Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Они оказались около величественной статуи лисицы. Белый камень, из которого она была высечена, переливался в лучах холодного солнца, создавая иллюзию живого меха. Восемь хвостов, расправленных за спиной, казалось, шевелились на ветру, а глаза смотрели на город с мудростью и легкой грустью. Статуя возвышалась над площадью, как молчаливый страж, как напоминание о том, кто создал этот удивительный мир посреди вечных снегов.       Се Лянь замер, запрокинув голову, чтобы разглядеть её целиком. Даже Хуа Чэн, видавший виды, задержал взгляд на этом монументе дольше обычного. Лю Син, заметив их реакцию, усмехнулся и, поправив рыжий хвост, небрежно махнул рукой в сторону статуи.       — Впечатляет, правда? — сказал лис с ноткой гордости в голосе. — Жители сами её поставили. Госпожа, конечно, ворчала, говорила, что это излишне, что статуи ставят только богам… — Лю Син сделал паузу и мечтательно закатил глаза. — Но народ настоял. Говорят, хотели, чтобы у города был свой символ. Чтобы каждый, кто был здесь, знал — это её земля. Её дом.       Циньюй, стоявшая чуть поодаль, никак не отреагировала на его слова. Только её янтарные глаза скользнули по каменной мордочке, и на мгновение в них мелькнуло что-то — то ли гордость, то ли смущение, то ли давно забытая нежность к этому месту. Но затем она перевела взгляд на Лю Сина, и выражение её лица стало холодным, вопросительным.       — Лю Син, объясни-ка мне одну вещь.       — Почему мы оказались здесь? — продолжила Циньюй, обводя рукой площадь. — А не непосредственно в Павильоне? Я отчётливо помню, как давала тебе задание переместить нас домой. А не к подножию собственной статуи.        Улыбка рыжего лиса дрогнула, и на лице появилось выражение, которое можно было описать только как «панический поиск оправдания» в чистом виде.       — Видишь ли, госпожа… — начал Лю Син, и его хвост нервно дёрнулся. — Это… э-э-э… творческий подход?       Циньюй приподняла бровь.       — Творческий подход, — повторила она тоном, не терпящим возражений. — К перемещению? Ты хочешь сказать, что моя разведка теперь работает по принципу «главное — не точность, а креативность»?       — Ну да! — Лю Син расправил плечи, пытаясь вернуть себе уверенный вид. — Я подумал: после такого долгого пребывания в подземелье, после всех этих ужасов, тебе и нашим гостям просто необходимо увидеть что-то прекрасное! Вдохновляющее! Символическое!       Хуа Чэн, наблюдавший за этой сценой, коротко хмыкнул. В его единственном глазу заплясали искорки веселья.       — Ты нервничал, — констатировал он. — Просто признай. Перенервничал и сбился с курса.       Лю Син бросил на него убийственный взгляд, который должен был испепелить демона на месте. Но Хуа Чэн только усмехнулся шире, явно находя ситуацию забавной.       Циньюй вздохнула — тяжело, с той особенной интонацией, которая означала, что она уже смирилась, но не простила.       — Лю Син, — сказала она устало, проводя рукой по лицу. — Ты — тот, кто должен доставлять меня в нужное место с точностью до цуня. А ты… сбился с курса?       Лю Син прижал уши к голове, всем своим видом изображая раскаяние.       — Госпожа, это был очень напряжённый день! — выпалил он, решив идти до конца. — Три дня волнений, потом прорыв в логово врага, потом битва, потом отравление, потом… — лис замялся, бросив быстрый взгляд на Се Ляня, — …потом кое-что ещё, что я вообще не ожидал увидеть! Я просто… переволновался. Со мной такое редко бывает, но бывает!       Се Лянь не выдержал и улыбнулся.       — Ничего страшного, — сказал принц мягко. — Прогулка по городу — это даже приятно. Особенно после подземелья. Я давно не видел таких красивых мест.       Лю Син посмотрел на него с такой благодарностью, будто Се Лянь только что спас ему жизнь.       — Вот! — воскликнул он, указывая на Се Ляня. — Его Высочество понимает!       Циньюй закатила глаза, но в этом жесте не было настоящего раздражения. Только усталость и странное, почти тёплое чувство, которое она не могла объяснить.       — Ладно, — сказала она. — Раз уж мы здесь… пойдёмте пешком. Покажу вам город. Заодно и Лю Син искупит свою вину, таская вещи.       — Какие вещи? — удивился Лю Син. — У нас нет вещей!       — Значит, будут, — отрезала Циньюй. — Ты сам знаешь, чем заканчивается каждая моя такая прогулка по городу после долгого отсутствия. Местные не упустят возможности продать или отдать мне всё, что плохо лежит. А кто-то должен это нести.       Лю Син вздохнул так трагически, что даже статуя, казалось, посмотрела на него с сочувствием.       — Я понял, госпожа. Буду нести. Всё, что скажешь.       Циньюй удовлетворённо кивнула, развернулась и зашагала по широкой улице, уходящей от площади вглубь города. Её походка была ровной, но в каждом движении чувствовалась усталость.       Хуа Чэн с Се Лянем, двинулись следом. Демон шёл молча, но его взгляд то и дело возвращался к Циньюй — изучающий, понимающий, полный вопросов, на которые он пока не решался получить ответы.       Се Лянь, несмотря на слабость, с интересом оглядывался по сторонам. Город впечатлял — белый камень, аккуратные улочки, по которым сновали прохожие, одетые в тёплые одежды. Они смотрели на процессию с любопытством, но никто не решался подойти — то ли чувствуя ауру своей госпожи, то ли просто зная, что не стоит мешать.       Лю Син плёлся в конце, то и дело оглядываясь на статую, которая теперь возвышалась за их спинами, провожая их ледяным взглядом.       — Красивый город, — заметил Се Лянь, нарушая тишину. — Очень… чистый. И светлый.       — Снег отражает свет, — коротко ответила Циньюй, не оборачиваясь. — Иней на стенах создаёт иллюзию свечения. На самом деле здесь очень часто непогода. Просто мы, лисы, любим красивые иллюзии.       — Иллюзии, — повторил Хуа Чэн, и в его голосе послышалась та особенная, многозначительная нотка. — Вы, лисы, вообще мастера иллюзий. И масок.       Циньюй на мгновение замерла, но тут же продолжила идти, не подавая виду, что его слова как-то задели.       — У каждого своя маска, Собиратель цветов под кровавым дождем. Ты носишь свою уже восемьсот лет.       — Носил, — тихо ответил Хуа Чэн.       Бай Циньюй не обернулась. Не могла. Потому что боялась увидеть в его глазах то, что увидела там, под землёй, когда Хуа Чэн смотрел на неё, склонившуюся над принцем.       Город встретил их привычным шумом и гамом — тем особенным, живым гулом, который бывает только в местах, где смешались крови и судьбы.       Торговцы зазывали покупателей, расхваливая товары на все лады. Дети бегали, играя в догонялки, их звонкий смех разлетался по улицам, сталкиваясь с морозным воздухом. Старики грелись на лавочках, укутанные в тёплые одежды, и неторопливо переговаривались о своём, о житейском.       Се Лянь с интересом разглядывал всё вокруг. Этот город был таким живым, таким настоящим, таким непохожим на всё, что он видел раньше — ни на идеальную чистоту Небес, ни на хаотичную пёстроту Призрачного Города, ни на пыльные дороги его скитаний. Здесь была своя, особая гармония — хрупкая, как первый лёд, но ощутимая.       — Здесь удивительно, — тихо сказал Се Лянь, обращаясь к Циньюй. Голос его всё ещё звучал слабо после пережитого, но в нём слышалось искреннее восхищение. — Ты построила всё это? Сама?       Циньюй шла впереди, не оборачиваясь.       — Построила, — ответила лисица коротко, и в этом слове поместились века труда, боли и надежды. Бай Циньюй ненадолго замолчала, а затем продолжила. Её голос стал тише, более доверительным. — Когда у тебя нет ничего, кроме времени и желания доказать, что ты не чудовище, начинаешь строить.       Хуа Чэн, шедший рядом с принцем, чувствовал, как в груди разливалось то самое тепло, которое он помнил с детства — то, что он чувствовал, когда она так редко улыбалась, когда укрывала его хвостом холодной ночью, когда называла Лисёнышем. Тепло, которое не могли убить ни годы, ни битвы, ни сама смерть.       Они прошли ещё немного, и Циньюй, словно почувствовав молчаливый вопрос принца или просто решив, что гости заслуживают объяснений, продолжила уже более спокойно, чуть повернув голову, чтобы они слышали:       — Здесь нет строгих законов. Не в том смысле, в каком вы привыкли думать. Только одно правило: не вредить другим. Всё остальное — дело договорённости. Люди, демоны, полулисы — все равны перед этим правилом. Если кто-то нарушает, судят не по происхождению, а по поступку.       Циньюй повела рукой, указывая на уютные домики с резными наличниками, на аккуратные улицы, на прохожих, которые при их приближении лишь почтительно склоняли головы.       — Каждый, кто приходит сюда с миром, получает кров и защиту. Неважно, беглый ли это демон, оступившийся человек или полукровка. Взамен я прошу только одного: жить и давать жить другим. — Лисица усмехнулась — коротко, без тени веселья. — Звучит просто, но вы удивитесь, как много существ не способны на такую простую вещь.       Се Лянь слушал, и на его лице отражалось всё большее удивление. Этот город, это общество, эти принципы — они были воплощением того, о чём он сам мечтал когда-то, в свои лучшие годы, когда ещё верил, что мир можно изменить добром и справедливостью. А она сделала это. Построила. Своими руками, своей волей, своей силой.       — Это… — начал принц, но не нашёл слов.       — Это жизнь, — закончила за него Циньюй. — Просто жизнь. Без небесных скреп и демонических амбиций.       По мере того как они продвигались по городу, их путь постоянно прерывали. Снежный Город жил своей жизнью, и каждый его житель, казалось, считал своим долгом поприветствовать вернувшуюся госпожу.       Из боковой улочки, заваленной сугробами, вышел старик с длинной седой бородой, в которой запутались снежинки и блестели, как крошечные алмазы. Одет он был просто, но тепло — в добротный ватный халат, подбитый мехом, и тёплые войлочные сапоги. В руках — резной посох, явно работы местного умельца, с замысловатыми узорами, напоминающими лисьи морды.       