени благодарности не мелькнуло на её лице. Только короткий, сухой кивок — жест, которым один игрок принимает правила другого, давая понять: я принимаю твою игру, но не намерена проигрывать.       Они прошли через несколько переходов, вырубленных в магматической породе. Здесь было жарко, душно, воздух дрожал от подземного жара, но Циньюй словно не замечала этого. Её лёд был внутри, и никакая магма не могла его растопить. Она шла с той же грацией, с какой ступала по залам своего Павильона, и Сюнь Мин, идущий чуть впереди, то и дело бросал на неё быстрые, оценивающие взгляды.       Наконец он привёл её в небольшой зал — и это место разительно отличалось от тех темниц.       Здесь было обставлено со вкусом, даже роскошно по меркам этого пекла. Мягкие кушетки, застеленные тёмным шёлком, низкие столики с фруктами и вином в изящных сосудах, приглушённый свет от светящихся кристаллов, вделанных в стены. И главное — здесь пахло не серой и гарью, а благовониями. Дорогими, тонкими, явно привезёнными с поверхности. Запах сандала и чего-то цветочного, почти неуловимого, висел в воздухе, создавая иллюзию покоя и уюта.       Сюнь Мин жестом указал на одну из кушеток, а сам опустился на другую, с той же ленивой грацией, с какой делал всё.       — Прошу, располагайся. Вино, фрукты, — он обвёл рукой столик, — всё к твоим услугам. Обещаю, здесь никто не посмеет тебя потревожить. По крайней мере, пока я рядом.       Он взял кувшин, налил вина в две чаши и одну пододвинул к ней. В его глазах плясали весёлые искорки — предвкушение, любопытство и чистый азарт.       — Ну что, Ледяная Госпожа? Поговорим?       Циньюй не притронулась к вину. Она сидела прямо, с идеальной осанкой, словно не было ни дней заточения, ни этой душной подземной жары. Её пальцы, лежащие на коленях, не шевелились, лицо оставалось бесстрастным — лишь в янтарных глазах, устремлённых на Сюнь Мина, мерцал холодный, оценивающий огонёк. Тот самый, которым она встречала самых опасных игроков в своих чертогах.       — Ты забавный, — произнесла Бай Циньюй наконец. Голос её звучал ровно, но в нём проскользнула та особая, опасная нотка, которую она приберегала для тех, кто мог быть ей ровней. — Освободил меня из клетки, привёл в свои покои, угощаешь вином… Чего ты хочешь, Сюнь Мин? Или мне называть тебя «господин»?       Сюнь Мин рассмеялся — тихо, искренне, будто она сказала что-то забавное.       — «Господин»? О, нет. Это слишком скучно. И слишком официально. Зови меня просто Сюнь Мин. Или, если хочешь, — лис чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула та самая хитринка, — можешь придумать мне прозвище. Я не обижусь.       Циньюй чуть приподняла бровь — единственное движение, которое она позволила себе.       — Ты не ответил на вопрос.       — Ах да, вопрос. — Сюнь Мин откинулся на кушетку, приняв ещё более расслабленную позу, и его длинные пальцы лениво погладили край шёлковой подушки. — Чего я хочу? Хороший вопрос. И сложный. — Он помолчал, глядя на неё с тем же откровенным, изучающим интересом. — Видишь ли, Ледяная Госпожа, я много слышал о тебе. О твоём уме, о твоей силе, о твоём… павильоне, который стал легендой в трёх мирах. И когда я узнал, что глава решил тебя…найти, мне стало любопытно.       — Любопытно? — переспросила Циньюй с лёгкой насмешкой. — И ради любопытства ты готов рисковать гневом главы? Освобождать пленницу, которую так тщательно ловили?       Сюнь Мин пожал плечами — жест, полный изящной небрежности.       — Глава… уважает мой вкус. И мою преданность. Я не предаю его, если ты об этом. Просто считаю, что с тобой можно договориться иначе. Без клеток и грубости. Ты же умная женщина, Бай Циньюй. Ты понимаешь, что мы не просто дикари, желающие тебя… использовать. У нас есть цель. И эта цель может быть выгодна нам обоим.       Циньюй молчала, давая ему говорить. Её пальцы чуть заметно шевельнулись — она анализировала, просчитывала, выстраивала новые стратегии в голове с той скоростью, с какой обычные люди дышат.       — И какова же эта цель? — спросила она наконец.       Сюнь Мин подался вперёд, и в его глазах загорелся огонь азарта.       — Мы хотим возродить древний союз. Белые и чёрные лисы когда-то были едины. Вместе мы были сильнее. Вместе мы охраняли земли горного хребта Сюэфэн, пока Небеса не рассорили нас. — В его голосе прозвучала горечь, но тут же исчезла, сменившись прежней лёгкостью. — Глава считает, что пришло время восстановить равновесие. Но для этого нужна ты.       Циньюй слушала, и в её голове одна за другой складывались детали мозаики. Старый друг из её поколения. Ледяные техники в печатях. След, по которому она так самоуверенно шла. Всё это было не просто ловушкой — это было приглашение. Грубое, жестокое, но приглашение.       — Твой глава, — сказала она медленно, — выбрал очень странный способ приглашать гостей. Нападение, клетка, грубые стражи… Это не похоже на дипломатию.       Сюнь Мин развёл руками, изображая сожаление.       — Увы, не все в нашем клане разделяют мои взгляды на… искусство переговоров, — произнёс он. — Есть те, кто считает, что сила — единственный довод. Я же предпочитаю убеждение. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то почти невинное. — Поэтому я здесь. Чтобы предложить тебе иной путь. Ты поможешь нам, мы поможем тебе. Взаимная польза.       — И что я получу взамен? — Циньюй не стала тратить время на пустые обещания. Она сразу перешла к делу.       Сюнь Мин оценивающе посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло одобрение.       — Свободу, конечно. Возможность вернуться в свой Снежный Город. И, возможно, даже больше — союз, который усилит нас обоих. Мы не хотим враждовать с тобой, Бай Циньюй. Мы хотим, чтобы ты была на нашей стороне.       Циньюй чуть склонила голову, разглядывая его с новым интересом. В её глазах мелькнул холодный, расчётливый блеск.       — Ты говоришь от имени главы? Или от себя?       Сюнь Мин задумался на мгновение, потом усмехнулся.       — И от себя тоже. Скажем так, мне поручено вести переговоры. Глава… он предпочитает действовать, а не говорить. А я — наоборот. — Он поднял свою чашу с вином, словно предлагая тост. — Так что скажешь, Ледяная Госпожа? Будем молчать или всё же поговорим?       Циньюй медленно взяла чашу с вином — не для того, чтобы пить, а чтобы иметь в руках предмет, за которым можно спрятать мимолётное выражение лица. Её пальцы сомкнулись на прохладном фарфоре, и она посмотрела на него поверх края чаши.       — Хорошо, Сюнь Мин, — произнесла лисица, и в её голосе зазвучала та особая, ледяная мелодия, которую она приберегала для серьёзных переговоров. — Союз какого плана я должна осуществить? Ты говоришь красиво, но не значит ли это, что за красивыми словами скрывается лишь пресловутое желание получить от меня гибридное потомство? Ваши стражники, знаешь ли, были весьма… откровенны в своих фантазиях.       Циньюй произнесла это с ледяным спокойствием, но в её словах чувствовался острый, как лезвие, подтекст. Лисица не боялась ставить вопросы прямо — в её положении игра в намёки была бы роскошью.       Сюнь Мин замер на мгновение, а потом рассмеялся — искренне, открыто, запрокинув голову.       — О, это восхитительно! — выдохнул он, промокнув уголок глаза. — Ты даже не представляешь, как мне надоели все эти окольные пути, эти «мы хотим мира», когда на самом деле все думают только о своей выгоде. А ты… ты рубишь с плеча. Мне это нравится.       Лис отставил чашу и подался вперёд, его глаза горели азартом.       — Хорошо, скажу прямо. Да, идея потомства от союза белых и чёрных лис уже давно носится в воздухе. Наши старейшины и советники видят в этом способ вернуть былую мощь клану. В древности, когда кровь двух ветвей смешивалась, рождались сильные воины. Это факт, от которого не уйти.       Сюнь Мин сделал паузу, давая словам осесть.       — Но, — продолжил он, и голос его стал тише, почти интимным, — это лишь одна из возможностей. И, если хочешь знать моё личное мнение, далеко не самая интересная. Глава… глава мыслит куда масштабнее. Ему нужен не просто сосуд для выведения воинов. Ему нужна ты. Твой ум, твои связи, твоя власть. Союз, в котором ты будешь не просто матерью, а равным партнёром.       Циньюй слушала, не перебивая. Её лицо оставалось непроницаемым, но внутри неё лихорадочно работал механизм анализа. Ложь? Правда? Полуправда?       — Звучит красиво, — сказала она наконец. — Но почему я должна тебе верить?       Сюнь Мин усмехнулся, и в этой усмешке не было обиды только признание её правоты.       — А ты не верь. Проверяй. Требуй доказательств. Торгуйся. — Он развёл руками. — Я не предлагаю тебе дружбу, Бай Циньюй. Я предлагаю сделку. Ты умна, я умён. Мы оба знаем, что в этом мире доверять можно только себе. Но иногда выгоднее работать вместе, чем враждовать.       Он откинулся на кушетку, снова принимая расслабленную позу, но в его глазах горел тот же азартный огонёк.       — Так что скажешь? Мы начинаем торг? Или ты предпочитаешь вернуться в клетку и ждать, пока глава придет и расскажет тебе тоже самое?       — Что именно от меня требуется? — спросила Циньюй, и в её голосе не осталось и следа той лёгкой насмешки, с которой она говорила прежде. Только холодная, деловая прямота.       Сюнь Мин оценивающе посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло уважение. Он не стал тянуть — понял, что с этой женщиной игры в недомолвки могут стоить дорого.       — Твои знания, — сказал он просто. — Техники льда, которыми владеешь ты и которых нет ни у кого в нашем клане. Мы — пламя, и это наша сила, но и наша слабость. Лёд для нас — чужая стихия, но в древности, когда белые и чёрные ещё не враждовали, наши предки умели сочетать оба начала. Мы хотим вернуть это умение.       Он сделал паузу, давая словам осесть в горячем воздухе подземелья.       — Но не только знания. Твои связи, твоё влияние. Ты построила целую империю, Бай Циньюй. Снежный Город, Павильоны, нити, протянутые к самым могущественным существам трёх миров. Нам это нужно. Мы хотим выйти из тени, вернуть себе достойное место под небом, а для этого нам необходима опора на поверхности. Возможность для некоторых из нас обосноваться в твоём Снежном Городе.       Сюнь Мин произнёс это с той же лёгкой улыбкой, но в его глазах мелькнуло что-то — тень, неуловимое движение, которое Циньюй, не могла не заметить. Это было то самое «что-то», что он недоговаривал. Лукавство. Скрытый козырь, который он приберегал на потом.       Циньюй чуть наклонила голову, разглядывая его с новым, ещё более пристальным интересом. Её пальцы, лежащие на коленях, едва заметно шевельнулись — она просчитывала, взвешивала, примеряла на себя разные варианты развития событий.       — Значит, вы хотите, чтобы я обучила ваших воинов технике льда, поделилась связями и пустила вас в свой город, — подвела она итог. — Звучит как односторонняя сделка. А что получу я?       Сюнь Мин развёл руками — жест, который должен был изображать открытость.       — Союзника. Клан Чёрного Пламени за твоей спиной. Ты получишь силу.       — У меня уже есть сила, — холодно отрезала Циньюй. — И союзники. Мне не нужно то, что я могу получить лишь ценой собственных ресурсов.       Она сделала паузу, и в тишине подземелья её голос прозвучал как удар хрустального колокола:       — Я соглашусь только на одном условии. Все чёрные лисы, которые пройдут обучение, все боевые единицы вашего клана, что будут действовать на поверхности, — перейдут в моё подчинение. Они будут моими. Не временными союзниками, не партнёрами, а моими людьми. Моей армией.       Сюнь Мин замер. Впервые за весь разговор его ленивая, расслабленная поза сменилась напряжением. Он смотрел на неё с новым, более глубоким пониманием. Эта женщина не торговалась — она ставила условия. И условия эти были таковы, что любой другой на его месте либо рассмеялся бы, либо разозлился. Но он лишь усмехнулся — с горьковатым оттенком.       — Ты хочешь подчинить себе клан, — сказал он тихо. — Не просто сотрудничать, а владеть.       — Я хочу гарантий, — поправила Циньюй. — Если ваши воины будут под моим началом, я смогу быть уверена, что ваша «помощь» не обернётся ударом в спину. И потом, — она позволила себе лёгкую, ледяную улыбку, — вы хотите научиться льду. Кто лучше сможет оценить ваши успехи, чем тот, кто будет вами командовать?       Сюнь Мин молчал несколько долгих мгновений. В его глазах мелькали тени — он явно просчитывал варианты, взвешивал риски. Наконец он откинулся на кушетку и рассмеялся — тихо, но искренне.       — О, это будет непростой разговор, — произнёс он, качая головой. — Глава… он не ожидает такого поворота. Он думал, что ты будешь молить о свободе, соглашаться на любые условия. А ты… — Сюнь Мин посмотрел на неё с откровенным восхищением, — ты предлагаешь свои.       Лис поднялся, поправил одежды и посмотрел на неё сверху вниз с той же лёгкой, опасной улыбкой.       — Я понял, Ледяная Госпожа. На меньшее ты не согласишься. И, честно говоря, я бы на твоём месте поступил так же. Но это решение не за мной. Глава скоро подойдёт, и вы обо всём важном поговорите. А пока…       Он усмехнулся, и в его усмешке мелькнуло что-то почти нежное — или только показалось? С этим лисом никогда нельзя было быть уверенной.       — Может, ты голодна? — спросил Сюнь Мин, указывая на столик с фруктами и лёгкими закусками. — Ты уж прости, что не пришёл раньше. Были кое-какие дела, а тут такая суета с твоим… прибытием. — Он поморщился, словно извиняясь за поведение сородичей. — Ты ведь, наверное, в клетке дня три-четыре пробыла. Бедняжка.       В его голосе не было насмешки. Только странное, почти искреннее сочувствие, которое у любого другого могло бы вызвать доверие. Но не у Циньюй. Она слишком хорошо знала цену таким словам.       — Благодарю, — ответила она ровно, принимая игру. Её рука легла на подлокотник кушетки, но к еде она не притронулась. — Я не голодна. Но ценю заботу.       Сюнь Мин кивнул, ничуть не обидевшись. Он снова опустился на свою кушетку, взял виноградину, покрутил в пальцах и отправил в рот.       — Как знаешь. Но если передумаешь — фрукты здесь отличные. С самой поверхности везли, между прочим. Пришлось заплатить целое состояние, чтобы доставить их сюда, в это пекло, и они не испортились. — Он говорил легко, будто они были старыми знакомыми, встретившимися за чашкой чая. — Так что цени. Мы, чёрные лисы, умеем быть гостеприимными, когда захотим.       Циньюй молчала, наблюдая за ним. Этот лис был опасен не своей силой — своей непредсказуемостью. Он играл в какую-то свою игру, и она пока не могла понять, какова в ней её роль. Был ли он другом, врагом или просто любопытствующим наблюдателем, которому нравилось смотреть, как другие танцуют под его дудку?       Сюнь Мин ел виноград с ленивой грацией, словно у него было впереди целое тысячелетие, и вдруг, в паузе между двумя виноградинами, заговорил снова. Голос его стал тише, задумчивее, будто он размышлял вслух.       — Знаешь, Ледяная Госпожа, я много повидал на своём веку. Сильных, слабых, хитрых, простодушных. — Он посмотрел на неё из-под полуопущенных ресниц. — Но в тебе есть что-то странное. Что-то, чего я никак не могу понять.       