Увидев Циньюй, он расплылся в улыбке, от которой его лицо покрылось сетью морщин, и заковылял к ней, опираясь на посох. Двигался он медленно, но в его глазах светилась радость.       — Госпожа! — воскликнул он, и его голос, несмотря на возраст, звучал удивительно звонко, перекрывая уличный шум. — Госпожа, спасибо тебе огромное!       Он остановился в нескольких шагах и отвесил такой глубокий поклон, что его борода едва не коснулась снега.       — Та партия зерна, что пришла с юга, — просто сказка! Лучшее, что я пробовал за последние десять лет! Мои внуки теперь до самой весны будут сыты. Ты даже не представляешь, как ты нас выручила! Мы уж думали, придётся затянуть пояса, а тут такое изобилие!       Циньюй остановилась и, к удивлению Хуа Чэна и Се Ляня, слегка склонила голову в ответ на его поклон. В её жесте не было высокомерия, не было снисходительности — только искреннее, глубокое уважение к старости и к тому, кто своим трудом заслужил право на эту жизнь.       — Рада, что всё дошло в целости, — ответила она, и в её голосе появились нотки, которых гости никогда раньше не слышали — тёплые, почти домашние, лишённые привычной ледяной отточенности. — Если будут ещё проблемы с поставками, сразу сообщайте. Я распоряжусь, чтобы в следующий раз отправили дополнительную охрану.       Старик замахал руками так энергично, что его борода заплясала из стороны в сторону.       — Да что ты, что ты! — воскликнул он. — Мы и так тебя замучили просьбами. Ты и без того о нас заботишься пуще родной матери. Отдыхай, госпожа. Вижу, гости у тебя важные, — он покосился на Хуа Чэна и Се Ляня с живым любопытством, но без тени страха или подобострастия. — Редко ты кого приводишь. Значит, люди особенные.       Он ещё раз поклонился, теперь уже всем троим, и заковылял дальше по своим делам, бормоча что-то о внуках, о зерне и о том, какая же всё-таки у них замечательная госпожа.       Се Лянь смотрел ему вслед, и на его лице отражалось сложное чувство — смесь удивления, восхищения и какого-то щемящего понимания. Эта женщина, которую он привык считать такой, какой ожидаешь от лисицы, — для своих она была совсем другой. Тёплой. Заботливой. Почти… родной.       Хуа Чэн с особым вниманием следил за лисицей, чтобы увидеть ту, которую он помнил.       Но едва старец скрылся из виду, как к ним подлетел толстый торговец с целой горой свёртков в руках, которые грозили вот-вот рассыпаться по снегу. Его пушистый рыжий хвост восторженно подрагивал, выдавая искреннее волнение.       — Госпожа! Госпожа! — затараторил он, едва не налетев на неё в своей спешке. Свёртки в его руках опасно закачались, но он чудом удержал равновесие. — Вы не поверите! Та партия шёлка, что вы мне помогли выкупить у тех проходимцев с Западных равнин — они, оказывается, пытались меня надуть! Подсунули брак, представляете? Хотели, чтобы я, старый лис, купился на их дешёвый трюк!       Он перевёл дух и продолжил, сияя так, будто выиграл главный приз на ярмарке:       — Но благодаря вашей рекомендации — а вы, госпожа, никогда плохого не посоветуете! — я проверил товар заранее! Всё до последнего лоскутка! И вернул им всё обратно, прямо в их наглые руки! А потом нашёл настоящего поставщика, честного, из самого южного порта. Теперь у меня такой шёлк, какого в нашем городе отродясь не видывали!       Он сиял искренней радостью.       — Вот, возьмите! — Он сунул Циньюй в руки тяжёлый свёрток, перевязанный золотой лентой, расшитой затейливыми узорами. — Лучший отрез — специально для вас! Такого даже в Небесных чертогах не сыщешь, честное слово!       Циньюй приняла подарок с лёгкой, чуть смущённой улыбкой.       — Не стоило, — сказала она, но в её голосе не было отказа. — Ты же знаешь, я не беру взяток.       — Какая взятка! — возмутился торговец. — Это дар! От чистого сердца! Вы столько для нас сделали, что я и сотой доли не отплатил. Берите! А то я обижусь и вообще больше никогда к вам не приду за советом.       Циньюй покачала головой, но свёрток приняла и, не глядя, передала Лю Сину.       Торговец, довольно потирая руки, уже собрался уходить, но на мгновение задержал взгляд на Хуа Чэне и Се Ляне. В его глазах мелькнуло живое, простое любопытство.       — А вы, значит, те самые гости? — спросил он с простодушной прямотой, оглядывая их с ног до головы. — Ну, будьте как дома. Госпожа у нас строгая, но справедливая. — Он подмигнул и, не дожидаясь ответа, скрылся в толпе так же стремительно, как и появился.       Се Лянь и Хуа Чэн переглянулись.       — Здесь все такие? — тихо спросил Се Лянь, когда они двинулись дальше.       Циньюй, шедшая впереди, чуть заметно повела плечом.       — Какие — такие?       — Искренние.       Она помолчала, обдумывая, что сказать.       — Они знают, кто я, — ответила Бай Циньюй наконец. — Знают, что я сильнее их. И знают, что я никогда не использую эту силу против них. Это называется доверие, принц. Возможно, для небожителя это звучит странно.       Се Лянь не обиделся. Только улыбнулся — той самой мягкой, понимающей улыбкой.       — Не странно. Просто… редко. Очень редко.       Не успели они пройти улицу, как из-за угла вылетела ватага детей. Они носились друг за другом, кидаясь снежками, и с визгом врезались прямо в компанию. Малыши, опомнившись, уставились на Циньюй круглыми глазами, а потом, вместо того чтобы испугаться или убежать, радостно загалдели:       — Госпожа! Госпожа вернулась!       — Смотрите, у неё гости!       — А у дяди всего один глаз, совсем как у страшного морского разбойника!       — А этот что — монах, что ли?       Се Лянь невольно улыбнулся, а Хуа Чэн только усмехнулся, глядя на бесстрашную малышню, которая даже не подозревала, кто перед ними стоит.       Циньюй слегка наклонилась, оказавшись на одном уровне с детьми. Её лицо, обычно такое холодное и отстранённое, вдруг осветилось мягкой, почти нежной улыбкой.       — Ну-ка, ну-ка, — сказала она, и в её голосе звенели нотки, которые Хуа Чэн уже так давно не слышал. — А вы почему не на занятиях? Я ведь велела учителю вас не отпускать раньше времени.       — Так праздники же! — хором ответили дети.       — Учитель сказал, что мы хорошо занимались, вот и отпустил пораньше! — выкрикнул самый смелый мальчуган, из-под меховой шапки у которого торчали лисьи ушки.       — А вы к нам надолго? — спросила девочка с косичками, глядя на Се Ляня с детским любопытством, без тени страха.       — Мы… не знаем, — честно ответил принц, бросив взгляд на Циньюй.       — Тогда оставайтесь подольше! — решительно заявила девочка. — У нас тут весело! Можно кататься на санях с горки! А ещё на коньках по льду!       Циньюй, закончив разговор с детьми, пообещала, что обязательно зайдёт к ним позже. Малыши, получив обещание, умчались дальше, оставив после себя только звонкий смех и облако снежной пыли, искрящейся в морозном воздухе.       Лисица выпрямилась и встретилась взглядом с Хуа Чэном и Се Лянем. В её глазах всё ещё теплились отголоски той нежности, с которой она смотрела на детей. Но заметив их изумлённые лица, она слегка смутилась и отвела взгляд.       — Что? — спросила лисица с вызовом. В её голосе звучала лёгкая растерянность человека, застигнутого врасплох.       — Ты… другая здесь, — тихо сказал Се Лянь.       — Это мой дом, — ответила Бай Циньюй просто. — Конечно, я буду здесь другой.       Хуа Чэн молчал. Он смотрел на неё и видел не только Лин Фэй и ледяную госпожу, но нечто большее. Ту, кем Циньюй стала — не вопреки, а благодаря всем этим годам. В её улыбке, обращённой к детям, не было ни следа той боли, что она носила в себе. В её голосе, когда лисица разговаривала с ними, не было ни капли ледяной отстранённости, которой она защищалась от мира. Циньюй была… цельной. Настоящей. Такой, какой он всегда её помнил, но теперь, кажется, он видел её целиком, а не тот отголосок.       И от этого знания внутри него разливалось странное, сложное чувство. Это была не просто радость узнавания. Это было что-то большее — признание того, что та, кого Хуа Чэн искал все эти годы, не только выжила, но и построила нечто прекрасное. Несмотря ни на что.       Но вместе с этим пришло и другое, более горькое осознание. Для неё он был просто демоном, просто Хуа Чэном — опасным, непредсказуемым, чужим. А тот мальчишка остался в прошлом, погребённый под слоями времени и лжи.       Хуа Чэн перевёл взгляд на город, на этот удивительный, живой мир, который Лин Фэй создала. И в его груди зажглась надежда.       — Батюшки! Госпожа! — раздался вдруг крик откуда-то сбоку, и к ним, тяжело дыша, подбежала запыхавшаяся женщина в переднике, вся в муке. — Вернулась! А мы уж переживать начали! Слухи пошли, что ты в какие-то тёмные дела ввязалась…       — Тётушка, — Циньюй остановилась и чуть склонила голову. — Всё в порядке. Были небольшие… приключения.       — Приключения! — Женщина всплеснула руками пуще прежнего. — Я тебя знаю, Бай Циньюй, ты свои «приключения» всегда так называешь, а потом месяц отлёживаешься! — Она перевела взгляд на спутников Циньюй и ахнула. — Ой, да у тебя же гости! И какие важные на вид! А я тут с пустыми руками…       Женщина метнулась обратно в дом и через мгновение выскочила с огромным узлом, от которого исходил такой аппетитный запах, что Лю Син тут же оживился.       — Вот, возьмите! — тётушка сунула узелок в руки Циньюй. — Лепёшки! С луком, с грибами, с ягодами, с мясом — всего понапекла, думала, вдруг госпожа заглянет. А тут вон сколько ртов! Кормить всех надо!       Циньюй приняла угощение с той же тёплой, чуть смущённой улыбкой, которая уже не раз появлялась на её лице за эту прогулку.       — Спасибо, тётушка. Вы, как всегда, нас выручаете. — Она обернулась к Лю Сину, и в её глазах мелькнула хитринка. Рыжий лис сразу все понял и взял узелок. — Уверена, девочки в Павильоне будут в восторге от ваших лепёшек.       Тётушка тем временем окинула компанию внимательным, по-матерински заботливым взглядом. Остановилась на Хуа Чэне и Се Ляне, и в её глазах мелькнуло одобрение.       — А вы, значит, те самые гости, про которых уже весь город судачит? — спросила она с доброй усмешкой. — Ну, молодцы, что приехали. — Она вздохнула. — Хорошо, что друзья у нашей госпожи появились.       Циньюй слегка смутилась, но ничего не сказала.       — А ты, Лю Син, — тётушка обратилась уже непосредственно к лису, — смотри, чтоб Бай Циньюй не забывала есть вовремя. А то вечно она в своих делах, о себе не думает. Вон какая бледная! Хотя лучше об этом господину Хэй Фэну сказать он построже.       Лис закивал полностью соглашаясь с тётушкой. Женщина вдруг прищурилась, вглядываясь в лицо Циньюй.       — Бай Циньюй, ты случаем не заболела? — спросила она, и в её голосе появились тревожные нотки.       Циньюй мягко отмахнулась.       — Всё в порядке, тётушка. Дел было много в последнее время. Немного устала. Скоро приду в себя.       — То-то же! — погрозила пальцем женщина. — А то я знаю твои «дела». Опять целыми днями не ешь, только чай свой холодный пьёшь. Не дело это!       Она ещё раз окинула всю компанию одобрительным взглядом и, удовлетворённая тем, что госпожа не одна, заспешила обратно в дом, бросив на прощание:       — Заходите, если что!       Когда дверь за ней закрылась, Циньюй пошла дальше, но её тут же поймал сосед той тётушки. А Лю Син, нагруженный двумя свертками, подошёл ближе к Хуа Чэну и и Се Ляню и, понизив голос, заговорил:       — Вы наверняка заметили, что никто из жителей не реагирует на вас как на демона и небожителя?       Се Лянь кивнул, всё ещё под впечатлением от тёплого приёма.       — Да. Они смотрят на нас… как на обычных людей. Это… магия?       — Не совсем магия, — ответил Лю Син, поглядывая на возвышающуюся вдалеке гору, чья вершина терялась в облаках. — Аномальная энергия горы Сюэфэн. Она создаёт вокруг горных склонов и города особое поле, которое искажает восприятие. Жители города видят вас, но не фокусируются на вашей сути.       Хуа Чэн нахмурился. Его единственный глаз сузился, обдумывая услышанное.       — Иллюзия?       — Нет, — покачал головой Лю Син. — Это не иллюзия и не обман зрения. Это… как бы лучше сказать… искажение? Аномалия не прячет вашу истинную природу, она лишь меняет то, как вас воспринимают жители города. Вы по-прежнему демон и небожитель, но здешние жители видят в вас просто… людей. Со своими странностями, разумеется, но людей.       Он усмехнулся, поправляя на плече тяжёлый свёрток с шёлком.       — К тому же никакие заклинания перевоплощения здесь тоже не сработают. Если попытаетесь сменить облик, аномалия всё равно явит ваш настоящий вид. Так что не удивляйтесь, если ваши личины утратят силу. Гора Сюэфэн не терпит, когда перед ней притворяются.       Се Лянь задумчиво нахмурился, переваривая эту информацию, а затем задал вопрос, который вертелся у него на языке с самого начала:       — То есть… получается, мы видим Циньюй такой, какая она есть? — Принц запнулся, и последняя фраза вышла очень неуверенной, почти шёпотом. — Это… её истинный облик?       Се Лянь посмотрел на удаляющуюся фигуру Циньюй, которая как раз остановилась, чтобы ответить на вопрос какой-то торговки. В её движениях, в том, как она склоняла голову, как поправляла выбившуюся прядь, не было ничего необычного. Но теперь, зная об аномалии, принц смотрел на неё иначе.       А вдруг это и есть её настоящий облик?       Се Лянь поймал себя на этой мысли и удивился. Он же знал, что это личина. Бай Циньюй сама говорила, что меняет обличья, что её истинная природа — лисья, с хвостами и ушами, которые она прячет. Но сейчас, глядя на неё, он не чувствовал фальши. Не видел ни единой трещины в этом образе.       Хуа Чэн, стоявший рядом, чувствовал то же самое. Он помнил Лин Фэй — ту, другую, с глазами, в которых застыла вековая тоска. И Бай Циньюй была совсем не похожа на неё внешне. Другие черты, другая манера держаться, другой блеск в глазах. Но в движениях, в повороте головы, в том, как она останавливалась, чтобы ответить прохожим, в едва уловимой улыбке, которую он успел заметить, когда лисица говорила с детьми, — во всём этом он видел отблески той женщины, что когда-то спасла его.       «Может, это и есть она настоящая? — мелькнула мысль, от которой у него самого перехватило дыхание. — Может, и тот образ был лишь удобной личиной, а этот облик — настоящий?»       Они оба смотрели на неё, и в их взглядах читался один и тот же вопрос: Кто ты на самом деле?       Лю Син с удовольствием наблюдал за происходящим и не смог удержаться от тихого, но искреннего смеха.       — Ох, какие у вас лица! — пропел лис, обмахиваясь свободной рукой, будто играл роль в каком-то театре. — Прямо как у детей, которым сказали, что Белобородого Старца не существует. Только наоборот. Вы как будто только что поняли, что всё, во что вы верили, — правда, а не сказка.       Лю Син замолчал, наслаждаясь их растерянностью. Затем он заговорил снова, но уже спокойнее, переходя на доверительный шёпот:       — Видите ли, дело не только в горах. Каждый житель этого города носит особый оберег — браслет, сплетённый из серебряных нитей, или подвеску с каплей ледяной силы госпожи. Этот предмет служит пропуском в город и ключом, открывающим истину. Обереги нейтрализуют горную силу, позволяя видеть истинную суть друг друга. В Снежном Городе никто не скрывается за завесой обмана. Лисы, демоны и люди открыты друг перед другом. Таково правило города: не прятаться.       Он кивнул в сторону прохожих, которые действительно смотрели на них открыто, без страха и подозрения.       — Но госпожу вы видите такой, какой она хочет, чтобы её видели. Но вопрос «истинный ли это облик»… — Лю Син развёл руками, насколько позволяла груда свёртков, — это вы у неё самой спросите.       Циньюй, почувствовав их взгляды, обернулась. Её янтарные глаза скользнули по ним, задержались на мгновение на их застывших лицах, и она приподняла бровь.       — Что вы там застыли? — спросила Бай Циньюй с лёгким раздражением, в котором, впрочем, не было настоящей злости. — Идёмте.       — Мы просто… залюбовались, госпожа, — парировал Лю Син, и в его голосе слышалась та особенная, лисья насмешка. — Гости пытаются понять, настоящая ли ты или снова играешь роль. У них тут, знаешь ли, полный разлад в душе. Демон, небожитель и загадка женской сущности — прямо философский трактат получается.       Циньюй застыла. На миг её лицо стало холодным, но в глазах блеснуло что-то — удивление или… растерянность? Этот мимолетный отблеск чувств был таким неожиданным, что теперь сама мысль о сомнении настоящая ли она показался глупым.       Лю Син, заметив это, поспешил объяснить, пока госпожа не превратила его в ледяную статую за болтливость. Он поправил на плече груду свёртков и заговорил быстро, но чётко:       — Я просто пояснил им про аномалию горы. И про то, что она не действует на вас. Вот они и задумались: а что, если этот облик — настоящий? Ведь для нас, жителей, ты — это ты. Для нас ты всегда такая. — он развёл руками, и свёртки опасно качнулись, — И они, кажется, начали привыкать к этому образу. Может, даже слишком.       Циньюй перевела взгляд на Хуа Чэна и Се Ляня. В её глазах мелькнуло что-то, чему трудно было дать название. Не холод, не отстранённость — скорее, тихое удивление пополам с чем-то очень личным, что она не привыкла показывать.       — Этот облик, — сказала лисица медленно, и голос её звучал ровно, но в нём появилась та особенная, редкая нотка, которую они слышали лишь несколько раз, — такой же настоящий, как и любой другой. Я ношу его уже… очень давно. Дольше, чем вы можете представить. Он стал мной. — Циньюй слегка повела плечом, и за её спиной на миг проявились призрачные очертания восьми хвостов — полупрозрачные, мерцающие, словно сотканные из лунного света и инея. — Но мой истинный облик, — тени хвостов исчезли так же внезапно, как появились, — совсем иной.       Хуа Чэн кивнул.       — Знаем, — сказал он просто. — Но сейчас, глядя на тебя здесь, в этом городе, среди этих людей… — Хуа Чэн обвёл взглядом улицу, прохожих, уютные домики с резными наличниками, — …кажется, что именно такой ты и должна быть. Что это и есть ты.       Циньюй отвела взгляд. На её щеках, к её собственному удивлению, появился лёгкий румянец. Она чувствовала, как тепло разливается по лицу, и это было так непривычно, так… человечно, что Бай Циньюй на мгновение растерялась.       — Глупости, — буркнула она, отворачиваясь. — Я та, кто я есть. И этого достаточно. Хватит философствовать на пустом месте.       Лисица развернулась и зашагала дальше, но теперь в её походке появилась новая, едва уловимая нотка — смущение, которое Бай Циньюй тщетно пыталась скрыть.       Лю Син, понизив голос, добавил, обращаясь к гостям:       — Если что, она может менять облик когда захочет. Искусница, каких поискать.       Рыжий лис помолчал, оглянулся на удаляющуюся фигуру госпожи и добавил уже совсем тихо:       — Она обуздала аномалию горы много лет назад. Подчинила её себе. Это было… зрелище, скажу я вам. Гора ревела, снег сходил лавинами, а она стояла на вершине и смеялась. Ледяным таким смехом, от которого у меня самого хвост поджался. — Лю Син передёрнул плечами. — Именно поэтому вы не видите её истинного облика — она сознательно сохраняет этот. Чтобы… быть своей. Понимаете? Жители города привыкли видеть её такой.       Хуа Чэн и Се Лянь шли за Циньюй по широкой улице, и с каждым шагом их удивление росло. Женщина, которую они знали как ледяную, игривую, всегда готовую к хитрому манёвру, здесь, в своём городе, менялась прямо на глазах.       