Циньюй внутренне напряглась. Каждая клетка её существа, привыкшего к опасности, встала в стойку. Но внешне — ни один мускул не дрогнул. Только лёгкое, едва заметное движение ресниц выдало бы внимательному наблюдателю, что её спокойствие — лишь иллюзия.       — О чём ты? — спросила она так же ровно, как и прежде.       Сюнь Мин не ответил сразу. Он смотрел на неё, склонив голову набок, и в его тёмных глазах мелькали тени мыслей — быстрые, неуловимые, как рыбы в мутной воде.       — Ты сильна, — сказал он наконец. — Это видно. Даже сквозь подавление клетки, даже сейчас, когда ты явно не показываешь свои хвосты. Это чувствуется. Но в твоей силе есть… пустота. — Лис прищурился, пытаясь поймать ускользающее ощущение. — Как будто чего-то не хватает. Как будто ты не целостна. Понимаешь?       Циньюй молчала. Внутри неё всё заледенело ещё сильнее, превратившись в монолит, способный выдержать любое давление. Он почуял. Не понял, что именно, не смог сложить кусочки мозаики, но почуял пустоту там, где должно быть ядро её силы. Лисья интуиция, древняя и острая, как клинок, подсказывала ему: с этой женщиной что-то не так.       «Жемчужина», — пронеслось в её сознании. — «Он чувствует её отсутствие».       Сюнь Мин ещё мгновение смотрел на неё, словно ожидая ответа, потом вдруг расслабился и откинулся на спинку кушетки. Его лицо снова приняло то самое ленивое, обаятельное выражение, с которым он вошёл в зал.       — Впрочем, — Сюнь Мин махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, — это не моё дело. Каждый носит свои тайны, верно? И у каждого есть право их не раскрывать.       Он снова потянулся к винограду, но на этот раз замер, не донеся кисть до рта.       — Хотя… должно быть, это нелегко — носить такую пустоту внутри. — Сюнь Мин посмотрел на неё с новым, более глубоким выражением. — Но ты справляешься. И неплохо. Это тоже достойно уважения.       Циньюй не ответила. Только чуть заметно приподняла бровь — жест, который мог означать что угодно: от удивления до презрения. Но внутри неё лихорадочно работала мысль.       Сюнь Мин слишком проницателен. Это опасно. Но если он не знает точно — а он не знает, иначе бы не говорил намёками, — то с этим можно работать. Играть. Использовать.       Сюнь Мин оказался искусным собеседником, умело балансирующим между светской беседой и тонкими, почти незаметными прощупывающими вопросами. Он говорил о клане, о его истории, о трудностях жизни под землёй, но каждое его слово было стрелой, выпущенной в цель, — лис искал её слабые места, её болевые точки. И тот намёк на «пустоту» в её силе до сих пор отдавался холодной тревогой где-то в самой глубине души, куда она никого не пускала.       — Ты слишком хорошо говоришь для того, кто всего лишь заместитель, — заметила она, позволяя лёгкой, ледяной усмешке коснуться губ. — С такими речами можно и главой клана стать.       Сюнь Мин рассмеялся — искренне, открыто, запрокинув голову, словно она сказала что-то невероятно забавное.       — О нет, Ледяная Госпожа. — Он промокнул уголок глаза, всё ещё посмеиваясь. — Я не создан для трона. Слишком люблю свободу, слишком ценю возможность наблюдать, а не принимать решения. Глава — это ответственность, это груз, это бесконечные «надо» и «должен». А я… — он развёл руками в изящном, почти театральном жесте, — я просто люблю играть.       И в этот момент, словно в ответ на его слова, где-то вдалеке раздался глухой взрыв.       Звук был приглушённым, но отчётливым — тяжёлый удар, от которого, казалось, дрогнули сами стены подземного города. За ним последовал второй, ближе, и где-то в глубине коридоров послышались крики — не панические, но полные тревоги и ярости.       Сюнь Мин замер. В одно мгновение его расслабленная поза исчезла, сменившись напряжённой готовностью. Его уши, скрытые до этого под иллюзией человеческого облика, резко навострились, разворачиваясь в сторону звука, улавливая каждую вибрацию в воздухе. Глаза, только что лениво-расслабленные, стали острыми, как лезвия древних клинков.       Ещё один взрыв. Крики стали громче. Где-то совсем близко зазвенели мечи.       — Что за… — начал он, но не договорил.       Дверь в зал распахнулась с такой силой, что едва не сорвалась с петель. В проёме, шатаясь, появился один из стражей — весь в пыли, с глубокой кровоточащей раной на плече. Лицо его было перекошено от боли и ужаса, дыхание сбивалось, но он нашёл в себе силы вбежать внутрь и рухнуть на колени перед Сюнь Мином.       — Господин Сюнь Мин! — выдохнул он, задыхаясь. — Там! Прорыв! Кто-то ворвался в город! Они уже пробиваются сюда!       Сюнь Мин медленно поднялся, и в этом движении не осталось ни следа от прежней ленивой грации. Теперь это был хищник, готовый к бою, — каждый мускул напряжён, каждый нерв натянут до предела. Его глаза, тёмные и глубокие, вспыхнули опасным огнём.       — Кто? — спросил он коротко, и в этом одном слове прозвучала сталь.       — Не знаем! — Страж сглотнул, пытаясь отдышаться. — Там… там демон в красном! Он как смерч, его магия сметает всё на пути! А с ним — небожитель, и ещё… — он запнулся, бросив быстрый взгляд на Циньюй, словно не зная, можно ли говорить при ней, — и ещё двое. Один из наших… чёрных, но он с ними! И рыжий из предателей!       Сюнь Мин перевёл взгляд на Циньюй. В его глазах мелькнуло понимание — быстрое, как молния. Он уже складывал кусочки мозаики в единую картину.       — Кажется, твои… друзья, Ледяная Госпожа, не стали ждать официальных приглашений, — произнёс он с той же лёгкой усмешкой, но в голосе его звенела сталь. — Или, быть может, это просто совпадение?       Циньюй не ответила. Только позволила себе тень улыбки — ледяной, торжествующей, предвкушающей. В этом изгибе губ не было ни капли веселья — только холодное удовлетворение хищницы, чья стая наконец взяла след.       Где-то вдалеке снова прогремел взрыв, и стены зала содрогнулись, осыпая мелкую каменную крошку с потолка. Крики становились всё громче, всё ближе — они множились, перекатывались эхом по коридорам, и в них слышались ноты паники, которых ещё минуту назад здесь не было.       Циньюй внутренне напряглась, но внешне осталась абсолютно спокойной. Только пальцы, сжимающие так и не выпитый бокал, чуть заметно дрогнули. Она знала этот почерк. Знала эту манеру — не входить, а врываться, не спрашивать, а брать.       — Похоже, ваша гостеприимная обитель пользуется популярностью, — заметила лисица с лёгкой иронией, поднося к губам бокал и делая вид, что наслаждается ароматом вина, которого не пила.       Сюнь Мин обернулся к ней. В его глазах смешались ярость, любопытство и… восхищение? Эта смесь эмоций была почти осязаема — он смотрел на неё и видел не просто пленницу, а эпицентр бури, которая сейчас обрушивалась на его дом.       — Охрану к Главному залу! Всех, кто есть! — рявкнул он, и в голосе его зазвенела сталь, которой не было и следа в их недавней беседе. — Перекрыть проходы! Живо!       Стражи метнулись исполнять приказ, но Сюнь Мин уже повернулся к Циньюй. Его взгляд остановился на ней — на этой женщине, которая даже сейчас, в плену, в окружении врагов, оставалась королевой.       — А ты… — начал Сюнь Мин, и в его голосе послышалась угроза, смешанная с чем-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. — Сиди здесь. И не вздумай…       Он не договорил.       Потому что в этот момент стена зала взорвалась.       Удар был такой силы, что каменные глыбы разлетелись в стороны, как щепки, подняв облако пыли и мелкой крошки. Воздух наполнился грохотом и запахом грозы — той особой магии, что рождается только в присутствии величайших сил трёх миров.       Из проёма, сотканного из тьмы и багрового пламени, вылетела серебристая сабля. Изогнутая, как язык пламени, хищная, как сама смерть. Эмин. Она описала в воздухе идеальную дугу, рассекая пыль, и вернулась в руку хозяина, сверкнув лезвием в свете кристаллов.       Хуа Чэн шагнул в пролом.       Он был прекрасен в своей ярости. Красные одежды развевались, словно под землёй вдруг поднялся ветер, — алый шёлк полыхал на фоне серого камня, как живое пламя. Чёрные волосы рассыпались по плечам, обрамляя острое, точеное лицо, на котором не было ни тени сомнения или страха. А единственный глаз горел таким холодным, выжигающим огнём, что даже стражи, привыкшие к пламени с рождения, отшатнулись, пятясь к стенам.       От него исходила аура такой мощи, что воздух в зале, казалось, загустел, стал вязким, как смола. Каждый его шаг отдавался дрожью в камнях. Хуа Чэн не смотрел на стражей, не смотрел на Сюнь Мина. Его взгляд был прикован к ней. К Циньюй.       И в этом взгляде смешались всё: ярость, облегчение, бесконечная, восьмисотлетняя тоска и вопрос, который он не смел задать вслух.       Циньюй медленно поставила бокал на столик. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глубине янтарных глаз, в самой их глубине, что-то дрогнуло. Лёд дал трещину.       — Ты опоздал.       Хуа Чэн усмехнулся.       — Я никогда не опаздываю, — ответил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Я прихожу ровно тогда, когда нужно.       Эмин в его руке согласно дрогнул, словно подтверждая слова хозяина.       Следом за ним, ловко перепрыгивая через обломки, ворвался Се Лянь. Его белые одежды, некогда безупречные, теперь были испачканы пылью и чужой кровью, но в руках он держал обнажённый Фансинь — клинок из чёрной яшмы, что помнил его руку ещё с тех давних времён. Жое, белая лента, обвивала его запястье, готовая в любой момент сорваться в атаку, послушная воле хозяина. Лицо принца было сосредоточенным, но в глазах, когда они нашли Циньюй — живую, невредимую, сидящую на кушетке с таким видом, будто она принимала гостей в своём Павильоне, а не томилась в плену, — мелькнуло такое явное, такое человеческое облегчение, что даже воздух вокруг, казалось, дрогнул.       — Циньюй, — выдохнул Се Лянь одними губами, но в грохоте боя этого никто не услышал.       А за ними, из пролома, появились двое.       Лю Син двигался как танцор — легко, стремительно, смертоносно. Его рыжие волосы развевались за спиной, словно пламя, охватившее сухую траву, а в руках сверкали парные кинжалы, с которых капала чужая кровь, оставляя на каменном полу тёмные, дымящиеся пятна. Он был прекрасен в своём гневе — и страшен. Каждое его движение было отточено до совершенства, каждый шаг — выверен так, чтобы оказаться в мёртвой зоне врага. Улыбка, игравшая на его губах, не предвещала ничего хорошего тем, кто ещё смел стоять на пути.       Хэй Фэн шёл медленно. В руках он держал огромный чёрный меч, от которого исходила такая мощь, что воздух вокруг, казалось, плавился, наливаясь тяжёлой, давящей энергией. Его лицо было непроницаемо — каменная маска, за которой не прочесть ни мыслей, ни чувств. Только чёрные уши, плотно прижатые к голове, выдавали напряжение, с которым он шёл сквозь этот бой. Он не смотрел по сторонам. Не обращал внимания на стражей, что смыкались вокруг. Его взгляд был прикован только к ней. К Циньюй.       И в этом взгляде было всё: преданность, граничащая с одержимостью, благодарность, которую не высказать словами, и холодная, смертоносная решимость уничтожить любого, кто посмел к ней прикоснуться.       Их появление вызвало бурю среди стражей, которые уже успели окружить зал. Их было не меньше двух десятков — чёрные лисы с обнажёнными мечами, с горящими глазами, готовые к атаке. Пламя вспыхивало на их клинках, освещая мрачные своды подземелья. Но они медлили. Чувствовали исходящую от четвёрки мощь — и медлили, не решаясь напасть первыми.       — Стоять! — рявкнул Сюнь Мин, и его голос, как бич, хлестнул по залу.       Стражи замерли, хотя их пальцы так и сжимались на рукоятках оружия, а ноздри раздувались, втягивая запах крови и магии. Они ждали приказа, ждали сигнала, но пока не смели ослушаться своего господина.       Сюнь Мин шагнул вперёд, вставая между Циньюй и пришельцами. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но в каждом, самом небрежном движении чувствовалась готовность к мгновенной атаке. Он смотрел на четверых, ворвавшихся в его дом, и в его тёмных глазах плясали опасные искры.       — Гости, — произнёс он с кривой усмешкой, которая не касалась глаз. — А мы не ждали. Невежливо врываться без приглашения.       Хуа Чэн не удостоил его даже взглядом. Он смотрел только на Циньюй. Только на неё.       Но Сюнь Мин вдруг замер. Его взгляд, скользнувший по пришельцам, остановился на Хэй Фэне.       Сначала — ничего. Просто оценивающий взгляд бойца, привыкшего считывать противников. Высокий, мощный, с чёрным мечом, от которого исходит такая аура, что даже у него, Сюнь Мина, по спине пробежал холодок. Опасный. Очень опасный.       Но что-то в этом лице… в этих глазах… в этих чертах…       Сюнь Мин прищурился. В голове, как обломки рухнувшей стены, заметались обрывки воспоминаний. Много лет назад.       — Не может быть, — прошептал Сюнь Мин одними губами. Голос его сел, сорвался на хрип, которого не было и минуту назад.       Он стоял, не в силах отвести взгляда от фигуры в чёрном. Того, кого когда-то знал щенком, слабым, ничтожным, обречённым. Того, чьё имя вычеркнули из свитков клана, чью кровь сочли недостойной течь в жилах воинов Чёрного Пламени.       А теперь этот «никчёмный щенок» стоял перед ним, излучая такую мощь, что даже воздух плавился.       Хэй Фэн смотрел на него спокойно. Слишком спокойно. В этом взгляде не было ни ярости, ни боли, ни даже презрения. Только холодная, ледяная пустота человека, который давно похоронил всё, что связывало его с этим местом.       Но Сюнь Мин помнил.       Он помнил, как они бегали вместе по этим коридорам, когда были детьми. Как Хэй Фэн, ещё не знавший своего проклятия, смеялся звонко, заливисто, как все щенки. Как они клялись друг другу в вечной дружбе, сидя у магмовых источников и глядя на танцующее пламя.       А потом пришло оно — осознание. Духовные жилы Хэй Фэна оказались повреждены. С рождения. Он не мог нормально развиваться, не мог накапливать силу, не мог стать воином. Для клана, где сила была всем, это значило смертный приговор. Сюнь Мин пытался защищать его. Сначала. Но годы шли, насмешки становились жёстче, побои — чаще. А он, Сюнь Мин, сильный, талантливый, любимый всеми, — он выбрал свою сторону. Сторону силы. Сторону клана.       В тот день, когда старейшины приказали вышвырнуть «брак» за пределы города, Сюнь Мин стоял в первых рядах. И когда Хэй Фэн, ещё совсем мальчишка, смотрел на него с последней надеждой, ища защиты у того, кого считал другом, — Сюнь Мин отвернулся.       Он помнил этот взгляд. Пустой, мертвый взгляд ребёнка, который только что потерял всё.       И вот теперь этот взгляд смотрел на него снова. Но теперь в нём не было боли. Только лёд.       — Ты… — начал Сюнь Мин, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Прости»? Слишком поздно. «Как ты выжил»? И так ясно.       Хэй Фэн молчал. Только чуть сильнее сжал рукоять меча. Этого было достаточно.       Где-то на заднем плане Циньюй наблюдала за этой сценой с ледяным спокойствием. Она не знала всех подробностей, но видела достаточно. Этот лис, Сюнь Мин, — он знал Хэй Фэна.       