Её осанка, обычно безупречно прямая, словно у статуи, становилась чуть мягче. Плечи расслабились, голова чуть склонилась, когда она слушала очередного прохожего. А в глазах, обычно холодных и расчётливых, загоралась искренняя заинтересованность, когда кто-то из жителей обращался к ней с вопросом или просьбой.       Это не было спектаклем для гостей. Это было подлинное отношение к своим.       И всё же Бай Циньюй оставалась правительницей. В том, как кивала, отдавая короткие распоряжения, в том, как одним взглядом могла остановить назойливого торговца, в том, как держала дистанцию — ровно настолько, чтобы не раствориться в толпе, но оставаться доступной, — чувствовалась та самая стать, та самая власть, которую она носила с собой, как вторую кожу.       Се Лянь поймал себя на мысли, что эта женщина завораживает его всё больше. Не тем холодным величием, что он видел в ней раньше. А чем-то другим — тем, как Циньюй умела быть разной и при этом оставаться собой. Тем, как её люди смотрели на неё. Тем, как она смотрела на них. В этом взгляде не было снисхождения — было что-то гораздо более редкое: уважение. И ответственность.       Они свернули за угол, и воздух наполнился мощными, ритмичными голосами.       Впереди собрались десятки людей. Мужчины в тёплых меховых одеждах, с лицами, раскрасневшимися от мороза, шагали слаженно. Их дыхание вырывалось клубами пара. Их голоса сливались в суровую, но завораживающую рабочую песню. Слова были простыми, но в них чувствовалась сила, способная сдвинуть горы:       — Холод, ветер, горный дождь,       Поток воды застылый!       Большую ледяную мощь       Мы расколим дружной силой!       Се Лянь замер, вслушиваясь. В этой песне не было изящества дворцовых музыкантов, но была правда. Правда тех, кто каждый день выходит на битву со стихией и выигрывает её.       Хуа Чэн приподнял бровь — в его мире редко пели с таким воодушевлением. В Призрачном Городе царили другие ритмы, другие голоса. Здесь же было что-то первозданное, почти забытое. Он чувствовал, как ритм этой песни отдаётся в груди, как напоминание о чём-то, чего он сам был лишён. О доме.       — Руби этот лёд, чистый и злой,       Борись за любовь, а страх долой!       Наслаждайся красотой,       На куски разбей       Ты сердце льда скорей!       Циньюй остановилась, глядя на работающих. В её глазах, обычно таких холодных, сейчас светилось что-то очень тёплое, что-то давно забытое.       Лю Син, заметив интерес Се Ляня и Хуа Чэна, подошёл ближе и, поправив на плече злополучный свёрток с шёлком, который уже начал сползать, пояснил вполголоса, чтобы не мешать песне:       — Ледорубы. Самое опасное занятие в городе за пределами стен. Они добывают лёд для строительства, для охлаждения запасов, для магии, для тех самых оберегов, что носят жители. Работа тяжёлая и рискованная. Гора Сюэфэн не любит, когда у неё забирают её плоть. Бывает, что глыбы падают, бывает, что трещины ходят под ногами. Не обходится без потерь.       Лис помолчал, слушая, как голоса взлетают в морозном воздухе, и добавил:       — А песня — это древнее поверье. Считается, что если петь вместе, то и работа спорится, и духи гор слышат, что люди здесь свои, и не трогают. Говорят, иногда лёд звенит в такт песне. И тогда знаешь — всё будет хорошо.       Лю син усмехнулся, но в усмешке этой не было привычной игривости.       — А ещё это сплачивает. Когда поёшь с теми, с кем рискуешь жизнью, по-другому начинаешь к ним относиться. Связь, знаете ли, возникает. Такая, которую словами не объяснишь.       Циньюй, услышав его слова, чуть заметно кивнула. Она смотрела на ледорубов с выражением, в котором смешивались гордость и тревога. Гордость за их силу, за их упорство. И тревога — та, которую она никогда не показывала, но которая была с ней всегда, каждый раз, когда эти люди уходили за стены.       Из толпы рабочих вдруг отделилась фигура — высокий, крепкий мужчина с тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу, и аккуратно подстриженной бородкой, тронутой первым инеем седины. Его лицо, обветренное и суровое, было изрезано мелкими морщинами — следами долгих зим. Но когда он заметил Циньюй, оно осветилось улыбкой, тёплой и искренней, сметающей всю суровость.       — Госпожа! — воскликнул мужчина, подходя и почтительно склоняя голову. Его голос, привыкший перекрывать шум ветра и грохот падающих глыб, сейчас звучал мягко, но в нём чувствовалась та же сила, что и в песне. — Не ожидал вас здесь увидеть. Думал, вы в отъезде. Нам сказали, что вы вернётесь только через неделю.       — Уже вернулась, Ли Яо, — ответила Циньюй, и в её голосе снова появились те самые тёплые нотки, которые Хуа Чэн уже начинал узнавать. — Дела закончились раньше. Как продвигается работа?       — Отлично продвигается! — Ли Яо расправил плечи, явно гордый своей бригадой. — Ещё пара дней, и закончим северный склон. Лёд там чистый, как слеза. Ни трещин, ни примесей. Для торговли в самый раз.       Он оглянулся на своих людей, и в его глазах светилась гордость.       — Думаем, к празднику закончим.       Из-за спины Ли Яо вдруг выскочил мальчуган лет семи — точная копия отца, только меньше. Он был одет в такой же ватный халат, подбитый мехом, только поменьше, а войлочные сапоги ему были явно велики — но это не мешало ему носиться по снегу с удивительной ловкостью.       Мальчишка подбежал к Циньюй и, не стесняясь, дёрнул её за рукав.       — Госпожа! Госпожа! А я тоже пойду с папой скоро лёд рубить? — выпалил он, сияя глазами, в которых горел такой же огонь, что и у его отца. — Я уже большой!       Циньюй опустила взгляд на мальчика, и на её лице появилось выражение, которое Хуа Чэна заставило замереть. Так она смотрела на него когда-то.       — Подрасти сначала, — ответила она, и в голосе слышалась улыбка. — А то ледоруб тяжелее тебя самого.       — Ничего не тяжелее! — возмутился мальчуган. — Я сильный!       — Сильный-сильный, — согласилась Циньюй. — Но сначала научись правильно светильники заправлять. Кстати, — она перевела взгляд на Ли Яо, и в её глазах мелькнула деловитость, — у всех ли в бригаде огонь в светильниках в порядке?       Мужчина кивнул, став серьёзным.       — Проверил перед выходом. У всех горит ровно.       — Хорошо, — сказала Циньюй.       Ли Яо обсудил пару вопросов с лисицей, после чего кивнул и поклонился. Мальчик, получив от отца легкий подзатыльник, убежал к другим детям, которые ждали его у выхода, чтобы проводить родителей.       — У нас традиция, — пояснил Лю Син, заметив вопросительный взгляд Се Ляня. — Дети всегда приходят провожать ледорубов. Считается, что если их проводить, то они обязательно вернутся. Работа-то опасная. За стенами города шальные ветра гуляют, лавины сходят… Госпожа за этим строго следит, но природу не обманешь.       Он помолчал и добавил тише:       — Никто не хочет хоронить своих. Поэтому каждый выход — как маленькая молитва.       Циньюй, словно услышав его слова, подошла к краю площади, где собрались провожающие. Она остановилась на мгновение, глядя на ледорубов, на их детей, на женщин, что махали им вслед. В её глазах мелькнуло что-то — то ли гордость, то ли грусть, то ли давно забытое чувство, которому она не могла дать названия.       А потом Циньюй повернулась к своим гостям, и на её лице снова появилось привычное выражение — чуть отстранённое, чуть насмешливое, но с той новой, тёплой ноткой, которая уже не исчезала.       — Идёмте, — сказала она. — До Павильона осталось совсем немного.       Лисица двинулась дальше, и Хуа Чэн с Се Лянем последовали за ней, оставив за спиной поющих ледорубов, машущих детей и вечные снега Снежного Города.       И, наконец, подошли к Павильону «Нежные Объятия», по дороге остановившись ещё у пары мест.       К павильону вела длинная, пологая лестница, вырубленная из белоснежного мрамора с голубыми прожилками, похожими на застывшие реки. По обеим сторонам, словно безмолвные стражи, возвышались ледяные скульптуры — изящные фигуры танцующих лисиц, чьи хвосты переплетались в причудливом узоре. Каждая деталь была выточена с таким мастерством, что казалось — ещё мгновение, и ледяные звери оживут.       Дворец, трёхъярусный, с широкими окнами, из которых лился мягкий тёплый свет, излучал сдержанную роскошь. Тёмное дерево, инкрустированное перламутром, гармонично сочеталось с белым камнем и серебристыми узорами, напоминающими иней на стёклах. Никаких кричащих вывесок, никаких назойливых зазывал — лишь изящная дощечка у входа с уже знакомым символом: ветвью сливы, покрытой инеем.       Циньюй шла впереди. У самого входа, под аркой, была натянута тонкая шёлковая завеса, переливающаяся всеми оттенками голубого и серебристого. Она шагнула сквозь неё и обернулась к ним, и на её губах играла та самая, привычная улыбка — но теперь в ней не было колкости.       — Что, уже все мои тайны разболтал, Лю Син? — спросила лисица.       Лю Син, нагруженный свёртками, изобразил на лице искреннее возмущение.       — Я? Госпожа! Я — сама скромность! Я только рассказал гостям о ледорубах, о городе, о вашем великом милосердии! Ни слова о… — лис замялся, подбирая слова, — …о ваших маленьких слабостях.       — О моих слабостях? — Циньюй приподняла бровь, и в этом жесте было столько величия, что даже Хуа Чэн, не склонный к преклонению, почувствовал, как внутри что-то ёкнуло.       — Ну, например, вашу любовь к сладкому! — выпалил Лю Син. — И то, что вы всегда оставляете одну лепёшку на завтрак, хотя говорите, что не голодны. И…       — Лю Син, — мягко сказала Циньюй, и в её голосе появилась та самая, опасная нотка, от которой у подчинённых подкашивались колени и которую Лю Син особенно любил.       Рыжий лис мгновенно закрыл рот и изобразил на лице образцовое послушание. Но в его глазах плясали весёлые искорки.       Се Лянь и Хуа Чэн смотрели на эту сцену, и в их взглядах смешалось удивление, восхищение и что-то ещё, чему трудно было дать название.       Циньюй, поймав их взгляды, слегка смутилась.       — Что вы застыли? — спросила она, стараясь вернуть привычную строгость. — Заходите. Или вы предпочитаете мёрзнуть на пороге?       Она двинулась вглубь и Хуа Чэн с Се Лянем последовали за ней, чувствуя, как меняется атмосфера.       В главном зале, куда они попали, царил мягкий, рассеянный свет. Несколько девушек в утончённых одеждах сидели в углу за цинями, и их пальцы едва касались струн, рождая мелодию, от которой хотелось закрыть глаза и просто слушать. Другие, расположившись за низкими столиками, занимались каллиграфией или рисовали тушью на шёлке. Несколько гостей — судя по одеждам, не простые смертные — вели неторопливые беседы, потягивая ароматный чай из тонких фарфоровых чашек.       Здесь чувственность была не в откровенности, не в похоти. Она была в намёках, в красоте, в гармонии. В том, как падал свет на лица девушек, как струилась музыка, как переливались краски на картинах.       Се Лянь почувствовал, как напряжение начинает отпускать его. Даже Хуа Чэн, всегда настороженный, слегка расслабил плечи.       Из бокового прохода вышли двое — Хэй Фэн и женщина, которую они видели впервые.       Она была… величественна. Невысокая, но с такой осанкой, что казалась выше всех присутствующих — точно птица, застывшая перед полётом. Одета в тёмно-зелёное платье, расшитое золотыми птицами. Лицо — красивое, но с той особенной, зрелой красотой, что приходит только с годами и опытом. В тёмных волосах, собранных в сложную причёску, поблёскивали нефритовые шпильки, а меж них — одно длинное перо, сине-чёрное, с металлическим отливом, что выдавало в ней не просто женщину, но духа-птицу, чей истинный облик редко кто видел. В глазах — тёмных, глубоких — светилась мудрость и тёплая, почти материнская забота.       — Госпожа! — воскликнула она, всплеснув руками. — Ты вернулась! Живая! Целая! А я тут места себе не находила. Как Хэй Фэн и Лю Син ушли — я уж думала, всё, конец!       Цюй Лин подлетела к Циньюй и заключила её в объятия. Циньюй, к удивлению гостей, не отстранилась, а даже слегка улыбнулась, похлопав женщину по спине.       — Всё хорошо, Цюй Лин, — сказала она мягко. — Я вернулась. И у нас гости.       Женщина отстранилась и наконец обратила внимание на Хуа Чэна и Се Ляня. Её взгляд, цепкий и оценивающий, скользнул по ним, и на лице появилось выражение узнавания.       — Ого, — произнесла она. — Какие редкие гости. Сам Князь демонов… и небожитель? — Цюй Лин слегка прищурилась, но в голосе её не звучало вражды — лишь живое любопытство. — И каким же образом вам удалось идти одним путём?       — Долгая история, — ответила Циньюй, и в её голосе слышалась усталость, которую она больше не пыталась скрывать. — Цюй Лин, проводи их, пожалуйста, в зал для гостей. И распорядись, чтобы приготовили всё необходимое. Особенно для принца, — она кивнула на Се Ляня, — нужно приготовить что-то, что поддержит его силы.       Цюй Лин понимающе кивнула, бросив на Се Ляня внимательный, изучающий взгляд.       — Будет сделано, госпожа. У нас есть отличные восстанавливающие отвары, а повара как раз приготовили свежий женьшеневый суп. — Дух-птица грациозно повернулась к гостям и сделала приглашающий жест, полный достоинства и тепла. — Прошу за мной, господа. Вам надлежит отдохнуть после пути. К тому же, — добавила Цюй Лин, бросив внимательный взгляд, — Его Высочество, как вижу, едва держится на ногах.       Се Лянь попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой.       — Я в порядке, — сказал принц, но даже сам не поверил своим словам.       Пока Цюй Лин уводила гостей в глубь Павильона, Циньюй повернулась к своим лисам. В её глазах, только что тёплых и мягких, снова зажёгся знакомый, деловой огонёк.       — Хэй Фэн, — сказала она коротко. — Докладывай.       Чёрный лис шагнул вперёд, его голос был ровным, деловым, но в нём чувствовалось напряжение, которое он не мог скрыть.       — Город в порядке. Павильон не прекращал работы, всё идёт своим чередом. Торговые пути открыты, поставки следуют в назначенные сроки.       Хэй Фэн на мгновение умолк, будто взвешивая, стоит ли продолжать.       — Ходили тревожные слухи о твоем исчезновении, — произнёс он наконец. — Но мы их своевременно пресекли. Люди полагают, что ты отбыла по делам.       Циньюй кивнула, принимая информацию. Её взгляд скользнул на Лю Сина, который всё ещё стоял с грудой свёртков.       — Лю Син, — сказала она, и в её голосе появились нотки, предвещавшие бурю. — Что у тебя?       Рыжий лис вздохнул с таким видом, словно его незаслуженно обошли вниманием.       — Здесь, госпожа, всё, что нам довелось собрать по пути. — Лю Син принялся перечислять, загибая пальцы: — Шёлк от купца Чжана, лепёшки от тётушки Лань, обещание наведаться к детям в ближайшие дни, поклон от старейшины… да ещё свёрток, что мне сунули прямо в руки, когда я проходил мимо лавки с пряностями… — Он замялся. — Полагаю, там перец. И, судя по весу… его немало.       Циньюй усмехнулась — коротко, но искренне.       — Перец оставь на кухне. Шёлк — в мои покои. Лепёшки отдай служанкам.       — А как же… — начал было Лю Син, но Циньюй остановила его взглядом.       — Иди. После вернись в Призрачный Город, свяжись с Сяо Лань по поводу нашего плана к Празднику середины осени, — сказала Циньюй, и в её голосе не было раздражения, только усталое, но твёрдое спокойствие.       Лю Син кивнул и, переложив свёртки на подбежавших служанок — двух молодых девушек с любопытными глазами, — скрылся в глубине Павильона. Служанки, весело перешёптываясь, понесли угощения на кухню, оставив после себя аромат свежей выпечки и смеха.       Хэй Фэн остался. Он стоял чуть поодаль, и в его глазах читалось то, что он не решался высказать вслух. Циньюй, заметив его взгляд, чуть склонила голову.       — Что-то ещё?       — Госпожа, — сказал лис тихо. — Ты… ты действительно в порядке?       Циньюй замерла. В её глазах промелькнуло удивление, возможно, даже та нежность, которую она дарила только самым близким.       — Я буду в порядке. Дай мне время.       Хэй Фэн кивнул. И, не сказав больше ни слова, растворился в тени коридора, оставив её одну.       Тем временем Цюй Лин вела гостей по широким коридорам Павильона, где стены были расписаны сценами из древних мифов — лисицы танцевали под луной, звёзды падали с небес, превращаясь в цветы, и вечный лёд переплетался с языками пламени, создавая узоры, от которых захватывало дух.       Они проходили мимо одного из залов, когда Се Лянь замедлил шаг. Сквозь полуоткрытую дверь было видно, как несколько девушек, облачённых в лёгкие, струящиеся одежды, репетировали танец. Их движения были плавными, завораживающими — они словно парили над полом, едва касаясь его босыми ступнями. Музыка лилась откуда-то из глубины зала.       Одна из девушек, заметив проходящих гостей, улыбнулась и сделала изящный жест рукой — приветственный, но не навязчивый. Остальные продолжали танец, не отвлекаясь.       — Красиво, — тихо сказал Се Лянь, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то.       Цюй Лин, услышав это, довольно улыбнулась.       — Это наши лучшие танцовщицы, — сказала она. — Готовятся к Празднику середины осени. Хотят показать нечто особенное.       Цюй Лин повела их дальше, и вскоре они оказались в просторном гостевом зале на втором этаже Павильона. Здесь, как и во всём здании, царила утончённая роскошь, лишённая всякой вычурности. Стены из тёмного дерева были украшены перламутровой инкрустацией, мягкое сияние светильников с лисьим огнём разливалось по залу, заставляя тени на стенах мерцать причудливыми узорами. Низкие столики из полированного черного нефрита, чья поверхность напоминала застывшую воду. Пушистые шкуры на полу, мягкие, как первый снег, приглашали присесть и забыть о времени. В воздухе витал тонкий аромат сушёных трав и цветов, смешанный с едва уловимым запахом старого дерева.       — Господа, располагайтесь, — произнесла Цюй Лин, жестом приглашая их к столу. — Госпожа скоро будет.       Цюй Лин усадила гостей, сама расположившись напротив, и с улыбкой принялась разливать чай по тонким фарфоровым чашам. Её движения были плавными, отточенными — чувствовалась привычка к общению с самыми разными гостями, будь то скромный торговец или владыка трёх миров.       — У нас, знаете ли, — говорила женщина, не прерывая своего занятия, — к каждому гостю свой подход. Но для друзей госпожи — всё самое лучшее.       Она заварила чай, и струя воды, льющейся из высокого носика чайника, не прерывалась ни на миг, описывая круг над заваркой. Первую заварку, как велит обычай, она слила в высокий сосуд, чтобы дать листьям раскрыться, но не отдать горечь. Лишь затем наполнила чаши, соблюдая порядок, в котором не было случайности: сначала гостю по правую руку от хозяйки, затем — следующему, и лишь затем себе. Движения её были столь же размеренны, как течение горной реки, и в этой размеренности чувствовалось уважение к тому, что она делает.       — Этот чай, — произнесла Цюй Лин, ставя чашу перед Се Лянем, — привозят с южных склонов, где снег не тает только на вершинах, а туманы спускаются так низко, что можно рукой достать до облаков. Говорят, он собирает силу земли и неба.       Цюй Лин поставила перед Хуа Чэном чашу — и его рука, потянувшаяся было к фарфору, замерла на мгновение.       Белый фарфор с тонким синим узором. Ветка сливы, покрытая инеем. Изящный, хрупкий, невероятно красивый. Кажется, что он невесомый, будто соткан из застывшего дыхания. Такие вещи принадлежат дворцам, они там смотрятся как нельзя лучше.       Хуа Чэн узнал этот фарфор.       Тот же рисунок. Та же хрупкость, от которой замирало сердце. Демон помнил, как впервые увидел этот чайный набор — тогда он стоял на самой почётной полке, и Лин Фэй доставала его редко. Помнил, как боялся прикоснуться к нему, потому что чувствовал: эта красота не для грубых рук, знавших только холод и побои. Помнил, как всё же решился, как дрожали его пальцы, когда он ставил чайник на стол, как горячая вода обожгла ладонь, и как звон разбившейся чаши разнёсся по всей комнате, показавшись ему громче грома.       