Сюнь Мин сглотнул. Его взгляд метнулся к Циньюй, потом снова к Хэй Фэну. Картина складывалась сама собой. Эта женщина не просто спасла его — она выходила, вылечила, дала силу. Она сделала то, что никто в их клане не удосужился сделать для своего же сородича.       Циньюй тем временем медленно поднялась. Её движение было исполнено той особенной, ленивой грации, от которой у врагов подкашивались колени. Она поправила рукав платья — всего одно движение, изящное и небрежное, — стряхнула невидимую пылинку с плеча и только потом подняла взгляд. В этом жесте не было ни тени торопливости, ни капли страха. Будто не её только что держали в клетке, будто не её магия была подавлена, будто она принимала гостей в своём Павильоне, а не стояла в эпицентре битвы.       — Собиратель цветов под кровавым дождём, — произнесла Бай Циньюй, и её голос звенел, как ледяной колокольчик, чистый и опасный. — Какой сюрприз. — Её взгляд скользнул по Хуа Чэну, задержался на мгновение дольше, чем следовало, и переместился на принца. — И Ваше Высочество. — Она слегка склонила голову в сторону Се Ляня, и в этом жесте было столько достоинства, будто она приветствовала его в тронном зале, а не в подземелье. — Какая честь для этого скромного подземного города.       Она перевела взгляд на Лю Сина и Хэй Фэна, и в её янтарных глазах мелькнуло что-то тёплое — но только на мгновение, короткая вспышка, которую могли заметить лишь те, кто знал её по-настоящему.       — И мои верные лисы. — В её голосе появилась та особая, мурлыкающая нотка, которую они оба знали так хорошо. — Я вижу, вы привели подкрепление. Неплохо, неплохо.       Стражи за её спиной зароптали. Слово «небожитель» уже вызывало у них глухую, древнюю ненависть, впитанную с молоком матери, но теперь, когда они увидели Се Ляня вживую — этого человека в белых одеждах, с мечом в руках и светлой аурой, — эта ненависть стала почти осязаемой, тяжёлой, как серный воздух подземелья.       — Небожитель! — выкрикнул кто-то из толпы, и голос его дрожал от ярости. — Убить его!       Несколько лисов уже изготовились к атаке, их глаза горели чёрным пламенем, клинки вспыхнули, готовые обрушиться на принца. Но Сюнь Мин резким жестом остановил их.       — Тихо! — рявкнул он, и в его голосе прозвучала такая власть, такая несокрушимая уверенность, что даже самые горячие головы притихли, хотя их пальцы так и сжимались на рукоятях оружия. — Я сам разберусь. Не смейте вмешиваться, пока я не скажу.       Сюнь Мин перевёл взгляд на Лю Сина и Хэй Фэна, и в его тёмных глазах мелькнуло нечто сложное — смесь презрения, понимания и чего-то ещё, чему трудно было подобрать название. Может быть, сожаления? Может быть, давней, похороненной под слоями времени вины?       Его взгляд скользнул по фигуре Лю Сина — рыжий полукровка, в котором текла кровь предателей. Тот самый, о котором даже говорить вслух считалось позором для любого уважающего себя чёрного лиса. И этот щенок посмел стоять здесь, с оружием в руках? Против тех, кто, пусть и с презрением, но дал его сородичам кров?       — А ты, рыжий, — произнёс Сюнь Мин, и в его голосе зазвенела насмешка, которая должна была скрыть всё остальное — и стыд, и вину, и эту проклятую память о прошлом. — Предатель. И ты, и весь твой сброд. А ведь могли бы хотя бы попытаться искупить вину своих предков. Могли бы служить тем, кто вас приютил, когда весь мир от вас отвернулся.       Лю Син вздрогнул, как от удара. Его рыжие уши, обычно игриво подрагивающие, плотно прижались к голове, прижимаясь к черепу в инстинктивном жесте защиты. В глазах мелькнула тень — давняя, привычная боль, которую он носил в себе столько лет, что уже и не помнил, когда она появилась. Предатель. Сброд. Пёс.       Он слышал эти слова всю жизнь. Ему не нужно было заставать Великую охоту, чтобы знать, что значит быть рыжим. Достаточно было родиться — с шерстью цвета осенней листвы, с кровью, в которой смешались лисья и человеческая. Достаточно было случайно встретить в каком-нибудь трактире чёрного лиса, чтобы прочитать в его взгляде всё: презрение, брезгливость, готовность ударить или плюнуть вслед.       Они встречались редко — чёрные предпочитали держаться своего подземного города, а он скитался там, где мог выжить. Но этих редких встреч хватало. Хватало, чтобы знать своё место в их глазах. Предательская кровь. Мусор. Никто.       Но прежде чем он успел открыть рот, прежде чем смятение и вина исказили его лицо, вперёд шагнул Хэй Фэн.       Огромный чёрный меч в его руках даже не дрогнул, но само движение — плавное, текучее, неотвратимое — приковало к нему все взгляды. Он встал между Сюнь Мином и Лю Сином, заслоняя рыжего лиса своей широкой спиной, и посмотрел на говорившего сверху вниз.       В этом взгляде не было ярости. Только холодная, ледяная насмешка.       — Предатель? — переспросил Хэй Фэн, и голос его прозвучал глухо, словно отдалённый раскат грома. — Ты говоришь о предательстве, Сюнь Мин? Ты, чей клан вышвыривает своих же детей умирать в снега лишь потому, что они «недостаточно чисты»? Ты, кто кормит рыжих объедками со своего стола и использует их как расходный материал, а потом удивляешься, что они ищут себе другое место под небом?       Он сделал паузу, и в этой паузе было столько боли, что даже воздух, казалось, заледенел.       — А она, — Хэй Фэн кивнул на Циньюй, и в его взгляде мелькнуло то самое тепло, которое никто из здесь стоящих, кроме Лю Сина, никогда не видел, — подобрала. И дала дом. Дом, Сюнь Мин. Настоящий дом, где меня не считали мусором только потому, что я родился не таким, как все.       Он посмотрел прямо в глаза тому, кто когда-то был его другом. Или, может быть, никогда не был.       — Так кто из нас предатель? Тот, кто бросил своего? Или тот, кого бросили, но нашли тех, кто принял?       Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Несколько стражей отвели взгляды — кто-то смотрел в пол, кто-то на стены, кто-то на свои руки, сжимающие оружие. В их глазах мелькнуло что-то, чему они сами не могли дать названия. Стыд? Понимание? Или просто давно забытое чувство, что когда-то они тоже могли оказаться на месте этого мальчишки, выброшенного за ненадобностью?       Сюнь Мин усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. Только горькая, давно знакомая горечь человека, который привык оправдывать себя, но в глубине души всегда знал правду.       — Красиво говоришь, — произнёс он, и голос его сел, потерял ту лёгкую, ленивую игривость, что была его маской. — Только жизнь, Хэй Фэн, сложнее, чем красивые слова. Тогда было другое время. Клан выживал. Небеса охотились на нас. Каждый лишний рот, каждый слабый — обуза.       — Я был ребёнком, — тихо ответил Хэй Фэн. — И ты это знаешь.       В этом коротком ответе было больше боли, чем в любом крике. Лю Син рядом с ним вздрогнул — его рыжие уши, обычно игриво подрагивающие, сейчас были плотно прижаты к голове.       Циньюй слушала этот обмен с каменным лицом. Она перевела взгляд на Хуа Чэна и Се Ляня, и в её глазах мелькнула искорка — та самая, что была у неё в те моменты, когда она затевала очередную игру.       — Господа, — произнесла она, обращаясь к ним, — вы пришли меня спасать? Как трогательно. Но, боюсь, я и сама неплохо справлялась.       Лисица шагнула вперёд, и стражи инстинктивно отступили. Её сила была очевидна — холод, исходящий от неё, заставлял дрожать даже самых стойких воинов.       — Однако, раз уж вы здесь, — продолжила Циньюй, — может, устроим небольшое… представление? Для хозяев?       Она обернулась к Сюнь Мину и улыбнулась — ослепительно, опасно, не предвещая ничего хорошего.       — Ты ведь любишь наблюдать, Сюнь Мин? Любишь угадывать желания? Так угадай, что я хочу сделать с твоими стражами прямо сейчас.       В воздухе запахло грозой и льдом. Её сила начинала просыпаться, готовая выплеснуться наружу и превратить этот магмовый зал в ледяную пустыню. Стражи инстинктивно попятились, сжимая оружие.       Но прежде чем кто-либо успел сделать хоть одно движение, тяжёлая каменная дверь в дальнем конце зала распахнулась с гулким стуком.       Вошёл Он.       Высокий, статный, с длинными чёрными волосами, собранными в высокий хвост, что делало его похожим на древнего воина с картин, которые Циньюй когда-то видела в старых свитках. Глаза его были цвета спелой рябины — тёмно-красные, почти кровавые, но в них горел ровный, спокойный огонь. Лицо пересекал тонкий шрам через левую бровь, придавая ему выражение суровой, но не лишённой благородства красоты.       За его спиной колыхались девять мощных, пушистых хвостов — чёрных, с серебристым отливом на кончиках. Он двигался с той особенной, тяжёлой грацией, которая бывает только у тех, кто привык повелевать, а не подчиняться.       Стражи расступились перед ним, как волны перед носом корабля. Даже Сюнь Мин, только что расслабленный и насмешливый, выпрямился и коротко поклонился.       — Глава.       Одно слово, но в нём звучало всё: признание власти, страх, уважение и что-то ещё, похожее на облегчение. Хозяин пришёл.       Взгляд Циньюй был прикован к его ауре, к тому неуловимому, но такому знакомому запаху, который пробивался сквозь серу и магму этого подземного города. Запах, который она не чувствовала уже… сколько? Восемьсот лет? Тысячу?       Тот самый запах, знакомый до боли. До дрожи в ледяной глубине души. Циньюй не могла его забыть, даже когда пыталась стереть прошлое из памяти, укрыв его под слоем льда, даже когда вырвала из себя жемчужину, даже когда построила новую жизнь, новую империю, новую себя. Этот запах пробивал любую броню.       Он остановился в центре зала, и его взгляд скользнул по Хуа Чэну, задержавшись на нём с мгновенной, холодной оценкой — опасен, очень опасен, — по Се Ляню, по Лю Сину и Хэй Фэну, и наконец остановился на Циньюй.       Лис вгляделся. Его ноздри дрогнули, втягивая воздух. И в его рябиновых глазах что-то изменилось — тень узнавания, смешанного с недоверием, с чем-то таким древним, таким личным, что даже стены зала, казалось, дрогнули.       — Линшуан? — прошептал он одними губами, но в тишине зала это слово прозвучало отчётливо, как удар колокола.       Циньюй вздрогнула. Всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы Хуа Чэн заметил. Её лицо, только что спокойное и насмешливое, на миг исказилось — не болью, нет, чем-то более глубоким, спрятанным так глубоко, что она сама забыла о его существовании. Трещина во льду. Едва заметная, но для того, кто знал её, кто ждал восемьсот лет, — оглушительная.       В груди Хуа Чэна что-то сжалось. Он видел её разной — ледяной, насмешливой, опасной. Но такой — беззащитной перед прошлым, застигнутой врасплох — он не видел никогда. И это знание, эта мимолётная уязвимость, ударила сильнее любого клинка.       — Это имя умерло, — ответила Циньюй, и её голос звенел льдом, но в этом звоне слышалась трещина. Та самая, которую он заметил. — Очень давно.       Хэй Ян шагнул вперёд, не обращая внимания на стражей, на Хуа Чэна, на напряжение, витавшее в воздухе. Он остановился в нескольких шагах от неё, и теперь Циньюй могла рассмотреть его лучше. Он был выше неё почти на голову, но она не отступила. Только её глаза сузились, вглядываясь в его черты, пытаясь найти в них отголоски того, кого она знала когда-то. Мальчишки, с которым они играли в снежки. Юноши, который первым признался ей, что боится гнева старших. Того, кто был рядом, когда клан Белого Инея сгорал в пламени небесной охоты.       — Хэй Ян, — произнесла Циньюй, и в её голосе впервые за весь вечер появилась нотка настоящего удивления. Не наигранного, не рассчитанного — живого. — Это… ты?       — Тот самый, — кивнул Хэй Ян, и в его глазах мелькнула тень той давней, почти забытой теплоты. — Ты изменилась, Линшуан. Сильно изменилась. Я помню тебя другой. — Он склонил голову, разглядывая её с новым, более пристальным интересом. — Это не твой настоящий облик, верно? Ты всегда была… ярче. Живее.       Циньюй почувствовала, как лёд внутри неё дал ещё одну трещину. Он помнил. Он помнил её настоящую. Ту, что бегала по снегам, смеялась, мечтала. Ту, что умерла в ту ночь, когда погиб клан.       — Линшуан умерла, — повторила она, но в этот раз в её голосе не было прежней стали. Только усталость. Глубокая, вымороженная усталость существа, которое слишком долго несло своё прошлое в одиночку. — Зови меня госпожа Бай Циньюй.       Лисица произнесла это с вызовом, но в самом конце голос дрогнул — едва уловимо, почти незаметно. И Хуа Чэн, стоящий в стороне, сжал рукоять Эмина так, что костяшки побелели.       Демон не знал, кто такой этот Хэй Ян. Не знал, что связывало их в прошлом. Но он видел одно: эта женщина, Лин Фэй, Ледяная Госпожа, стояла перед кем-то, кто знал её настоящую. Кто помнил её до всего. И от этого знания внутри разгоралось пламя, которому он не мог подобрать названия.       Ревность? Нет. Скорее, древний, инстинктивный страх потерять то, что только начал находить.       Хэй Ян рассмеялся — низко, раскатисто, и в этом смехе слышалась та самая сила, что заставляла трепетать даже самых смелых воинов.       — А ты теперь колючая, — сказал он, и в его голосе, несмотря на слова, слышалось что-то почти тёплое. — Хорошо. Циньюй.       Хэй Ян обернулся к своим, и его лицо мгновенно стало жёстким, властным. Перемена была разительной — только что перед ними стоял тот, кто, кажется, узнавал старую знакомую, и вот уже перед стражами предстал глава клана, чья воля была законом.       — Уберите оружие, — приказал он, и его голос не терпел возражений. — Все. Сейчас же.       Стражи заколебались. Слишком много было вложено в эту засаду, слишком много сил потрачено, чтобы просто так отпустить добычу. Но привычка повиноваться оказалась сильнее. Мечи исчезли в ножнах, луки опустились, магия погасла, и зал погрузился в тишину, нарушаемую только тяжёлым дыханием десятков лисов. Только Сюнь Мин остался стоять с насмешливой улыбкой, но оружие убрал и он.       — Эта женщина, — продолжил Хэй Ян, указывая на Циньюй, и его голос звенел так, что каждый в зале слышал каждое слово, — не просто белая лиса. Она — Бай Линшуан из клана Белого Инея. Та, кого когда-то называли Лисой Надежды.       Он сделал паузу, и воздух в зале, казалось, загустел.       — И… та, кого прозвали Белым Бедствием. Из-за неё, из-за её силы, нас всех решили уничтожить.       По залу пробежал взволнованный шёпот, похожий на шипение змей. Стражи смотрели на Циньюй с новым выражением — смесью страха, ненависти и какого-то странного, почти благоговейного ужаса. Те, кто ещё мгновение назад видел в ней лишь ценную пленницу, теперь взирали на живое воплощение самой страшной легенды их народа.       — Белое Бедствие, — прошептал кто-то в толпе, и это слово эхом разнеслось под сводами. — Та самая… из-за кого нас загнали в норы.       — Та, из-за кого мы прячемся от света, — добавил другой, и в его голосе звучала не только ненависть, но и что-то, похожее на суеверный ужас.       — Тихо! — рявкнул Хэй Ян, и его голос, как бич, хлестнул по залу, обрывая шёпот на полуслове.       Се Лянь, стоявший чуть поодаль, почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Слова Хэй Яна эхом отдались в его сознании, сталкиваясь с другими, сказанными когда-то.       «А ведь до того, как это имя украла маска, его… носила кое-кто ещё. Та, которая даже не знала почему… Но из-за неё погибло всё, что она любила. Просто… стёрлось с лица земли. Люди, память, дом. Осталась только пустота и тишина.»       Циньюй говорила тогда тихо, обобщённо, словно размышляя вслух о какой-то древней притче. Но каждый слог был вырезан из её собственной плоти — теперь Се Лянь это понимал с леденящей ясностью. Она говорила о себе. О своей вине, которую носила всю жизнь. О том, что стала причиной гибели собственного клана, сама того не желая.       «Иногда думается… кто больше Бедствие: тот, кто несёт хаос сознательно, с улыбкой и плачем на лице? Или тот, кто даже не знал, что, просто будучи собой, обладая «неправильной» силой… может обернуться абсолютной, беззвучной пустотой для всего вокруг?»       Се Лянь смотрел на Циньюй, и в его груди разливалось странное, болезненное чувство. Перед ним стояла не просто загадочная, коварная лисица. Перед ним стояло существо, чья трагедия была параллельна его собственной. Чья вина — такая же невольная, такая же невыносимая. Чья пустота — ледяная, безмолвная, вымороженная до самого дна — отзывалась в его собственной, восьмисотлетней пустоте изгнания и забвения.       Се Лянь посмотрел на Циньюй не как на маску, не как на стратегическую переменную, не как на загадку, которую нужно разгадать. Он увидел душу. Душу, израненную и замёрзшую. И в его глазах мелькнуло не смущение, не привычное сочувствие, а глубокое, потрясённое понимание. За ним — внезапное, острое, почти болезненное желание узнать больше. Узнать её историю. Понять, что скрывается за этим льдом, за этой ледяной бронёй, за каждой насмешливой улыбкой.       — Оставьте нас, — приказал Хэй Ян, и его голос прервал тишину, разрушил оцепенение, в которое погрузился зал. — Все, кроме Сюнь Мина.       Стражи замерли, не веря своим ушам. Оставить главу с врагами? С небожителем? С Белым Бедствием? Но Хэй Ян не повторял приказов. Медленно, нехотя, они начали отступать, пятясь к выходам, но их глаза так и впивались в четверых пришельцев, горящие ненавистью и страхом.       В зале остались только шестеро. Хэй Ян, глава Чёрного Пламени. Сюнь Мин, его правая рука. Циньюй, Ледяная Госпожа, стоящая в центре бури. Хуа Чэн, чей взгляд не отрывался от неё. Се Лянь, всё ещё переваривающий открывшуюся правду. И Хэй Фэн с Лю Сином, замершие в тени, готовые в любой момент прийти на помощь своей госпоже.       Хэй Ян подошёл к Циньюй и остановился напротив неё. Его девять хвостов медленно колыхались за спиной, создавая почти гипнотическое движение — плавное, властное, не терпящее суеты. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде смешались власть, любопытство и тень той давней, почти забытой теплоты.       — Зачем ты здесь? — спросил он прямо, без предисловий. — Ты же знала, что это ловушка. Знала, что печати ведут к нам. Знала и всё равно пришла. Зачем?       Циньюй встретила его взгляд без страха. Без тени сомнения. Только лёгкая, ледяная усмешка тронула уголки её губ.       — Хотела узнать, кто меня зовёт, — ответила она, и голос её звенел чистым хрусталём. — Восемьсот лет тишины, и вдруг — след. Ледяные техники, вплетённые в печати. Это могло быть совпадением. Или приглашением. Я решила проверить.       Циньюй обвела взглядом зал, остановившись на мгновение на Сюнь Мине.       — Ваши методы, — продолжила она, и в её голосе мелькнула лёгкая ирония, — оставляют желать лучшего. Клетка, грубые стражи, непрошеные комментарии о моём заведении… Не самый изящный способ приглашать гостей. Но цель, — она снова посмотрела на Хэй Яна, — мне ясна.       — Твой… — Бай Циньюй слегка склонила голову в сторону Сюнь Мина, и в её голосе мелькнула та самая, опасная игривость, — как бы это назвать… доверенный лис уже изложил мне ваши пожелания. Весьма красноречиво, надо признать.       Она перевела взгляд на Хэй Яна, и её лицо стало серьёзным.       — Но у меня есть свои условия.       Хэй Ян чуть приподнял бровь, но промолчал, давая ей продолжать.       — Вы проповедуете мне о союзе между белыми и чёрными лисами, — сказала Циньюй, и в её голосе зазвенела сталь. — О восстановлении древнего братства. Но вы забыли одно важное условие. В древности союз был тройственным. Белые, чёрные и рыжие.       Она сделала паузу, и в зале повисла тишина. Лю Син за спиной Хэй Фэна вздрогнул, его рыжие уши дёрнулись.       — Мои условия меняются, — продолжила Циньюй, и каждое её слово падало, как ледяная капля. — Помимо воинов чёрных лис, которых вы мне предлагаете, я хочу забрать всех рыжих. Всех до единого.       Сюнь Мин усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.       — Рыжих? — переспросил он. — Полукровок? Предателей? Зачем они тебе?       Циньюй посмотрела на него с ледяным спокойствием.       — В мире, где царит только холод и лёд, всегда нужны рабочие руки. — Она позволила себе лёгкую, почти незаметную усмешку. — А рыжие, насколько я понимаю, здесь не особенно жалуемы. Вы их терпите, но не принимаете. Я предлагаю им другое. Дом, где они будут нужны. Где их перестанут называть предателями только за цвет шерсти.       Она обернулась к Хэй Яну, и в её взгляде не было просьбы — только расчёт.       — Ты хочешь союза, Хэй Ян? Хочешь, чтобы я научила твоих воинов владеть льдом? Хочешь, чтобы мои связи и моё влияние работали на ваш клан? Тогда плата — все рыжие лисы, которые захотят уйти со мной. Они будут моими. Под моей властью, под моей защитой. И, — добавила она, и в её голосе мелькнула та самая, лисья хитрость, — они станут моими глазами и ушами в твоём городе. Взаимовыгодно, не правда ли?       Хэй Ян молчал долго. Его девять хвостов перестали колыхаться, замерли в напряжённом ожидании. Он смотрел на неё, и в его рябиновых глазах мелькали тени — он просчитывал, взвешивал, оценивал.       — Ты всегда умела торговаться, Линшуан, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на уважение. — Всегда умела получить больше, чем просили.       Хэй Ян сделал паузу, и его взгляд, только что холодный и оценивающий, вдруг стал глубже, интимнее. Девять хвостов за его спиной медленно колыхнулись, словно подчёркивая важность момента.       — Я выполню твоё условие, — продолжил Хэй Ян, и в его голосе появились нотки, которых Циньюй не слышала никогда — ни в детстве, ни сейчас. Что-то личное. Что-то, от чего внутри неё шевельнулось давно похороненное беспокойство. — Рыжие будут твоими. Воины, которых ты обучишь, — под твоим началом. Но только в одном случае.       Он шагнул ближе, и Хуа Чэн, стоящий в стороне, незаметно сжал рукоять Эмина. Жемчужина у его груди пульсировала жаром, словно предупреждая об опасности.       — Я учился, — тихо сказал Хэй Ян, и его взгляд не отрывался от её лица. — Учился у твоих наставников, ещё до Великой Охоты. Я владею льдом, но несовершенно. Моё пламя и твой лёд… они могут соединиться. Достичь того, что недоступно поодиночке.       Он сделал паузу, давая ей понять, что именно он имеет в виду. Воздух в зале, казалось, загустел.       — Ты и я, Линшуан. Союз льда и пламени. Не просто тактический, а… истинный. Через слияние душ. — Его голос стал тише, но от этого не менее весомым. — Это единственный способ достичь совершенства. Ты это знаешь.       Тишина, повисшая после его слов, была оглушительной. Сюнь Мин присвистнул сквозь зубы, но тут же замолк под тяжёлым взглядом главы. Лю Син переглянулся с Хэй Фэном — в их глазах читалось напряжение. Се Лянь, чувствовал, как внутри закипает что-то, чему он не мог дать названия. А Хуа Чэн…       Хуа Чэн стоял неподвижно, как каменное изваяние. Только его единственный глаз горел таким холодным, выжигающим огнём. Его пальцы побелели на рукояти Эмина, но он не двигался. Ждал. Смотрел на неё.       Циньюй слушала его, и на её лице медленно расцветала улыбка. Сначала лёгкая, почти незаметная тень. Потом шире, ярче, опаснее. А затем она рассмеялась.       Громко, звонко, с той особенной, ледяной ноткой, от которой у всех присутствующих по коже пробежали мурашки. Смех метался под сводами зала, отражался от стен, возвращался эхом — и в этом смехе не было веселья. Была насмешка. Было торжество. Была ледяная, непроницаемая броня существа, которое давно научилось не верить никому.       — Ты предлагаешь мне партнёрство через брак? — переспросила Циньюй, отсмеявшись, и в её голосе звенели льдинки. — Как трогательно. Как… архаично. Ты действительно думаешь, что я, после всего, что пережила, соглашусь на такое?       Она покачала головой, и в её янтарных глазах заплясали ледяные искры — те самые, что предвещали бурю.       — Но есть одна маленькая проблема, мой дорогой друг детства. — Бай Циньюй сделала шаг к нему, и в этом движении было столько грации, столько власти, что даже Хэй Ян, привыкший повелевать, на мгновение замер. — У меня нет Лисьей Жемчужины.       Хэй Ян замер. Его глаза расширились, и в них мелькнуло нечто, чему она не могла подобрать названия — шок? недоверие? разочарование?       — Что?       — То, что слышишь, — отрезала Циньюй, и в её голосе зазвенела сталь. — Моя жемчужина — не у меня. Я сама вырвала её. Своими руками. — Она говорила это спокойно, буднично, но каждое слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец, и эхо от него расходилось по всему залу. — Много лет назад. Чтобы выжить. Чтобы не сойти с ума от боли и предательства.       Циньюй усмехнулась — горько, но без надрыва.       — Без неё я… бесполезна для твоей «культивации». Тело лисы не прощает такого насилия над собственной сердцевиной. Даже если вернуть жемчужину, шрамы останутся. И никто не знает, сможет ли оно вообще… функционировать.       Она улыбнулась — ослепительно, ядовито, так, как умела только она.       — Так что, если хочешь попробовать, тебе придётся сначала отобрать мою жемчужину у него. — Бай Циньюй кивнула в сторону Хуа Чэна, и в этом жесте не было ни тени сомнения. — Она у Собирателя цветов под кровавым дождём. Спроси, может, он согласится на обмен. Хотя, зная его, — она позволила себе короткий, почти тёплый взгляд в сторону демона, — вряд ли.       Хэй Ян перевёл взгляд на Хуа Чэна. В его рябиновых глазах мелькнуло что-то — не страх, нет, скорее уважение, смешанное с настороженностью. Демон ответил ему таким же взглядом — холодным, оценивающим, готовым к бою в любую секунду. Жемчужина у его груди пульсировала ровно, спокойно, уверенно — она была там, где хотела быть.       — Так что либо ты принимаешь мои условия, — продолжила Циньюй, возвращая внимание Хэй Яна к себе, — либо мы расходимся и делаем вид, что никогда не встречались. Я возвращаюсь в свой Снежный Город, вы остаётесь в своей норе, и мы забываем друг о друге ещё на восемьсот лет.       Она скрестила руки на груди, и в её позе читалась такая уверенность, что даже Сюнь Мин, мастер переговоров, почувствовал, как по спине пробежал холодок.       — Выбирай, Хэй Ян. Союз на моих условиях — или ничего.       Хэй Ян замер, и в его глазах мелькнула тень — не разочарования, а скорее досады человека, который только что понял, что его красивый план дал трещину. Он обвёл взглядом зал, будто только сейчас вспомнил, что они здесь не вдвоём.       — Ты права, — сказал он, и в его голосе прозвучала усталая нотка — признание поражения в этой партии, но не в игре. — Без жемчужины ты не сможешь участвовать в том, что я предлагал. Это… усложняет дело.       Хэй Ян помолчал, и его девять хвостов медленно колыхнулись, словно размышляя вместе с ним.       — Но это не значит, что ты бесполезна для нас. — Лис посмотрел на неё с новым выражением — более деловым, более прагматичным. — Твои знания, твои техники, твои архивы… Всё это осталось при тебе. Ты можешь учить. Передавать то, что помнишь. Даже без жемчужины ты остаёшься величайшим мастером льда среди живых.       Сюнь Мин одобрительно кивнул, оценив, как глава ловко перевёл разговор в другое русло.       — И твои связи, — добавил он, вступая в игру. — Снежный Город, Павильоны, влияние на полмира… Это никуда не делось. Рыжие, которых ты хочешь забрать, могут стать мостом между нами.       Циньюй слушала, и лёгкая, опасная улыбка играла на её губах. Она видела, как они пытаются сохранить лицо, перекроить сделку на ходу. И это было… занимательно.       — Значит, ты согласен на мои условия? — спросила она прямо, не давая им времени на новые манёвры.       Хэй Ян посмотрел на неё долгим взглядом, потом перевёл его на Хуа Чэна, задержавшись на мгновение, и снова вернулся к ней.       — Я подумаю, — сказал он наконец. — Но сейчас, — он обвёл рукой зал, — предлагаю отложить этот разговор. Мои воины ранены, твои… друзья, — он кивнул в сторону Хуа Чэна и Се Ляня, и в этом жесте не было пренебрежения, лишь холодная оценка, — явно не настроены на мирные переговоры.       Хэй Ян сделал паузу, и в зале повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивает магия в светящихся кристаллах, вделанных в стены.       — Кстати, о них. — Голос Хэй Яна стал тише, но от этого не менее весомым. Он шагнул вперёд, и девять его хвостов вздыбились за спиной, создавая почти осязаемое давление, от которого воздух вокруг задрожал. Чёрное пламя, его стихия, готовая в любой момент вырваться наружу, лизнуло кончики его пальцев, но он сдержал его, позволив лишь тени угрозы коснуться пространства.       — Собиратель цветов под кровавым дождём, — произнёс он, обращаясь к Хуа Чэну. В его голосе не было страха — только древняя, въевшаяся в кости настороженность хищника, встретившего равного. — Князь демонов, чьё имя заставляет трепетать даже Небеса. Что ты забыл в наших норах? Пришёл развлечься? Поохотиться?       Лис усмехнулся — странно, криво, но в этой усмешке не было злобы. Скорее, любопытство, смешанное с уважением к силе, что чувствовалась в каждом движении красного демона.       Хуа Чэн не шелохнулся. Он стоял, скрестив руки на груди, и его единственный глаз — тёмный, бездонный, с красноватым отливом смотрел на Хэй Яна с ледяным спокойствием. Эмин, его сабля, тихо гудела у пояса, готовая в любой момент сорваться в танец смерти. Он не отвечал на провокацию, не играл в словесные игры. Только ждал.       — Я пришёл за ней, — ответил демон коротко, кивнув в сторону Циньюй. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая, опасная нотка, от которой у врагов подкашивались колени. — Вопросы?       — За ней? — Хэй Ян приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Интересно. Ледяная госпожа и Князь демонов. Какие тёплые отношения. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только попытка прощупать, нащупать слабое место. — Или, может, у тебя другие интересы?       Хуа Чэн чуть прищурился — всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы Хэй Ян понял: он задел что-то. Только пальцы демона, которые он с легким намеком положил на рукоять Эмина, едва заметно дрогнули, но сам остался неподвижен, как скала.       Хэй Ян перевёл взгляд на Се Ляня. И здесь его лицо изменилось — стало жёстче, холоднее, почти жестоким. Маска правителя, привыкшего судить и карать, опустилась на его черты.       — А ты… небожитель. — Он произнёс это слово так, будто оно было ругательством, ядом, которым можно отравить колодец. — Ты смеешь дышать одним воздухом с нами? Ты знаешь, сколько наших полегло от рук таких как ты? Сколько детей, женщин, стариков сгорели в небесном пламени, потому что Небеса решили, что мы — угроза? Потому что кто-то наверху испугался нашей силы?       Се Лянь выдержал его взгляд. Только его рука, сжимавшая Фансинь, чуть расслабилась — он не хотел провоцировать конфликт, но и не собирался отступать. В его глазах, обычно мягких, теперь горел огонь человека, который привык встречать удары судьбы с достоинством.       — Я слышал об этом, — ответил принц тихо, но твёрдо. — Я знаю о Великой Охоте. И я не оправдываю того, что они сделали. Никогда не оправдывал. Но я здесь не как представитель Небес. Я здесь как… — он запнулся, подбирая слово, и наконец нашёл единственно верное, — как друг.       — Друг? — Хэй Ян рассмеялся — горько, зло, с такой болью, что даже стены, казалось, содрогнулись. — У белой лисы друг-небожитель? Да ты смеешься надо мной? После всего, что они сделали? После того, как они уничтожили её клан?       Циньюй шагнула вперёд, вставая между Хэй Яном и Се Лянем. Её движение было плавным, текучим, но в нём чувствовалась такая сила, что даже Хэй Ян, привыкший повелевать, на мгновение замер. Она выдержала его взгляд, не дрогнув, не отступив. В её янтарных глазах не было ни тени сомнения, только холодная, ледяная уверенность существа, которое давно перестало бояться чужого мнения.       — Он появился много позже той охоты, — ответила Циньюй ровно, и в её голосе звенела сталь. — Кроме того, не тебе решать, каким должен быть мой круг общения. За свою жизнь я усвоила одно: в один миг друг может стать врагом, всадив нож в спину, а некогда враг может оказаться ближе брата. Так что оставь свои уроки при себе. Я достаточно взрослая, чтобы выбирать сама.       — Ты защищаешь небожителя, — произнёс Хэй Ян медленно, и в его голосе слышалось что-то похожее на недоверие. — Ты, чей клан он уничтожил. Ты, кто потерял всё из-за них.       — Он не уничтожал мой клан, — отрезала Циньюй, и в её голосе зазвенела сталь, готовая разрубить любой спор. — Он вообще тогда ещё не родился. Ты сам знаешь имя того, кто в этом виновен. Ты знаешь, чьи руки в крови наших сородичей. Так что не смей вешать на него чужие грехи. И не смей указывать мне, кого защищать, а кого — нет.       Хэй Ян молчал долго. Очень долго. Его тёмно-красные глаза, похожие на спелую рябину, впились в неё, пытаясь найти хоть одну трещину в этой ледяной броне. Воздух между ними, казалось, загустел, готовый взорваться в любой момент. Но трещин не было. Только сила. Только уверенность. Только ледяное спокойствие женщины, которая прошла через ад и вернулась.       А потом… он улыбнулся.       Странно, криво, но в этой улыбке не было злобы. Скорее, удивление. И что-то ещё — может быть, уважение, рождённое в глубине веков, когда они ещё были детьми, бегающими по заснеженным склонам.       — Ты действительно изменилась, Линшуан, — сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор появилась тень тепла — не того, что согревает, а того, что признаёт право другого на свой путь. — Раньше ты никого не защищала. Только убегала и пряталась. Боялась каждого шороха, каждой тени. А теперь… — он покачал головой, и в этом жесте было столько всего: и удивление, и горечь, и что-то похожее на гордость, — теперь ты готова стоять насмерть за тех, кого выбрала.       — Я выжила, — коротко ответила Циньюй, и в её голосе не было пафоса, только простая, сухая констатация факта. — И научилась выбирать. В отличие от некоторых.       Хэй Ян усмехнулся, но ничего не ответил. Только перевёл взгляд на Хуа Чэна, задержался на мгновение, потом на Се Ляня и снова вернулся к Циньюй.       В зале повисла напряжённая тишина. Хуа Чэн стоял неподвижно, но его единственный глаз неотрывно следил за каждым движением Хэй Яна. Се Лянь чуть расслабился, чувствуя, что открытая конфронтация, кажется, откладывается. Лю Син замер за спиной своей госпожи, готовый в любой момент прийти на помощь.       И тут вперёд шагнул Хэй Фэн.       Его движение было медленным, тяжёлым, но в нём чувствовалась та особая, незыблемая уверенность, которая бывает только у существ, прошедших через ад и познавших истинную цену жизни и смерти. Он вышел из-за спины Циньюй и встал так, чтобы его видели все — и Хэй Ян, и Сюнь Мин. Чёрный меч в его руках опустился, остриё коснулось каменного пола с тихим, звенящим звуком — жест, который можно было расценить и как уважение, и как готовность к бою. В нём не было угрозы, но было предупреждение.       — Глава Хэй Ян, — произнёс он, и его низкий голос прозвучал в тишине как удар гонга, разносясь под сводами зала и заставляя даже самых далёких стражей замереть. — Позволь мне сказать.       Хэй Ян перевёл на него взгляд. В этом взгляде смешалось всё — презрение к тому, кого клан когда-то вышвырнул, уважение к сильному противнику, стоящему перед ним, и какое-то странное, почти отеческое любопытство к тому, кем стал этот выброшенный щенок.       — Говори.       Хэй Фэн выдержал его взгляд. Его чёрные уши, плотно прижатые к голове, чуть дрогнули — единственное внешнее проявление внутреннего напряжения, — но лицо осталось непроницаемым, высеченным из того же камня, что и стены этого подземного города.       — Мы ворвались в твои владения без спроса, — начал он спокойно, без тени оправдания в голосе. — Это правда. Мы нарушили ваши границы, ранили ваших стражей — это тоже правда. Но я хочу, чтобы ты знал: никто из чёрных лисиц не был убит. Самые тяжёлые ранения — у троих, но они выживут. Их нанесли мы с Лю Сином. На руках демона и небожителя нет их крови. Мы хотели только вернуть нашу госпожу.       Хэй Фэн сделал паузу, давая словам осесть в горячем воздухе, и продолжил — теперь его голос стал ещё твёрже, ещё увереннее:       — Эти двое, — лис кивнул в сторону Хуа Чэна и Се Ляня, не оборачиваясь, но всем своим существом указывая на них, — пришли не по своей воле. Они последовали за мной и Лю Сином, потому что мы просили помощи. Если ты ищешь виноватых — вини меня. Я привёл их сюда. Я нёс ответственность за то, чтобы наша госпожа вернулась домой. Их дело — помочь, а не воевать с твоим кланом.       Хуа Чэн чуть приподнял бровь — в этом жесте мелькнуло что-то похожее на удивление и одобрение, — но промолчал. Се Лянь посмотрел на Хэй Фэна с новым, уважительным выражением, понимая, что этот молчаливый страж сейчас берёт на себя удар, который мог бы обрушиться на них всех.       — Князь демонов, — продолжил Хэй Фэн, и его голос зазвенел сталью, — мог бы стереть этот город в пыль, если бы захотел. Ты знаешь это, глава. Ты чувствуешь его силу. Но он не сделал этого. Он сдерживал себя, чтобы не пролилась кровь твоего народа. Небожитель мог бы призвать подмогу с Небес, обрушить на вас гнев своих, но он пришёл один, с одним мечом и чистыми намерениями. Они не враги тебе, глава. Они враги тем, кто посмел тронуть нашу госпожу. И если ты ищешь справедливости — ищи её в другом месте. Не в них.       Хэй Ян слушал, не перебивая. Его девять хвостов медленно колыхались за спиной — верный признак глубокой задумчивости, работы мысли, которую он не спешил обнажать. В его рябиновых глазах мелькали тени, словно он видел не только стоящего перед ним воина, но и того щенка, которого когда-то вышвырнули умирать.       — Ты защищаешь их, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало не обвинение, а вопрос. — Почему?       Хэй Фэн встретил его взгляд прямо, без тени страха или сомнения.       — Потому что они помогли найти её, — ответил он просто, и в этой простоте было больше силы, чем в любых пафосных речах. — Потому что без них мы бы не успели. И потому, — Хэй Фэн сделал паузу, и в его голосе впервые за весь разговор появилась та спокойная, уверенная твёрдость, которая рождается не из слепой преданности, а из собственных, выстраданных выводов, — я знаю, кто они. Я не слепо следую. Я смотрю. Я вижу. И я вижу, что эти двое — не враги.       Тишина, повисшая после этих слов, была тяжёлой, как свинец, и густой, как смола. Хэй Ян смотрел на него долго, очень долго. В его глазах мелькали тени прошлого — он вспоминал. Вспоминал того самого щенка, которого когда-то вышвырнули умирать в снега. Того, кто выжил, вопреки всему. Того, кто стоял сейчас перед ним — сильный, верный, непоколебимый.       — Ты вырос, — сказал глава наконец, и в его голосе прозвучало нечто, чему трудно было подобрать название. Не гордость — гордиться было нечем, они его бросили. Не сожаление — слишком поздно. Скорее, удивление перед тем, как жизнь ломает и перекраивает судьбы, создавая из обломков нечто новое, неожиданное. — Стал сильным. И, кажется, нашёл то, что мы не смогли тебе дать.       Хэй Ян усмехнулся — горько, но без злобы. В этой усмешке была и давняя вина, и неловкость перед тем, кого предали, и что-то похожее на уважение к чужому, столь трудному выбору.       — Что ж, может, ты и прав.       Хэй Фэн не ответил. Только чуть склонил голову — жест, который можно было расценить и как благодарность за признание, и как прощание с прошлым, которое никогда не вернуть. Он развернулся и, не оглядываясь, вернулся на своё место за спиной Циньюй, снова становясь частью её тени, её стража, её верного пса. Чёрный меч в его руках занял своё привычное положение — готовый к бою, но не угрожающий.       Циньюй бросила на него быстрый взгляд. Всего на миг, но в этом мгновении читались гордость за его стойкость, одобрение его слов и та редкая, едва уловимая теплота, которую она дарила лишь самым близким.       Хэй Ян перевёл взгляд на Циньюй, и в его глазах появилось то самое выражение, которое бывает у старого друга, узнавшего, что его прошлое не исчезло бесследно. В глубине рябиновых зрачков мелькнула тень — не сожаления, нет, скорее тихой, умудрённой грусти человека, который вдруг понял, что время не лечит, но иногда даёт второй шанс.       — Линшуан… — начал он и тут же осекся, словно имя обожгло язык. — Бай Циньюй. — исправился он. — Когда мы встретимся в следующий раз? Не здесь, а там, где можно говорить спокойно, без оглядки на стражей и прежние обиды?       Циньюй встретила его взгляд с тем же ледяным спокойствием, но в уголках её губ дрогнуло что-то — тень той давней, почти забытой теплоты.       — После Праздника середины осени, — ответила она спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась та особая, лисья хитрость, которая всегда была её частью. — Я буду занята до этого времени. Но после… после мы сможем встретиться уже по-настоящему.       Хэй Ян долго молчал. Очень долго. Его хвосты замерли, перестали двигаться, и в этой неподвижности чувствовалось напряжение человека, стоящего перед важным выбором. Воздух вокруг него словно застыл, готовый либо взорваться, либо успокоиться навсегда.       А потом он кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — Я согласен.       Сюнь Мин, наблюдавший за этой сценой со своей обычной полуулыбкой, шагнул вперёд. В его тёмных глазах плясали всё те же опасные искорки, но сейчас к ним примешивалось что-то новое — может быть, любопытство, может быть, предвкушение той игры, которая только начиналась.       — Ну что ж, — произнёс Сюнь Мин, и в его голосе слышались те же нотки, что и всегда — опасные, игривые, предвкушающие. — Раз с делами покончено, позвольте мне проводить наших… гостей на поверхность. А то, знаете, подземный воздух вреден для нежных небесных лёгких.       Он скользнул взглядом по Се Ляню, и в этом взгляде мелькнуло что-то странное не угроза, а скорее тень, быстро исчезнувшая, растворившаяся в привычной насмешливости.       — Идёмте, — сказал Сюнь Мин, взмахнув рукой. — Провожу вас самым коротким путём. А то ваш демон, — он кивнул на Хуа Чэна, — ещё чего доброго решит, что мы вас похищаем повторно. А мне лишние проблемы с Князем демонов ни к чему. У меня, знаете ли, и без того хватает забот.       Хуа Чэн усмехнулся — коротко, без тени веселья, но в этой усмешке чувствовалось удовлетворение. Враг признал его силу — это всегда приятно, даже когда враг перестаёт быть врагом.       — Идём, — сказал демон коротко, обращаясь к Циньюй, но взгляд его на мгновение задержался на ней, и в этом взгляде было столько всего, что слова были бы лишними. — Хватит с тебя приключений.       Циньюй не стала вырываться. Только посмотрела на него с тем странным выражением, которое появлялось на её лице всякий раз, когда она думала, что никто не видит. В этом взгляде смешались удивление, благодарность и что-то очень тёплое.       «Они пришли за мной, — пронеслось в её голове. — Не за выгодой, не за союзом. Просто… за мной.»       Лисица позволила себе эту слабость — всего на мгновение. А потом снова стала той, кем была: Ледяной Госпожой, женщиной, которая не привыкла показывать чувства.       — Веди, — сказала она Сюнь Мину, и голос её звучал ровно, как всегда.       Процессия двинулась к выходу. Позади них, в зале, остался Хэй Ян. Он стоял неподвижно, глядя им вслед, и в его глазах горел странный огонь — надежда, сожаление и что-то ещё, что он сам не мог бы назвать. Девять хвостов медленно колыхались за его спиной, провожая уходящих, как знамёна проигранной, но не оконченной битвы.       Они двинулись вперёд по извилистым подземным коридорам. Стены здесь были выше, потолки терялись в темноте, а воздух становился чуть прохладнее — верный признак приближения к поверхности. Сюнь Мин шёл впереди, лениво помахивая хвостом и напевая какую-то подземную мелодию — беззаботный, словно происходящее было для него всего лишь забавным приключением, а не исходом из эпицентра политического кризиса. Факелы на стенах отбрасывали пляшущие тени, и в этом мерцающем полумраке компания выглядела почти сюрреалистично: Князь демонов в красных одеждах, небожитель в белом, белая лиса, чья аура холода боролась с подземным жаром, и два её преданных стража, следующие за проводником-врагом по логову чёрных лис.       Циньюй шла за Сюнь Мином, бросая на спину этого лиса изучающие взгляды. Её походка была ровной, но в каждом движении чувствовалась усталость — не физическая, а та глубинная, что накапливается после долгих дней заточения и напряжения. Три дня в клетке, которая давила на саму её сущность, подавляя силу. Три дня без еды, только на ледяной медитации, поддерживающей жизнь, но не тело. Она чувствовала, как её лисы то и дело бросают на неё обеспокоенные взгляды, как Хуа Чэн изучает её с новым, пугающе глубоким пониманием, как Се Лянь всё ещё переваривает события этого дня, но держится рядом, готовый поддержать.       Она поравнялась с Хэй Фэном и Лю Сином, и, несмотря на усталость, на её губах заиграла привычная, опасная усмешка.       — Ну и с чего вдруг вы решили заделаться моими спасителями? — спросила она, и в голосе её, несмотря на лёгкость, слышалась искренняя благодарность, которую она тщательно прятала за привычной игривостью. — Я, признаться, ожидала увидеть вас двоих. Но этих двоих, — она кивнула в сторону Хуа Чэна и Се Ляня, — никак не планировала в свой спасательный отряд.       Лю Син, шедший чуть сзади, усмехнулся, но в его глазах читалась тревога за неё.       — Госпожа, они сами напросились, — ответил он, бросая быстрый взгляд на демона и принца. — Когда узнали, что случилось… не стали ждать.       Циньюй усмехнулась — громче, но в этой усмешке не было обычной лисьей игривости. Скорее, усталое признание.       — И как же теперь расплачиваться за это придётся? — протянула она, оборачиваясь к своим неожиданным спасителям. — Вы, господа, явно не из тех, кто работает за спасибо.       Хуа Чэн, шедший рядом с ней, усмехнулся.       — А мы, госпожа Бай, ещё не решили.       Се Лянь, чуть помедлив, добавил мягче:       — У нас есть вопросы, Циньюй. Но сейчас не время и не место.       Циньюй задумчиво протянула, глядя куда-то в темноту коридора:       — Вот оно что… вопросы. — Она помолчала, и в тишине подземелья её голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Я обещаю, что отвечу на них. Все, на какие смогу. Сейчас я просто хочу выбраться наружу, вдохнуть нормального воздуха и съесть что-нибудь.       Она усмехнулась, но в этой усмешке не было привычной игривости. Только усталость — глубокая, вымораживающая, та, что накапливается веками и даёт о себе знать в такие моменты.       — Устала, если честно. И голодна. Три дня на одной ледяной медитации — не лучшая диета даже для такой, как я.       Где-то на задворках сознания, сквозь пелену усталости, мелькнула холодная, расчётливая мысль: «Кажется, план сработал. Даже лучше, чем я планировала. Теперь Хуа Чэн знает, что моя жемчужина у него. Остальное — за принцем. Нужно будет подтолкнуть его, чтобы он уговорил демона отдать её. Но это потом. Сейчас — только выбраться.»       Хэй Фэн, шедший справа от неё, вдруг замедлил шаг. Его лицо, обычно непроницаемое, как каменная маска, исказилось — так редко, что это заметили бы только те, кто знал его годами. Гримаса вины, глубокой, въевшейся, проступила на суровых чертах.       — Госпожа, — сказал он, и в его низком голосе слышались нотки, которых Циньюй не слышала уже очень давно. Не страха, не боли — именно вины, той самой, что гложет изнутри сильнее любого врага. — Прости меня. Я не уследил. Ты ушла, и я должен был… я обязан был быть рядом. А ты… тебя украли прямо у меня из-под носа.       Циньюй остановилась. Медленно, с той особенной грацией, которая не исчезала даже после трёх дней заточения, она повернулась к нему. Её янтарные глаза, обычно такие холодные, такие расчётливые, вдруг потеплели — всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы Хэй Фэн понял: она не злится.       — Хэй Фэн, — сказала она тихо, но твёрдо, и в этом голосе не было ни капли упрёка. — Посмотри на меня.       Он поднял взгляд. Встретился с ней глазами — и не отвёл, хотя обычно предпочитал смотреть куда-то в сторону, на врагов, на опасность, на всё, что угодно, только не в эту глубину.       — Ты не виноват. — Каждое слово падало в тишину, как капли дождя в пересохшую землю. — Это был мой план, моя идея, моё решение. И если кто и виноват в том, что меня похитили, так это я сама. Слишком самоуверенная, слишком старая лиса, которая забыла, что даже у самых хитрых планов бывают изъяны. — Циньюй положила руку ему на плечо — жест, который позволяла себе только с ними, только со своими. — Всё в порядке. Я жива. Мы вместе. И скоро будем дома. Так что не смей себя винить. Понял?       Хэй Фэн кивнул. Коротко, резко, но в его глазах всё ещё читалась тень самобичевания — такие вещи не проходят за минуту. Но он хотя бы перестал смотреть на неё как на призрак, который может исчезнуть в любой момент.       Лю Син, наблюдавший эту сцену с неподобающим для серьёзного момента любопытством, не удержался от комментария. Его губы растянулись в привычной насмешливой улыбке — той самой, что могла вывести из себя даже самого невозмутимого собеседника.       — Ого, — протянул он, и в его голосе зазвенели те самые нотки, которые Хэй Фэн ненавидел больше всего на свете. — Наш суровый страж растаял. Прямо на глазах. Госпожа, вы уверены, что это не побочный эффект от подземной жары? А то вдруг он сейчас в лужу растечётся, и кто тогда будет нас защищать?       Хэй Фэн метнул в него убийственный взгляд — такой, что любой другой на месте Лю Сина уже молился бы всем богам, каким только мог. Но рыжий лис только усмехнулся шире, явно наслаждаясь эффектом.       Циньюй тихо рассмеялась — коротко, устало, но искренне. Смех этот прозвучал неожиданно мягко, без привычной ледяной колкости.       — Лю Син, прекрати его дразнить. Он и так переживает. Дай человеку хотя бы дойти до выхода, прежде чем начнёшь свои провокации.       — Я? Дразню? — Лю Син приложил руку к груди с видом оскорблённой невинности, который мог обмануть разве что слепого. — Лишь проявляю должную заботу о душевном равновесии нашего общего друга. Ведь подобные ему, если их не задевать словом, со временем и вовсе утрачивают дар речи. Тогда стоят в стороне, недвижимы и безмолвны — и не разберёшь: то ли изваяние, то ли тень, забывшая, что некогда была человеком.       Хуа Чэн, шедший чуть позади, наблюдал за этой сценой с непроницаемым лицом. Но внутри него что-то дрожало. Он видел её — не Ледяную Госпожу, не хитрого стратега, не хозяйку Павильона, которая ведёт сложные игры с половиной мира. Он видел Лин Фэй. Ту самую, что когда-то укрывала его хвостом холодными ночами. Ту, чей смех — редкий, но такой тёплый — он помнил все восемьсот лет.       И сейчас, глядя, как она успокаивает своего стражника, как шутит с другим, как держится с достоинством даже после трёх дней в клетке, он чувствовал, как та стена, которую он выстроил между прошлым и настоящим, рушится окончательно. Не с грохотом, не с треском — а тихо, почти незаметно, оставляя после себя лишь лёгкую дымку узнавания.       — К слову, — вставил Лю Син, переводя взгляд на Хуа Чэна и Се Ляня с тем же праздным любопытством, с каким в былые времена разглядывают редких зверей в императорских зверинцах, — как кстати явились Градоначальник и Его Высочество. Мы уж было решили, что придётся одолевать эту твердыню своими силами. А теперь — и подмога, и духовная мощь… — он на миг умолк, смакуя сказанное, — и сама картина вышла на диво стройной. Словно строки старинного сказания: демон, небожитель и двое преданных спутников вызволяют прекрасную госпожу из мрака подземелья. Истинная баллада, не иначе.       Он повернулся к Циньюй и добавил, и в его голосе слышалось искреннее восхищение, смешанное с гордостью за собственную сообразительность:       — Госпожа, твой замысел поистине достоин похвалы — заполучить одну из бабочек Собирателя цветов под кровавым дождем. Именно по её отклику мы и отыскали тебя. Тонкая нить резонанса привела нас вернее любого указующего знака. Признаюсь, поначалу я не понял, к чему тебе эта, на вид, безделица… — Лю Син чуть развёл руками, позволяя словам раствориться в воздухе, — но теперь склоняю голову перед твоей дальновидностью.       Циньюй удивлённо приподняла бровь и перевела взгляд на Хуа Чэна. Её рука невольно потянулась к волосам, где всё ещё была закреплена та самая серебряная бабочка — изящная, тонкой работы, превращённая из шпионского инструмента в украшение. Она поправила её — жест, который мог показаться случайным, но в нём было столько лисьей грации, что даже Хуа Чэн на мгновение замер.       — А я вижу, вы уже успели познакомиться с моими лисами? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая, почти тёплая насмешка, та самая, что появлялась, когда она была в хорошем расположении духа. — Надеюсь, они держались подобающе? Не слишком донимали вас своими расспросами, будто следователи при дворе?       Хуа Чэн усмехнулся — коротко, но в этой усмешке мелькнуло что-то, очень похожее на ту самую теплоту, что когда-то связывала их в другой жизни.       — Твой рыжий, — он кивнул на Лю Сина, — пытался меня очаровать. Весьма настойчиво, надо признать. И с усердием, достойным лучшего применения: слагал хвалебные речи, бросал томные взгляды, сулил особые милости. А твой чёрный, — взгляд скользнул к Хэй Фэну, — пытался запугать. Стоял, молчал, сжигал взглядом. — Он сделал паузу и добавил с той же лёгкой, почти невесомой иронией: — Впрочем, всё как водится в Призрачном Городе. Ничего нового.       Лю Син возмущённо фыркнул, его рыжие уши дёрнулись.       — Я действовал в строгом соответствии с установленным порядком! — воскликнул он с таким видом, словно на него возложили вину за тяжкое государственное преступление. — Кто мог знать, что вы не пожелаете следовать очереди на аудиенцию у госпожи? Я, между прочим, предложил всё, что предписано: обычные условия, льготы для частых гостей, отдельные покои, личное служение…       Лю Син с живостью махнул рукой в сторону Хуа Чэна.       — А они, — добавил с искренним возмущением, — не сочли нужным даже удостоить это вниманием!       Циньюй позволила себе легкий смешок.       — Лю Син, ты неисправим, — сказала она, качая головой. — Но за усердие хвалю. Хотя в следующий раз, когда будешь предлагать Князю демонов «особые условия», предупреждай меня заранее. Я бы посмотрела на его лицо.       Хуа Чэн только покачал головой, но в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Се Лянь, наблюдавший за всей этой сценой, тоже позволил себе лёгкую усмешку — несмотря на свалившуюся странную усталость, несмотря на всё пережитое, в этой компании было что-то… настоящее.       Они прошли ещё несколько поворотов, и вдруг Сюнь Мин, шедший впереди, резко остановился. Его уши, только что лениво подрагивавшие, навострились, хвост замер в напряжённой позе — весь облик потерял расслабленность, сменившись настороженной готовностью.       — Ах да, — произнёс он с той же ленивой интонацией, с какой говорил всегда, но в его голосе появились новые нотки — опасные, зловещие, как отдалённый раскат грома перед бурей. — Чуть не забыл. У нас тут в крепости действует одно интересное заклинание. Древнее, ещё со времён Великой Охоты. Лисья отрава. Медленно, но верно убивает всё небесное, что попадает в наши владения.       Циньюй резко обернулась. Её лицо, только что расслабленное после разговора с лисами, стало белым, как свежевыпавший снег. Янтарные глаза расширились, впуская в себя весь ужас осознания.       — Что?       Сюнь Мин пожал плечами — абсолютно спокойно, будто говорил о погоде или о качестве местной воды. На его красивом лице застыло выражение лёгкой, почти скучающей отстранённости.       — Оборона. Древнее искусство, унаследованное от предков. Небожители, ступившие в эти пределы, начинают угасать уже спустя несколько часов: сперва приходит слабость, за нею — жар, а затем… — он плавно повёл рукой, будто задавая ритм безмолвному действу, — …пустота.       Он чуть склонил голову, и в голосе его не было ни тени раскаяния.       — Ничего личного — лишь предосторожность. Сами понимаете, незваным гостям с Небес здесь не рады.       Все взгляды метнулись к Се Ляню.       Принц стоял неподвижно, но теперь, когда они присмотрелись, было видно, как мелко дрожат его пальцы. Его лицо, обычно спокойное и светлое, покрылось лёгкой испариной, а губы приобрели синеватый оттенок. Се Лянь держался прямо, с той же врождённой грацией, что была ему свойственна, но каждый мускул его тела выдавал борьбу — с болью, с ядом, с накатывающей волнами слабостью.       — Ваше Высочество? — тихо спросил Лю Син, и в его голосе впервые за всё время не было насмешки. Только искренняя, неприкрытая тревога.       Се Лянь попытался улыбнуться — той самой мягкой, успокаивающей улыбкой, которой он обычно встречал любые невзгоды. Но улыбка вышла кривой, неестественной, скорее гримасой боли.       — Всё… всё в порядке, — сказал он, но его голос дрогнул, сорвался на хрип. — Просто немного… кружится голова. Видимо, подземный воздух мне и правда вреден.       — Ложь, — отрезал Хуа Чэн.       Он уже был рядом, поддерживая принца за плечо, чувствуя, как под тонкой тканью одежд горит кожа. В его единственном глазу бушевала буря — гнев, отчаяние, непонимание смешались в коктейль, способный испепелить всё вокруг.       — Гэгэ, ты весь горишь. — Голос его, обычно такой уверенный, дрогнул. — Ты…       Сюнь Мин даже не шелохнулся. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и наблюдал за происходящим с тем же спокойным удовлетворением, с каким кот наблюдает за мышью, загнанной в угол.       — Ну и поделом ему, — сказал он ровно, без тени сочувствия. — Нечего было врываться в наши владения. Небожители здесь нежеланные гости. Всегда были и всегда будут. Это не личное, просто принцип.       Циньюй смотрела на Се Ляня, и внутри неё рушились все ледяные стены, которые она строила веками.       Он умирает.       Эта мысль обожгла сильнее любого пламени, что когда-либо встречалось ей на пути. Она вонзилась в сознание, как раскалённый клинок, и мир на миг потерял краски.       Он пришёл спасать меня. Рисковал своей жизнью. И теперь… теперь он умирает. На моих глазах. Из-за меня.       Паника, которую Бай Циньюй не испытывала более восьмисот лет, захлестнула её с головой. Не та холодная, расчётливая тревога, с которой она планировала побеги и интриги, просчитывая каждый шаг. Нет. Настоящая, животная, выжигающая паника, от которой подкашиваются колени и немеют кончики пальцев.       Если он умрёт — это будет на моей совести.       Хуа Чэн никогда не простит меня.       Небеса получат идеальный повод уничтожить всё, что я построила. Мой Павильон, мой город, моих лисов. Всё.       Она перевела взгляд на Хуа Чэна.       Демон стоял, придерживая теряющего сознание принца, и в его глазах впервые за всё время она увидела не уверенность, не силу, не гнев — растерянность. Чистую, неприкрытую растерянность существа, которое не знает, что делать. Его рука, сжимавшая плечо Се Ляня, дрожала — крупно, заметно, отчаянно. Тот, кто одним движением мог сокрушать армии, сейчас стоял беспомощный, как ребёнок, не в силах помочь тому, кто был ему дорог.       — Что делать? — прошептал он, и этот шёпот прозвучал громче любого крика. — Что мне делать?       В этом шёпоте было столько боли, столько отчаяния, столько мольбы, что даже стены подземелья, казалось, содрогнулись.       Её мысли лихорадочно заметались, перебирая варианты, вспоминая древние знания, ища выход там, где его, казалось, не было.       Лисья отрава. Древняя магия. Яд, созданный специально против небесных. Значит, должно быть и противоядие. Должно быть. Иначе зачем его создавать?       Циньюй шагнула вперёд.       Ледяная стихия, до этого момента сдерживаемая, рванулась наружу, подчиняясь не расчёту, а инстинкту. Воздух вокруг неё заискрился, замерцал, и из пустоты, из ниоткуда, начали срываться первые снежинки. Они кружились в медленном, зловещем танце, оседая на волосах, на плечах, на каменных стенах, покрывая их тонкой, хрустальной коркой.       Сюнь Мин почувствовал это сразу — тот особенный, пронизывающий холод, который не имеет ничего общего с погодой. Это была сила. Древняя, чистая, не знающая компромиссов. И она приближалась к нему.       Он не отступил. Напротив — в тёмных его глазах вспыхнул тихий огонь: не страх, но восхищение. Чистое, почти утончённое наслаждение зрелищем, представшим перед ним, словно редким произведением искусства, достойным долгого созерцания.       — Сюнь Мин, — произнесла Циньюй, и её голос звенел, как лёд, готовый расколоться в любой момент. — Где противоядие?       Она остановилась в шаге от него. Между ними танцевали снежинки, и каждая из них могла стать смертельным оружием. Лю Син и Хэй Фэн за её спиной замерли в напряжённых позах, готовые к любым действиям. Но пока хозяйка говорила — они ждали.       Сюнь Мин усмехнулся. Он развёл руками с тем же ленивым изяществом, что и всегда, но в его взгляде плясали чёртики.       — А кто сказал, что оно есть? — спросил он, и в его голосе слышалось откровенное удовольствие. — Может, мы просто… оставляем небожителей умирать. Так проще. Меньше проблем.       Циньюй шагнула ещё ближе. Холод, исходящий от неё, стал почти невыносимым. Снежинки кружились вокруг неё, создавая ореол ледяной мощи.       — Если ты не скажешь, — произнесла она тихо, но каждое слово падало, как удар молота, — можешь гордиться собой. Ты отличный переговорщик, Сюнь Мин. Лучший, кого я встречала. — Она сделала паузу, и в её глазах блеснул тот самый ледяной огонь, от которого у врагов подкашивались колени. — Но после этого можешь забыть о нашем соглашении. О том, что мы обсуждали с твоим главой. Обо всём. Я разорву любые договорённости, и твой клан останется в этой норе ещё на тысячу лет. Но в этот раз в виде ледяных руин.       Сюнь Мин смотрел на неё, и в его глазах разгорался всё тот же опасный огонёк. Он не боялся. Он наслаждался. Эта женщина была прекрасна в своём гневе — прекрасна так, как бывают прекрасны лавины, сходящие с гор, или шторм, бушующий в открытом море.       — Ох, — выдохнул Сюнь Мин, и в этом выдохе слышалось искреннее, почти детское восхищение. — Какая же ты… великолепная. Ледяная Госпожа в ярости. Я даже не предполагал, что это такое зрелище.       Он позволил себе ещё мгновение насладиться моментом — опасным, острым, пьянящим. А потом, с той же ленивой грацией, развёл руками.       — Хорошо, хорошо. Уговорила. — Лис вздохнул, будто речь шла о пустяке. — Единственное противоядие — лисья кровь. Очищенная лисьим пламенем. Только она может нейтрализовать отраву.       Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине, и добавил с той же насмешливой интонацией:       — Но, боюсь, никто из нас не горит желанием спасать небожителя. Мы, знаешь ли, принципиальные. — Он развёл руками, и в его жесте сквозило такое откровенное, циничное «ну что поделать», что даже у Хэй Фэна дёрнулся глаз. — Так что… прощайтесь. Даже для тебя, Циньюй, это слишком, не так ли? Просить сородичей истекать кровью ради того, кто… — он кивнул на Се Ляня, — …с Небес?       Тишина, повисшая после его слов, была тяжёлой, как свинцовые плиты. Лю Син переглянулся с Хэй Фэном. В их глазах читалось одно и то же: они готовы, если госпожа прикажет. Но прикажет ли она?       Циньюй смотрела на Сюнь Мина, и в её взгляде смешались ледяная ярость и холодный расчёт. Она просчитывала варианты, искала выход, лихорадочно перебирая в голове всё, что знала о древних ядах и противоядиях.       Но время уходило. Се Лянь, опиравшийся на Хуа Чэна, уже почти не держался на ногах. Его дыхание становилось всё более поверхностным, а веки тяжелели с каждой секундой.       Хуа Чэн поднял на неё взгляд — и в этом взгляде было столько боли, столько отчаяния, столько мольбы, что у Циньюй, никогда не верившей в чудеса, сжалось сердце.       — Циньюй… — прошептал он, и в этом шёпоте слышалось всё: надежда, страх, и то, что он не смел произнести вслух.       Она шагнула назад, к ним, к принцу, и на мгновение прикрыла глаза. Лёд внутри неё пульсировал в такт бешеному сердцебиению. Мысли метались, ища выход.       Лисья кровь. Очищенная лисьим пламенем. У нас есть лисы. У нас есть пламя. Но…       Она открыла глаза и посмотрела на Хэй Фэна. Потом на Лю Сина. Потом снова на Хуа Чэна, чьё лицо было искажено мукой.       Циньюй смотрела на Се Ляня. На его бледное, как мел, лицо, на котором даже в сумраке подземелья проступала нездоровая синева. На губы, приобретшие тот страшный, прозрачно-лиловый оттенок, который бывает только у умирающих. На глаза, которые уже закатывались, оставляя лишь тонкие полоски белков, виднеющихся сквозь полуопущенные веки. Она слышала, как Хуа Чэн зовет его снова и снова, будто это заклинание могло удержать ускользающую жизнь.       Мысль эта больше не была холодной — она жгла. Восемьсот лет она училась не чувствовать, не привязываться, не позволять никому становиться достаточно важным, чтобы его потеря могла причинить боль.       И она приняла решение.       — Отойдите, — сказала она коротко.       Голос прозвучал ровно, но в нём была та особенная, не терпящая возражений сталь, которую все здесь знали. Сталь, за которой всегда следовало действие.       Все обернулись к ней. Лю Син замер с полуоткрытым ртом, его рыжие уши дёрнулись в недоумении. Хэй Фэн напрягся ещё сильнее. Даже Сюнь Мин, наблюдавший за происходящим с наслаждением знатока, чуть приподнял бровь.       — Госпожа? — переспросил Лю Син, и в его голосе слышалось искреннее недоумение. — Вы хотите…       — Отойдите, я сказала.       Она шагнула к Се Ляню ближе, и в этом шаге было столько решимости, что даже Хуа Чэн, прижимавший к себе теряющего сознание принца, на мгновение замер. Она вытянула руку — бледную, холодную, но сейчас в ней чувствовалась такая сила, что воздух вокруг, казалось, загустел. В её ладони вспыхнул серебристый свет — не магия атаки, не холод, а что-то другое, чистое, древнее. Коготь на указательном пальце удлинился, стал острым, как лезвие, засиял тем же призрачным светом.       — Циньюй? — Хуа Чэн посмотрел на неё с надеждой и недоверием одновременно. В его единственном глазу, обычно таком твёрдом и непроницаемом, сейчас плескалось столько чувств, что хватило бы на тысячу лет. — Ты…       — Молчи, — перебила она, и в этом «молчи» не было грубости — только сосредоточенность. — И держи его. Крепко. Чтобы не дёрнулся.       Бай Циньюй опустилась на колени рядом с принцем, не обращая внимания на грязь и пыль. Её одежды, некогда безупречные, сейчас были испачканы подземной копотью, но она не замечала. Весь мир сузился до этого человека, до его прерывистого дыхания, до синевы на его губах.       Сюнь Мин стоял, прислонившись к стене, и в его тёмных глазах разгорался всё тот же опасный огонёк — восхищение, смешанное с любопытством. Он видел перед собой не просто Ледяную Госпожу, не просто белую лису, с которой можно торговаться. Он видел нечто большее — величие, которое не купить, не выпросить, не украсть.       — Ох, — прошептал он одними губами, и в этом шёпоте слышалось благоговение. — Какая же ты… невероятная. Он в тебе явно не ошибся…       Циньюй не слышала его. Она была сосредоточена только на одном.       — Лисья кровь, очищенная лисьим пламенем, — пробормотала она, вспоминая древние знания, которые, казалось, были похоронены навсегда. — Моя кровь чище, чем у них. Если это не сработает…       Она не договорила. Не могла. Потому что если это не сработает, у них не останется времени на второй шанс.       Бай Циньюй полоснула когтем по своему запястью — резко, без колебаний, будто резала не собственную плоть, а чужую. Тёмно-алая кровь, необычная, с серебристым отливом, хлынула из раны, закапала на каменный пол, шипя и испаряясь в горячем воздухе, оставляя после себя лёгкий, морозный пар. Запах — не медный, как у людей, а холодный, чистый, как воздух после метели, как вершины заснеженных гор, — разнёсся по коридору, заставляя даже Сюнь Мина, привыкшего ко многому, вздрогнуть.       Но принц уже терял сознание. Его глаза закрылись, голова безвольно откинулась назад, обнажая перетянутую повязками шею.       Циньюй выругалась.       Коротко, зло, с той особенной интонацией, которой от неё никто никогда не слышал. В этом слове не было лисьей игривости, не было ледяного расчёта — только чистое, человеческое отчаяние, прорвавшееся сквозь вековую броню.       — Чёрт, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Чёрт, чёрт, чёрт.       Времени не осталось.       И она сделала то, что должна была.       Не думая. Не просчитывая. Не взвешивая последствия. Просто — делая.       Циньюй поднесла свою руку ко рту, набрала в рот собственной крови — приторно-сладкой, с металлическим привкусом льда. И, наклонившись к принцу, прижалась к его губам своими.       Поцелуй был нежным, но настойчивым. Циньюй не думала о том, как это выглядит со стороны. Не думала о том, что скажут лисы. Не думала о том, что этот жест может значить. Она просто делала то, что должна была — вливала кровь в его рот, заставляя глотать, чувствуя, как её сила растекается по его телу, нейтрализуя яд, возвращая жизнь. Каждое движение было отточено инстинктом выживания — тем самым, что заставлял её бороться все эти годы.       Это длилось всего несколько секунд.       Когда Циньюй отстранилась, в зале повисла тишина — такая тяжёлая, что, казалось, даже магма под ногами перестала бурлить. Все замерли, глядя на принца.       Секунда. Две. Три.       Ничего не происходило.       Се Лянь не шевелился. Его лицо оставалось таким же бледным, губы — такими же синими. Дыхание — если оно вообще было — оставалось незаметным.       Хуа Чэн смотрел на него, и в его единственном глазу застыло отчаяние. Он чувствовал, как его тело становится всё тяжелее, всё безжизненнее, и в этом кошмаре не было ничего, кроме одной-единственной мысли: только не он, только не он, кто угодно, только не он.       Они сидели по обе стороны от принца. Хуа Чэн поднял взгляд на Циньюй. В нём не было злобы. Не было обвинений. Только пустота — та самая, что бывает, когда теряешь самое дорогое, и мир перестаёт существовать.       Но Циньюй не смотрела на него.       Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, прожигающий, полный той самой пустоты, от которой у неё самой внутри всё леденело. Но лисица не могла заставить себя встретиться с ним глазами. Не сейчас. Не после того, что случилось. Мысли в её голове метались, как загнанные звери.       «Он убьёт меня. — Эта мысль была иррациональной, безумной, но она заполнила всё сознание, вытеснив остальное. — Конечно, убьёт. Я подвергла его принца такой опасности. Я позволила ему прийти сюда. Я… я не смогла защитить.» Она не думала о том, что Се Лянь пришёл сам. Что это был его выбор. Что Хуа Чэн, может быть, вовсе не собирается её убивать. Разум молчал, заглушённый волной вины и страха       «Князь демонов не прощает таких вещей. Он сожжёт всё. Мой город. Моих лисов. Меня. И я даже не смогу его винить.» Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но боли не почувствовала. Только холод — тот самый, внутренний, что был её сутью и её проклятием.       — Циньюй.       Голос Хуа Чэна прозвучал тихо, почти шёпотом. В нём не было угрозы. Только усталость и что-то ещё — может быть, мольба.       Она не ответила. Не могла. Боялась, что если откроет рот, из него вырвется не то, что нужно. Не ледяное спокойствие, не расчётливые слова, а что-то другое — то, что она прятала слишком долго.       — Циньюй, — повторил он, и в этот раз в его голосе послышалось что-то новое. Почти… тепло?       Она заставила себя поднять взгляд.       Хуа Чэн смотрел на неё — и в его глазах не было ненависти. Только усталость. Только надежда, которая ещё теплилась где-то на дне. И благодарность — такая огромная, такая невыразимая, что у неё перехватило дыхание.       — Ты отдала ему свою кровь, — сказал Хуа Чэн тихо. Он покачал головой, и в этом жесте было столько всего, что слова были лишними. — Я… я никогда не смогу…       — Он ещё не очнулся, — перебила Циньюй, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Рано благодарить. Давай сначала вытащим его отсюда. Потом… потом поговорим.       Прошло ещё несколько секунд. Самых долгих секунд в их жизни.       И вдруг…       Се Лянь вздрогнул.       Сначала едва заметно — дрожь пробежала по его телу, заставив пальцы сжаться в кулак. Потом глубже — грудь приподнялась в первом настоящем, осознанном вдохе. Воздух со свистом ворвался в лёгкие, и вместе с ним — жизнь.       Цвет лица начал возвращаться. Медленно, неумолимо, как рассвет после самой долгой ночи. Синева отступала с губ, уступая место нормальному, человеческому оттенку. Веки дрогнули, но не открылись — он был ещё слишком слаб, слишком далеко, чтобы вернуться в сознание. Но он дышал.       Циньюй выпрямилась и, не глядя ни на кого, механически проверила пульс у него на шее. Пальцы нащупали слабое, но ровное биение — жизнь возвращалась, уступая место надежде. Она перевела взгляд на Хуа Чэна.       — Ты как? — спросила лисица коротко, деловито, словно только что не вливала свою кровь в его принца на глазах у всех. — На. на демонов действует?       Хуа Чэн, всё ещё потрясённый, покачал головой. Его лицо было бледным, в единственном глазу застыло выражение, которое трудно было прочитать — смесь облегчения, благодарности и чего-то ещё, слишком глубокого, чтобы проявляться сейчас.       — Хорошо, — перебила она, не дав ему заговорить. — Значит, с тобой всё в порядке.       Она обернулась к Сюнь Мину. Её взгляд был холоден.       — Доволен? — спросила Бай Циньюй, и в голосе её звенела сталь. — Спектакль окончен. То-то я думаю, ты какой-то чересчур довольный. Знал ведь, чем это кончится? Проверял?       Сюнь Мин смотрел на неё с новым выражением — в его тёмных глазах мелькнуло что-то, очень похожее на уважение. Чистое, незамутнённое уважение к существу, которое только что сделало невозможное.       — Ты удивительная женщина, Бай Циньюй, — сказал он, и в голосе его не было привычной насмешки. — Никогда бы не подумал, что белая лиса станет спасать небожителя ценой собственной крови. Это… это было великолепно.       — Проваливай, — коротко бросила Циньюй, не желая больше тратить на него ни секунды. — Дальше мы дорогу найдём сами. И если ты или твои люди посмеете последовать за нами, я обещаю: следующая встреча для тебя будет последней.       Сюнь Мин усмехнулся, склонился в поклоне с нарочитой изысканностью — почти на грани насмешки, — и, не проронив более ни слова, отступил во мрак туннеля. Тени сомкнулись вокруг него, и в следующее мгновение его уже не было — будто он был лишь призраком, на краткий миг принявшим зримый облик.       Лю Син и Хэй Фэн переглянулись. В их взглядах читалось такое изумление, какого они не испытывали уже много лет. Рыжий лис смотрел на свою госпожу так, будто видел её впервые, а чёрный страж, обычно непроницаемый, не скрывал потрясения.       — Госпожа, — тихо сказал Лю Син, и в голосе его слышалось благоговение, смешанное с чем-то ещё. — Я никогда… никогда не видел, чтобы ты так беспокоилась о ком-то. Тем более о небожителе. Это… это было что-то невероятное.       Хэй Фэн молча кивнул, подтверждая его слова. Он шагнул ближе и мягко прикоснулся к её запястью — там, где ещё виднелась рана. Лёгкое тепло разлилось по коже, затягивая порез, останавливая кровь, которая уже и так перестала течь. Его целительная сила, скромная, но надёжная, сделала своё дело.       