Он тогда ждал наказания. Ждал крика, удара, изгнания. Всё, к чему приучила жизнь. А Лин Фэй просто посмотрела на осколки, на его залитое слезами лицо, на обожжённую руку — и взяла его ладонь в свои. Прохладные пальцы коснулись покрасневшей кожи, и боль ушла. А потом Лин Фэй сказала: «Это просто вещь, Лисёныш. А ты — живой».       Хуа Чэн взял чашку. Его пальцы оставались спокойными, лицо — непроницаемым. Лишь алая нить на правой руке, обвитая вокруг среднего пальца, слегка дрогнула, словно живая.       Се Лянь, сидевший рядом, почувствовал эту перемену. Он перевёл взгляд на чашу, потом на Хуа Чэна.       — Что-то не так? — тихо спросил принц.       Хуа Чэн покачал головой. Его голос был ровным, почти ленивым.       — Всё в порядке, гэгэ. Просто… хороший фарфор. Давно такого не видел.       Он поднёс чашку к губам, делая глоток. Чай был горьковатым, с лёгким дымным оттенком — таким же, каким Лин Фэй заваривала его все те столетия назад. И этот вкус, как и рисунок на фарфоре, оказался до боли знакомым.       Цюй Лин, не подозревая о буре, что разыгралась в душе гостя, продолжала рассказывать о чае, о городе, о том, как госпожа любит заваривать его по утрам, глядя на снежные вершины.       — Она может часами сидеть с чашкой, — говорила женщина, разливая чай по второму кругу. — Иной раз кажется, что она не пьёт, а просто согревает ладони. Особенно когда задумается о чём-то своём. Мы тогда стараемся не мешать — пусть думает.       Хуа Чэн слушал, и каждое слово отзывалось в нём эхом. Он вспомнил, как она сидела у окна с такой же чашой, глядя на луну. Как молчала, когда он входил, и только чуть заметно кивала, приглашая сесть рядом. Как её пальцы, такие холодные на вид, были такими тёплыми, когда она передавала ему чашу, приговаривая: «Пей, Лисёныш, сил набирайся».       — Ваш чай, господин, — Цюй Лин поставила чашку перед Се Лянем, и тот с благодарностью принял её, чувствуя себя немного смущённым таким приёмом. — Это вас поднимет. Госпожа сказала, вы потеряли много сил.       Се Лянь улыбнулся, принимая чашку.       — Спасибо, — сказал он. — Я уже чувствую себя лучше.       Цюй Лин окинула его внимательным взглядом, оценивая состояние, и удовлетворённо кивнула.       — Вот и славно. Госпожа наша хоть и строга, а о своих заботится. Уж если она кого в дом привела, значит, человек это особенный. — Она перевела взгляд на Хуа Чэна и добавила с лёгкой, тёплой усмешкой: — А вы, господин Хуа Чэн, не стесняйтесь.       Хуа Чэн кивнул, но чашку не отставил. Он держал её в руках, чувствуя, как фарфор нагревается от чая, как тепло разливается по пальцам, и думал о том, что восемьсот лет — это долгий срок, чтобы ждать. И что, может быть, ожидание того стоило.       В зале воцарилась тишина, но не та, тяжёлая и давящая, что бывает между незнакомцами. А та, уютная, домашняя, когда слова уже не нужны, когда можно просто сидеть, пить чай и смотреть на танцующие тени лисьего огня на стенах. Се Лянь, чувствуя, как силы возвращаются к нему с каждым глотком. Он наблюдал за Хуа Чэном, замечая, как тот держит чашку с удивительной нежностью. В этом жесте, в этой молчаливой заботе, было что-то, что согревало сердце принца.       Где-то в глубине Павильона слышались тихие голоса, смех, звон посуды, музыка — жизнь текла своим чередом, не замирая ни на миг. А здесь, в этом зале, время, казалось, замедлило бег, давая им возможность просто побыть, просто отдышаться, просто осознать, что всё закончилось. Они выбрались. Они живы. Они — здесь.       Цюй Лин, помолчав, давая гостям освоиться, наконец поднялась. Её движения были плавными, бесшумными.       — Госпожа скоро вернётся, — сказала она, бросив взгляд в сторону дверей, словно могла видеть сквозь стены и расстояние. — А пока… наслаждайтесь угощением, отдыхайте.       Цюй Лин поклонилась — с той особенной, изящной грацией, доступной лишь истинным хозяйкам таких заведений, где искусство приёма гостей возведено в ранг высокого мастерства. В этом поклоне не было ни капли подобострастия, только уважение и признание.       — Если что понадобится, — добавила она, — за дверью слуги. Только позовите.       И вышла, оставив их наедине с ароматным чаем, изысканными яствами и мыслями о том, что этот день изменил в их жизни нечто важное.       Через мгновение шёлковая занавесь у входа бесшумно раздвинулась, и в зал вошла Бай Циньюй.       Се Лянь, только поднёсший чашку к губам, замер. Хуа Чэн, сидевший в расслабленной позе, вдруг напрягся всем телом.       Это была она — и не она.       Выше? Нет, чуть ниже ростом, чем тот образ, к которому они привыкли. Черты лица мягче, женственнее, без той острой, хищной линии, что была у Бай Циньюй. Но взгляд — тот же: твёрдый, холодный, оценивающий, с искорками древней мудрости, которые могли бы согреть, если бы она позволила. И в этом взгляде читалось всё — сила, власть, и что-то ещё, неуловимое, что заставляло сердце биться чаще, заставляло забыть, кто ты и зачем пришёл.       На ней роскошное платье — лавандово-фиолетовое, плавно переходящее в белый. Верхняя часть была оторочена пушистым белым мехом, обрамляющим длинную, точеную шею и изящные плечи. Под мехом — полупрозрачная белая накидка с кружевными узорами, напоминающими морозные цветы, что распускаются на стёклах в самую лютую стужу.       Платье состояло из нескольких слоёв. Верхний — фиолетовые развевающиеся рукава из тончайшего шёлка, расшитые серебряными нитями в виде цветов и листьев, колышущиеся при каждом движении, словно крылья диковинной бабочки. Нижняя часть — длинная, многослойная юбка, украшенная серебряными подвесками, бусами и тонкими цепочками по поясу, которые при каждом шаге издавали едва уловимый, мелодичный перезвон.       Её волосы, серебристо-серые, с лёгким градиентом от темного у корней к более светлому на концах, были уложены в изысканную прическу. Основная масса свободно ниспадала ниже плеч, обрамляя лицо мягкими волнами. С левой стороны от виска спускалась коса, украшенная аметистовыми бусинами. Часть волос убраны наверх двумя серебряными шпильками с орнаментом в виде цветов, перекрещенные друг с другом. А сбоку, рядом с косой, свисало изящное украшение с кристаллами, и — Хуа Чэн задержал на этом взгляд — серебряная бабочка-шпилька. Одна из его бабочек, обращенных в украшение.       Призрачные лисьи уши теперь не были мимолётным видением, исчезающим, стоило отвести взгляд. Они органично вплелись в образ, чуть подрагивая при каждом звуке, добавляя облику дикой, естественной грации. Восемь полупрозрачных хвостов мягко колыхались за спиной, переливаясь перламутром, и в их движении чувствовалась та же мощь, что и во всём её существе, — мощь, способная заморозить океан или растопить вечную мерзлоту.       Циньюй сделала несколько шагов вперёд, и при каждом её движении подвески на юбке издавали тот самый мелодичный звон — тихий, но отчётливый в напряжённой тишине. Звук, который, казалось, проникал в самую глубину сознания, оседая там, где хранятся самые древние, самые личные воспоминания. Она остановилась у стола, и только тогда Хуа Чэн и Се Лянь смогли отвести взгляды от её лица.       За Циньюй вошла молодая служанка с подносом, на котором стояла изящная фарфоровая пиала, от которой поднимался лёгкий пар. Девушка поклонилась и, не поднимая глаз, поставила пиалу перед Се Лянем.       — Для Вашего Высочества, — произнесла она тихо, но с достоинством. — Отвар на основе корня тысячелистника, лепестков снежного лотоса и мёда горных пчёл. Он восстанавливает силы, очищает кровь от остатков чужеродной магии и помогает при… — она запнулась, бросив быстрый взгляд на Циньюй, — …при последствиях длительного напряжения.       Она говорила со знанием дела, явно не впервые выполняя такого рода поручения.       — Корень тысячелистника собирают только на восходе, в полнолуние, когда его сила достигает пика. Лепестки снежного лотоса цветут раз в десять лет, и наш сбор — один из лучших в трёх мирах. Мёд горных пчёл — единственное, что смягчает горечь первых двух компонентов, но и сам по себе он обладает целебными свойствами. Пейте медленно, маленькими глотками. Через час почувствуете, как силы возвращаются.       Служанка поклонилась и, так же не поднимая глаз, вышла, оставив Се Ляня с пиалой в руках и лёгким румянцем на щеках от такого пристального внимания к его состоянию.       Но едва она скрылась за дверью, в зал бесшумной чередой вошли ещё несколько слуг. Они двигались с той особенной, отточенной годами слаженностью, которая бывает лишь в домах, где порядок поставлен выше суеты. В руках они несли подносы, уставленные яствами, и расставляли их на столе с такой тщательностью, словно каждый кувшин, каждая тарелка имели своё строго определённое место.       Первыми появились фарфоровые тарелки — белые, как первый снег, с тончайшей синей росписью, изображающей летящих журавлей.       Рядом легли серебряные приборы, чья поверхность, чуть тёплая на ощупь, хранила память о руках, что касались их до этого — не холод металла, а живое тепло, словно серебро дышало вместе с домом.       Хрустальные чаши, искусно огранённые, стояли ровными рядами.       А блюд было столько, что глаза разбегались. Мясные яства, источавшие аромат пряных трав и дыма можжевельника, дразнили ноздри ещё до того, как их коснулись губы. Изысканные овощные кушанья, чьи цвета казались слишком яркими для простой еды, напоминали застывшую живопись: здесь были и тушёные коренья в медовом соусе, и молодые побеги бамбука, обжаренные с кунжутом, и нечто, напоминающее осенние листья, но съедобное и тающее во рту. Фрукты, привезённые из дальних земель и выращенные в нефритовых теплицах Снежного Города, лежали в плетёных корзинах, источая сладкий, чуть терпкий аромат. И, конечно, несколько кувшинов с вином — от их горлышек поднимался тонкий, чуть терпкий запах, обещающий тепло и забытьё, тот самый, что заставляет даже самого осторожного гостя забыть о времени.       