Циньюй замерла. Она смотрела на свои руки, всё ещё испачканные собственной кровью, на Се Ляня, который уже начал приходить в себя, дыхание его становилось всё глубже, всё ровнее, на Хуа Чэна, который смотрел на неё с таким выражением, от которого у неё перехватывало дыхание.       Почему я это сделала?       Она попыталась найти прагматичное объяснение, вцепиться в него, как утопающий за соломинку. Он нужен мне для плана. Без него я не получу жемчужину. Если бы он умер, Хуа Чэн никогда бы не простил меня. Небеса бы уничтожили всё, что я строила веками. Мой город, моих лисов, мою жизнь.       Но даже сама не верила этим оправданиям. Слова рассыпались в прах, едва родившись, не в силах выдержать тяжести того, что произошло на самом деле.       Потому что в глубине души, там, где Бай Циньюй прятала все свои настоящие чувства, где много столетий назад умерла та, что умела любить и верить, она знала правду. Эту страшную, неудобную, невозможную правду.       Этот небожитель с его дурацкой искренностью, с его готовностью умереть за других, с его светом, который не могли погасить никакие бури и никакие падения… он стал для неё важным.       Очень важным.       Слишком важным для той, кто поклялась никогда больше не привязываться.       Циньюй резко отвернулась, чтобы никто не увидел её лица — этого проклятого лица, которое, кажется, начинало жить своей жизнью, отказываясь подчиняться ледяной дисциплине.       — Нам нужно выбираться, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, но ровно — последний оплот её самообладания. — Здесь, под землёй, слишком опасно. Если отрава подействовала на принца, неизвестно, что ещё здесь приготовлено для незваных гостей.       И, не дожидаясь ответа, лисица зашагала вперёд, оставив за спиной тишину и три пары глаз, полных изумления, понимания и чего-то ещё, чему она пока не была готова дать название.       Но где-то в той части его души, что всё ещё помнила упрямого мальчишку с повязкой на пол-лица, что бережно хранила тусклое тепло давно минувших дней, эти прагматичные доводы вдруг показались пустыми — хрупкими, словно писанные на тонкой бумаге, не способной вынести тяжести подлинной истины. Они не могли заглушить жар на своих губах — тот, что остался после короткого, но такого важного мгновения.       Циньюй не посмотрела на Се Ляня, чьё дыхание начало выравниваться, чьи щёки наконец-то обретали нормальный цвет. Она не посмотрела на Хуа Чэна, чей взгляд, тяжёлый и невыносимо проницательный, был прикован к ней, прожигая спину, требуя ответов, на которые она сама ещё не знала ответов.       Лисица смотрела прямо перед собой, на тёмный выход из коридора, где уже брезжил слабый свет, чувствуя, как внутри её, рядом с вечной пустотой, зияет огромная трещина, которую заметила только сейчас. Трещина в ледяной броне, которую она носила восемьсот лет.       И сквозь эту трещину начинает просачиваться нечто иное — тёплое и в то же время опасное. Осознание. Того, что этот наивный, неудачливый принц более не является лишь фигурой в расстановке сил, не сводится к роли безвольной пешки на доске её замыслов.       Он стал уязвимостью.       А уязвимость в её мире была смертным приговором.       Или… единственной причиной, чтобы продолжать жить.       Они шли молча. Только шаги эхом отдавались в каменных коридорах, да где-то вдалеке шумела магма, напоминая о том, что они всё ещё в логове врага. Никто не решался нарушить тишину — каждый переваривал события последних часов по-своему.       Тоннели постепенно расширялись, воздух становился свежее, и вскоре впереди забрезжил настоящий, живой свет — не магический, не подземный, а самый обычный, дневной. Сначала робкий, серый, а потом всё ярче, ярче, пока не ослепил после времени, проведённого во тьме.       Они выбрались на поверхность.       Холодный, чистый воздух ударил в лицо, заставив Циньюй глубоко вдохнуть. Она остановилась на мгновение, закрыв глаза, и позволила себе просто дышать. Три дня в клетке, под землёй, в окружении врагов, с подавленной силой и постоянным чувством уязвимости… а теперь — этот ветер, это небо, эта тишина.       Вокруг простирались бескрайние равнины, припорошенные первым снегом, а вдалеке виднелись знакомые очертания гор — они были где-то на границе её владений, ещё не в самом Снежном Городе, но уже близко. Родные места, каждый камень которых она знала.       Хуа Чэн бережно нёс Се Ляня на руках. Принц был без сознания, но его дыхание стало ровным, а лицо перестало быть мертвенно-бледным. Лисья кровь сделала своё дело — яд отступал, хотя полное восстановление требовало времени. Демон шёл, не жалуясь на тяжесть, не показывая усталости, только изредка бросал быстрые взгляды на свою ношу, проверяя, дышит ли.       Ветер теребил их волосы, играл с полами одежд, принося запах снега и свободы. Где-то вдали крикнула птица, и этот звук показался музыкой после подземного гула и шипения магмы.       Циньюй открыла глаза и повернулась к своим.       — Хэй Фэн, — сказала она, и её голос снова стал твёрдым, командным — тем самым, к которому они привыкли за долгие годы. — Возвращайся в Павильон. Проследи, чтобы всё было в порядке. И подготовь… подготовь всё к приходу гостей. Думаю, они заслужили отдых.       Хэй Фэн кивнул. Коротко, резко, без лишних слов. Он бросил быстрый взгляд на Хуа Чэна и Се Ляня, задержался на мгновение на своей госпоже, проверяя, не нужен ли он ещё, а затем, не говоря ни слова, растворился. Его фигура, окутанная тенью, исчезла с такой скоростью, что обычный глаз не уследил бы.       Лю Син остался. Он стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к скале, и наблюдал за своей госпожой с тем особенным выражением, которое появлялось на его лице только тогда, когда он видел в ней что-то новое, неожиданное. Его рыжие уши, обычно игриво подрагивающие, сейчас были спокойны, только кончики чуть заметно шевелились, улавливая каждое дуновение ветра.       Хуа Чэн аккуратно опустил Се Ляня на землю, прислонив спиной к большому валуну, поросшему мхом. Принц по-прежнему был без сознания, но его веки начали подрагивать — верный признак того, что сознание возвращается, пробиваясь сквозь пелену отравы.       Циньюй подошла ближе. Она не смотрела на Хуа Чэна — не могла. Вместо этого она протянула руку и коснулась лба Се Ляня. Её пальцы, холодные, как всегда, но сейчас чуть подрагивающие, легли на его кожу, и она позволила своей магии — исцеляющей, чистой, ледяной — проникнуть в него, ускоряя процесс восстановления. Лёгкое сияние окутало её ладонь, перетекая на принца, согревая его изнутри.       — Просыпайся, принц, — тихо сказала лисица, и в голосе её не было привычной насмешки. Только усталость и что-то ещё, очень тёплое. — Хватит спать. Мы на поверхности.       Се Лянь вздрогнул и медленно открыл глаза.       Сначала мутно, не понимая, где находится и что произошло. Его зрачки метались, пытаясь сфокусироваться на лице, склонившемся над ним. В них плавали тени видений, отголоски боли и тьмы, через которую он прошёл.       — Циньюй? — прошептал он, и голос его звучал хрипло, слабо, как у человека, только что вернувшегося с того света. — Мы… мы выбрались?       — Выбрались, — ответила она коротко, убирая руку. — Лежи пока. Ты был отравлен. Лисья отрава — не шутка.       Се Лянь попытался сесть, но голова закружилась, и он снова откинулся на камень, тяжело дыша. Его взгляд блуждал по лицам присутствующих — Хуа Чэн, стоящий рядом с непроницаемым выражением, но с такой болью в глазах, что её невозможно было скрыть; Лю Син, наблюдающий с насмешливым любопытством, за которым пряталась искренняя тревога; и Циньюй, склонившаяся над ним с таким выражением, которого он никогда раньше у неё не видел.       — Я… помню, мы выбирались… — пробормотал принц, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Было темно… и жарко. Как в печи. А потом… потом я почувствовал холод. И… — он запнулся, и на его лице отразилось смутное воспоминание, которое никак не хотело оформляться в слова. — И твой голос. Ты звала меня.       Циньюй резко выпрямилась, словно её ударили. Лицо её, и без того бледное, стало ещё белее.       — Ничего я не звала, — отрезала она, но в её голосе не было обычной уверенности. Только нотка, которую никто из присутствующих не слышал раньше — почти испуг. — Тебе показалось. Бред, видения — обычное дело при таком отравлении.       Се Лянь попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, едва заметной.       — Может быть… — согласился он, не желая спорить. — Но спасибо. За то, что вытащила.       — Я не вытаскивала, — буркнула Циньюй, отворачиваясь. — Это Хуа Чэн тащил тебя на руках всю дорогу. А я просто… шла рядом. И дала немного противоядия. Не больше, чем любому другому.       Хуа Чэн, услышав это, усмехнулся — коротко, без тени веселья. Он посмотрел на неё с тем самым выражением, от которого у неё внутри всё переворачивалось, и промолчал. В его взгляде было столько всего, что слова были лишними.       Се Лянь перевёл взгляд на Хуа Чэна.       — Сань Лан… — начал он, но демон покачал головой, останавливая его.       — Потом, гэгэ. — Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая, бережная осторожность, с которой говорят с выздоравливающими. — Сначала дай ей закончить. И отдохни сам. Ты едва не умер.       Циньюй сжала губы. Она чувствовала, что этот разговор уходит куда-то не туда, туда, где ей придётся отвечать на вопросы, на которые она сама не знала ответов. Где её ледяная броня даст трещину, и все увидят то, что она так тщательно скрывала.       — Нам нужно в город, — сказала она резко, возвращая себе привычный командный тон. — Здесь оставаться опасно. Неизвестно, что ещё эти лисы могут выкинуть. Хэй Ян дал слово, но я не доверяю никому из них.       Се Лянь попытался подняться, опираясь на камень. Ноги не слушались — они подкосились, и он покачнулся, готовый рухнуть в снег, но Хуа Чэн уже был рядом, подхватывая его под руку.       — Я… кажется, ещё не совсем оклемался, — признался принц с виноватой улыбкой, в которой, несмотря на слабость, светилась та самая искренность, что так бесила и одновременно притягивала Циньюй.       Она смотрела на него, и в её груди что-то сжималось. Этот дурак, этот наивный небожитель, который едва не умер из-за неё, который отдал бы жизнь за любого встречного, сейчас сидел, прислонившись к камню, и улыбался так, будто ничего особенного не произошло.       Почему? — пронеслось в её голове. — Почему он такой? Почему я…       Она оборвала мысль, не дав ей оформиться.       — Лю Син, — сказала она, не оборачиваясь. — Сыграй.       Лю Син удивлённо приподнял бровь. Его рыжие уши дёрнулись, выдавая любопытство.       — Прямо здесь, госпожа? — переспросил он, и в голосе его слышалось легкое недоумение. — Мы не в самом безопасном месте для…       — Прямо здесь, — перебила она, не терпя возражений.       Лю Син кивнул. Он отлепился от скалы, отряхнул одежду и, достав из-за пояса золотую флейту — изящную, тонкой работы, явно не простой инструмент, — поднёс её к губам.       Мелодия, полившаяся из флейты, была нежной, печальной и в то же время полной скрытой силы. Она вибрировала в воздухе, сплетаясь с ветром и падающим снегом, создавая вокруг них невидимый кокон магии. Звуки проникали в самую душу, успокаивая, исцеляя, обещая покой.       Пространство дрогнуло.       Реальность пошла рябью, как вода, в которую бросили камень. Мир вокруг них заколебался, потерял чёткость, а затем схлопнулся и развернулся заново, перенося их через равнины и горы, через снега и скалы, туда, где их ждали тёплые стены и безопасность.       Однако они стояли посреди оживлённой площади Снежного Города.       Вокруг кипела жизнь — удивительная, ни на что не похожая жизнь, какой не сыскать больше нигде в трёх мирах.       Сквозь снежные улицы Снежного Города, искрящиеся под лучами холодного, но яркого солнца, сновали самые разные существа. Люди степенно прогуливались рука об руку с демонами невысокого ранга. Торговцы-полукровки, в чьих жилах текла и человеческая кровь, и лисья, зазывали покупателей, расхваливая товары со всех концов света. Их острые уши подрагивали от азарта, а пушистые хвосты мелькали среди толпы.       Дети — человеческие, демонические и те, в ком смешалась кровь обоих народов, — бегали, играя в снежки, и их звонкий смех разносился над площадью, заглушая даже завывания зимнего ветра. Маленький лисёнок-полукровка, едва научившийся управлять своим хвостом, гонялся за девочкой-человеком, и оба хохотали так заразительно, что прохожие невольно улыбались им вслед.       Старики сидели на лавочках, греясь в лучах солнца. Среди них были и люди, и древние демоны, и полукровки, чей возраст невозможно было угадать по лицу. Они мирно беседовали, вспоминая былое, и никто не косился на соседа с подозрением из-за цвета его глаз или формы ушей.       Воздух был напоён запахом свежего хлеба из лавки, которую держала пожилая чета — человек и лис-полукровка, прожившие вместе полвека. Рядом, на соседнем лотке, жарилось мясо, приправленное специями, от которых у любого прохожего текли слюнки. А ещё здесь пахло домом — тем самым тёплым, неуловимым ароматом, который не спутать ни с чем.       Это был город, где когда-то ненавидящие друг друга народы научились жить в мире. Где полукровки, изгои в других землях, находили не просто убежище, а настоящий дом. Где люди не боялись демонов. Где лисы всех мастей могли ходить, не пряча свои уши и хвосты.       Это было творение Бай Циньюй. Её ледяной рай. Её доказательство тому, что даже из пепла ненависти может вырасти что-то прекрасное.       Се Лянь замер, глядя на эту картину. Потом перевёл взгляд на Циньюй, стоящую рядом, и на его лице отразилось такое изумление, что Лю Син не выдержал и рассмеялся.       — Добро пожаловать в Снежный Город, Ваше Высочество, — пропел он, убирая флейту. — Надеюсь, вам понравится здесь больше, чем в подземельях чёрных лисов. Это единственное место в трёх мирах, где человеческая плоть, демоническая кровь и лисий мех уживаются в полной гармонии. Госпожа построила его сама. Камень за камнем. Год за годом. Столетие за столетием.       Он говорил это с такой гордостью, словно сам участвовал в строительстве.       Хуа Чэн молчал, но его единственный глаз жадно впитывал каждую деталь. Он видел этот город — живой, дышащий, настоящий. Город, построенный той самой женщиной, которая когда-то приютила его, избитого мальчишку. И в этом городе не было места той боли, тому страху, той ненависти, что он знал в детстве.       Циньюй стояла неподвижно, глядя на свой город. На людей и демонов, живущих бок о бок. На полукровок, которые не прятали свои хвосты. На детей, чей смех разносился над площадью.       Это было её творение. Её доказательство. Её смысл.       Впервые за долгое время Бай Циньюй почувствовала, что она не одна.       — Пойдёмте, — сказала она тихо. — Мне же нужно отблагодарить своих спасителей.       И, развернувшись, она направилась к своему Павильону, оставив за спиной шумный город, удивлённого принца, молчаливого демона и своего лиса, который всё ещё улыбался, глядя им вслед.       Внутри неё, там, где раньше была только ледяная пустота, теперь зарождалось что-то новое. Что-то тёплое и опасное. Что-то, что могло стать либо её спасением, либо её гибелью.