Се Лянь, всё ещё державший в руках пиалу с отваром, невольно замер, глядя на это изобилие. Даже Хуа Чэн, привыкший к роскоши Призрачного Города, слегка приподнял бровь — столько яств для троих было явно излишне, но в этом излишестве чувствовалась не показная роскошь, а та щедрая, почти домашняя забота, которая не знает меры.       Циньюй, наблюдавшая за их реакцией, чуть заметно улыбнулась. Её хвосты довольно колыхнулись.       — Господа, — сказала она, жестом приглашая их к столу, — прошу не стесняться. Всё это приготовлено для вас.       Хуа Чэн смотрел на Циньюй и не мог вымолвить ни слова. В этой женщине, стоящей перед ним в сиянии лисьих хвостов и серебристых волос, он наконец-то ясно видел Лин Фэй. Ту самую нежную грацию, которую помнил с детства. Ту мягкость в линии подбородка, ту особую, почти редкую домашнюю теплоту во взгляде, которую раньше скрывала маска ледяной госпожи.       Се Лянь тоже замер, забыв про отвар. Для него это было открытие иного рода. Он видел перед собой не просто женщину — он видел воплощение леденящей, завораживающей красоты, в которой странным образом сочетались сила и уязвимость, власть и тихая, почти забытая нежность. В этом облике не было той колючей защиты, что он привык видеть в Бай Циньюй. Была только она — настоящая.       Они оба замерли, не в силах отвести взгляд, и в этой тишине, наполненной тихим звоном подвесок и потрескиванием лисьего огня, время, казалось, остановилось.       Циньюй выдержала паузу, давая им время осознать увиденное. Её хвосты мягко колыхались за спиной, уши чуть подрагивали, улавливая каждый звук. Затем её губы тронула лёгкая, чуть насмешливая улыбка — та самая, которую они знали, но теперь в ней не было прежней колкости. Было что-то другое.       — Что, не ожидали? — спросила лисица, и её голос звучал мягче, чем обычно. — Раз уж вы пришли в мой Павильон, и принц привел с собой Собирателя цветов под кровавым дождем, я решила, что могу позволить себе… быть собой. — Бай Циньюй сделала паузу и добавила: — Это часть нашего договора, Ваше Высочество. Ты же кажется вознамерился увидеть истинный облик аж двух интересных личностей. Кажется теперь моя очередь.       Бай Циньюй развела руками, позволяя им рассмотреть себя целиком.       — Ну как? — спросила лисица, и в её глазах мелькнула знакомая искорка. — Оправдываю ваши ожидания?       Се Лянь, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, с трудом разлепил губы. Слова не шли, застревали в горле, и он чувствовал, как краска заливает щёки.       — Ты… — начал принц и запнулся, не зная, как продолжить. В голове кружились обрывки мыслей, но ни одна не казалась достойной этого момента. — Ты… прекрасна, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.       Се Лянь тут же смутился и опустил взгляд, уставившись в пиалу с отваром, словно там было написано руководство по спасению от неловких моментов. Его пальцы, сжимавшие фарфор, чуть заметно дрожали.       — Я имею в виду… ты… он удивительный. Совсем другой, но… в нём есть что-то такое…       Циньюй чуть склонила голову, принимая комплимент с достоинством, но в уголках её губ дрогнула едва заметная улыбка.       — Благодарю, Ваше Высочество. — Она перевела взгляд на пиалу в его руках и добавила с лёгкой, но настойчивой ноткой: — А теперь, прошу тебя, выпей отвар. Он действительно поможет тебе восстановиться. В мои планы не входила прогулка по городу, так что не пренебрегай своим состоянием.       Се Лянь послушно поднёс пиалу к губам и сделал маленький глоток.       — Благодарю, — сказал он, поднимая взгляд на Циньюй.       Лисица грациозно опустилась на подушки напротив них. При этом движении её хвосты мягко легли вокруг, создавая подобие пушистого трона, а уши чуть дрогнули, словно прислушиваясь к чему-то.       — Позволь же мне отблагодарить моего спасителя, — промурлыкала лисица, и в её глазах заплясали знакомые бесенята. — Чем могу услужить наследному принцу? Может, песни? Танцы?       Бай Циньюй театрально перебирала варианты, загибая пальцы, и её хвосты при этом покачивались в такт.       — Изысканная беседа? Игра на цине? Каллиграфия? У меня, знаете ли, есть девушки, которые пишут стихи не хуже придворных поэтов.       Бай Циньюй сделала паузу, и в её глазах загорелся опасный огонёк.       — Или… — протянула она, наклоняясь вперёд так, что тень от её ресниц легла на щёки, — …что-то более интересное? У нас в Павильоне, знаете ли, широкий выбор. Для таких особенных гостей, как Его Высочество, мы могли бы найти… индивидуальный подход.       Се Лянь, только что собравшийся сделать очередной глоток, поперхнулся и закашлялся, чувствуя, как краска заливает не только щёки, но и уши, и шею.       — Нет! — выпалил принц, слишком громко, чем следовало. — Я имею в виду… спасибо, но… не стоит… я просто… отвар отличный… я просто… спасибо.       Се Лянь замолчал, чувствуя себя полным идиотом, и уткнулся в пиалу, делая вид, что изучает узор на фарфоре с небывалым интересом.       Циньюй тихо, но искренне рассмеялась.       — Шучу, шучу, — сказала она, отсмеявшись, и даже уголки её глаз стали влажными. — Как скажешь, Ваше Высочество. Но помни: предложение остаётся в силе. А, и оно, — Бай Циньюй перевела взгляд на Хуа Чэна, — распространяется и на моего второго спасителя.       Лисица смотрела на демона с той самой притворной кокетливостью, которая была её второй натурой, но Хуа Чэн не отвечал на игру. Его взгляд, тяжёлый и невыносимо проницательный, был прикован к ней.       — Как мило, — сказала Циньюй, видя, как принц краснеет на глазах. — Ваше Высочество так легко смутить, что это даже перестаёт быть интересным. Надо будет приберечь это знание для более подходящего случая.       Лисица подмигнула ему, ощущая на себе пристальный взгляд Хуа Чэна. Циньюй обернулась к нему. В её глазах мелькнуло недоумение — она явно не понимала причины такого сильного внимания.       — Ого, — протянула Бай Циньюй, и в её голосе снова зазвенели игривые нотки. — Собиратель цветов под кровавым дождём, кажется, потерял дар речи. Неужели я тебе так понравилась, что глаз отвести не можешь?       Бай Циньюй кокетливо повела плечом, и её хвосты колыхнулись в такт движению, рассыпая вокруг серебристые искры.       — Признавайся, когда в последний раз тебя так впечатляла женщина? Или, может, ты не знал каким очаровательным может быть лисий облик?       Хуа Чэн вздрогнул, словно очнувшись от сна. Его рука, лежавшая на столе, чуть дрогнула, но он взял себя в руки. Заставил себя улыбнуться — той самой привычной, чуть насмешливой улыбкой, за которой так удобно прятаться.       — Просто задумался, — ответил Хуа Чэн ровно, и его голос звучал почти обычно, хотя внутри всё ещё бушевал ураган. — Редко видишь… лису в её истинном облике.       Демон замолчал, собираясь с духом, и добавил, стараясь говорить небрежно:       — К тому же, чайный набор знакомый. В Призрачном Городе в ветви твоего влияния я заметил точно такой же. Случайность?       Хуа Чэн поднял чашу, давая ей рассмотреть рисунок — ветку сливы, покрытую инеем.       Циньюй посмотрела на чашу в его руке, потом перевела взгляд на чаши, стоящие на столе, и усмехнулась — легко, беззаботно.       — А, это, — сказала она, отмахиваясь, будто речь шла о чём-то незначительном. — Такие наборы специально сделали для нас лучшие мастера из Цзиньлина, расписывали вручную. Здесь, в Призрачном Городе, — везде одинаковые. Практично и красиво. — Циньюй пожала плечами. — Их, знаешь ли, много. Несколько сотен штук, наверное. Так что ничего удивительного.       Лисица говорила спокойно и непринуждённо, но Хуа Чэн вдруг заметил, что её взгляд задержался на его пальцах, сжимающих чашу, чуть дольше, чем нужно. В этом взгляде промелькнуло что-то неуловимое — воспоминание или узнавание? — но тут же скрылось за привычной маской.       Циньюй прищурилась, но не стала продолжать эту тему. Вместо этого она окинула взглядом стол, и её глаза вдруг загорелись совершенно детским, почти наивным восторгом, а сама, забыв о всяких приличиях, с наслаждением втянула носом аромат, поднимавшийся от ближайшего блюда.       — О, еда! — вырвалось у неё прежде, чем лисица успела себя одёрнуть. — Я так голодна!       Бай Циньюй схватила палочки и с удивительной ловкостью принялась за еду. Её хвосты при этом довольно подрагивали, а уши чуть подёргивались — чисто лисья реакция на удовольствие.       — Ну что вы сидите? — спросила Циньюй. — Ешьте! Не расстраивайте меня, есть одной не очень-то приятно.       Лисица указала палочками на блюдо с мясом, которое было нарезано тонкими, почти прозрачными ломтиками и источало умопомрачительный аромат.       — Вот это, например, наше фирменное блюдо. Мясо снежного барана. Его коптят особым способом — сначала в дыму можжевельника, потом на огне. Это придаёт ему невероятный вкус. Попробуйте, не пожалеете.       Бай Циньюй с наслаждением отправила в рот ещё один кусочек, и её глаза блаженно прикрылись, а хвосты замерли на мгновение, чтобы потом снова заколыхаться в медленном, довольном танце.       Хуа Чэн и Се Лянь переглянулись. Потом, словно по команде, медленно потянулись к еде. Се Лянь осторожно взял кусочек мяса, попробовал и удивлённо поднял брови — действительно, вкус был необыкновенным: копчёный, чуть сладковатый, с лёгкой остринкой, от которой язык приятно покалывало, а в горле разливалось тепло.       Хуа Чэн, взяв себя в руки, тоже принялся за еду. Он ел молча, но время от времени бросал на Циньюй быстрые взгляды, словно пытаясь убедиться, что она действительно здесь, что это не сон, не очередная иллюзия, от которой он просыпался уже сотни раз за эти восемьсот лет. Каждый раз, когда его взгляд встречался с её фигурой, с её серебристыми волосами, с этими ушами и хвостами, внутри него что-то замирало.       Циньюй, заметив, что они наконец присоединились к трапезе, довольно улыбнулась.       Се Лянь невольно улыбнулся, глядя на неё. В этой улыбке было и удивление, и восхищение, и какая-то тихая, согревающая радость от того, что он может видеть её такой.       Хуа Чэн смотрел на неё и чувствовал, как время, наконец, перестало быть врагом. Как прошлое, настоящее и будущее сошлись в одной точке — здесь, в этом зале, за этим столом, где она ест, смеётся и подкладывает ему лучшие куски, приговаривая:       — Ешьте, ешьте, вам силы нужны. Особенно тебе, принц. Ты только что оправился после отравления, тебе необходимо восстановиться. И не вздумай отказываться, — Циньюй ловко подхватила палочками кусок мяса и положила ему в тарелку. — Я всё равно не поверю, что ты сыт. А ты, — она перевела взгляд на Хуа Чэна, и в её голосе мелькнула та самая, знакомая насмешка, но теперь она звучала иначе — мягче, — тот факт, что ты демон, не значит, что наслаждаться едой ты не должен. У нас тут, знаешь ли, не Призрачный Город, где все только и делают, что интриги плетут. У нас едят от души.       Хуа Чэн усмехнулся, но промолчал. Он смотрел на неё и думал о том, как мало нужно для счастья. Просто сидеть рядом, просто есть, просто быть. И ждать подходящего момента, чтобы сказать ей всё. Не сейчас. Но скоро. Обязательно скоро.       Когда голод был утолён, и тарелки опустели наполовину, а в кувшинах с вином заметно убавилось, Циньюй вдруг отложила палочки и откинулась на подушки, окинув своих гостей хитрым, оценивающим взглядом. Её янтарные глаза, в которых всё ещё плясали отблески сытости и удовольствия, вдруг стали острыми, проницательными — теми самыми, что принадлежали Ледяной Госпоже.       — А теперь признавайтесь! — Её янтарные глаза сверкнули в полумраке зала, а хвосты замерли за спиной, придавая ей сходство с натянутой тетивой. — Специально разыграли спасителей, чтобы вынудить меня показаться в истинном облике? И чья же это идея?       Бай Циньюй перевела взгляд с одного на другого. В её глазах, скользнувших по лицу Се Ляня и затем остановившихся на Хуа Чэне, смешались насмешка и искреннее любопытство.       — Неужели принц столь хитёр? — Лисица покачала головой, и в уголках её губ дрогнула улыбка. — О? Или это идея Хуа Чэна? Что ж, должна признать — вы меня обыграли.       Циньюй замолчала, и в тишине зала её слова прозвучали тише, почти шепотом.       — Однако, полагаю, отравление принца не входило в ваши планы.       Заговорив об этом, Циньюй вдруг исчезла со своего места. Ещё мгновение назад она сидела напротив — и вот уже возникла рядом с Се Лянем, столь близко, что он уловил исходящий от неё тонкий, едва различимый аромат: сладковатый, цветочный, едва заметный, но странно притягательный, будто ускользающий, стоило лишь попытаться его удержать.       Её прохладные, нежные пальцы осторожно коснулись правой руки Се Ляня. Бай Циньюй замерла, внимательно изучая его состояние.       Се Лянь замер, боясь пошевелиться.       — Всё в порядке, — тихо сказал принц, и голос его прозвучал чуть хрипло. — Отвар помог. Я уже чувствую себя лучше.       Через минуту, убедившись, что её магия и отвар сделали своё дело, она удовлетворённо кивнула и, так же внезапно растворившись, вновь материализовалась на своём месте напротив них. Её хвосты снова расслабленно легли вокруг, создавая подобие пушистого трона, но уши оставались настороженными, чуть повёрнутыми в их сторону, готовыми уловить каждое слово.       В этот момент в зал бесшумно вошла служанка. Она поклонилась и с почтительной улыбкой обратилась к Циньюй:       — Госпожа, какой десерт предпочитают гости? У нас есть засахаренные фрукты в сиропе, медовые каштаны, а также традиционное северное лакомство — ледяной десерт с ягодами в меду.       Циньюй задумалась, приложив палец к подбородку.       — Хмм… засахаренные фрукты — это классика, их всегда хорошо подать. Но ледяной десерт… — её глаза мечтательно засияли, и хвосты за спиной согласно колыхнулись. — Я сама его обожаю. Знаешь что? — Бай Циньюй повернулась к служанке, и в её голосе появились нотки заговорщицкой радости. — Неси и то, и другое. И каштаны тоже захвати. Вдруг гостям захочется разнообразия.       Служанка понимающе улыбнулась и выскользнула за дверь, оставив после себя лёгкий аромат свежей выпечки и намёк на грядущее лакомство.       Се Лянь, наблюдавший эту сцену, невольно улыбнулся. В этом жесте — взять всё и сразу — было столько непосредственности, что ледяная госпожа вдруг показалась ему почти ребёнком, а не существом, пережившим века одиночества и предательств.       — Не можешь выбрать что-то одно? — спросил принц с лёгкой усмешкой, но в его голосе не было осуждения, только тепло.       Циньюй пожала плечами, и её хвосты согласно колыхнулись, словно поддерживая хозяйку.       — А зачем выбирать? — ответила она с неподдельным удивлением, и в её глазах зажглись искорки. — Если нравится и то, и другое, почему я должна отказывать себе в удовольствии? Жизнь слишком коротка… ну, для смертных она коротка, а для нас она слишком длинна, чтобы отказывать себе в маленьких радостях. Вечность, знаешь ли, не терпит пустоты. Её нужно заполнять чем-то, что греет душу. Хотя бы десертами.       Хуа Чэн, до этого молча наблюдавший за ними, вдруг подал голос. В его единственном глазу мелькнуло что-то, похожее на улыбку:       — Лисья натура. Хватать всё, что блестит, и не выпускать. Даже когда блестит в трёх разных тарелках.       Циньюй фыркнула, но без обиды.       — А ты бы не хватал? — парировала она, поднимая бровь, и в её глазах блеснула хитрая искорка. Она взяла со стола виноградину, покрутила её в пальцах и бросила в рот с видом знатока, наслаждающегося моментом. — Вот, скажем, перед тобой два блюда. Одно — твой любимый десерт, то, от чего ты не можешь оторваться. А второе — что-то новое, острое, но, возможно, ещё более вкусное. Что выберешь?       Вопрос повис в воздухе, и Се Лянь, сидевший рядом, почувствовал, как что-то дрогнуло у него в груди. Он перевёл взгляд на Хуа Чэна, ожидая ответа.       Хуа Чэн ответил не сразу. Он смотрел на неё, и в его единственном глазу, в этой тёмной, бездонной глубине, мелькнуло что-то — не насмешка, не вызов, а то, что она не могла распознать. Потом он улыбнулся — той самой, редкой улыбкой, которая появлялась на его лице только в самые искренние моменты.       — Я бы выбрал оба, — сказал Хуа Чэн, и в его голосе не было ни тени сомнения. Он взял со стола горсть засахаренных фруктов, но не поднёс ко рту, а замер, глядя на их янтарные грани в свете лисьих огней. — Любимый десерт. Это уже что-то привычное и знакомое. А новое — чтобы не закостенеть в привычном. Жизнь слишком длинна, чтобы есть одно и то же веками. И слишком коротка, чтобы отказывать себе в любопытстве.       Циньюй замерла. Её хвосты, только что игриво колыхавшиеся, застыли, и в этом застывании было что-то от древнего, инстинктивного узнавания. Она смотрела на него, и в её взгляде, в этой янтарной, тёплой глубине, мелькнуло что-то, что она не могла, не смела назвать.       — Вот видишь! — воскликнула она, и её хвосты снова взметнулись. — То-то же. Значит, не одна я такая жадная.       Се Лянь задумчиво посмотрел на них обоих. В его голове вдруг мелькнула мысль, которую он не сразу решился высказать. Он опустил взгляд на свои руки, сжатые на столе, и тихо произнёс:       — Но ведь не во всех случаях можно выбрать оба варианта. Иногда жизнь ставит перед выбором, где нужно отказаться от одного ради другого. Иначе… разве это не жадность?       Циньюй перестала улыбаться. Её хвосты замерли, уши навострились, и она посмотрела на принца долгим, изучающим взглядом.       — Хорошо, — сказала она, и в её голосе зазвенела та самая, ледяная нотка, которая появлялась, когда она говорила о чём-то, что выжжено в её памяти огнём. — Допустим. Но иногда нельзя отказаться от чего-то одного в пользу другого, потому что это «что-то одно» — часть тебя. Часть твоей сути. Часть того, что делает тебя тем, кто ты есть.       Бай Циньюй откинулась на подушки, и в этом движении, резком, почти вызывающем, чувствовалась вся её внутренняя буря.       — Я решила забрать себе чёрных лисов. Но не могла оставить без внимания и рыжих. Не потому, что я жадная. А потому, что если бы я выбрала только чёрных, я была бы ничем не лучше их — тех, кто до сих пор клеймит рыжих предателями только за то, что кто-то когда-то сделал против белых лисиц. Выбор, принц, — это не только про то, что ты берёшь. Это ещё и про то, кого ты не бросаешь. Мой город равен перед всеми и выделить кого-то одного я просто не имею права.       Она замолчала, давая своим словам осесть в тишине, и в этот самый миг дверь в зал бесшумно отворилась, и на пороге появилась служанка. В руках она держала большой поднос, на котором теснились несколько пиал и тарелок, от которых поднимался тонкий, дразнящий аромат. Она двигалась мягко, почти невесомо.       — Госпожа, — произнесла она, опускаясь в поклоне, — десерты готовы.       Циньюй жестом отпустила её, и служанка, поставив поднос на стол, бесшумно выскользнула за дверь, оставив после себя лёгкий запах корицы и мёда.       На подносе стояли три пиалы с ледяным десертом — нежно-розового цвета, с ягодами в меду. Рядом с ними — две тарелки с засахаренными фруктами, и горка медовых каштанов, политых густым, янтарным сиропом.       Циньюй с наслаждением потянулась к ближайшей пиале, взяла ложку и, зачерпнув десерт, отправила в рот. Её глаза блаженно прикрылись, уши довольно подрагивали, хвосты медленно колыхались в такт удовольствию. Она была сейчас так уязвима, так открыта, что Се Лянь, наблюдавший за ней, почувствовал, как что-то тёплое разливается у него в груди.       — Угощайтесь, — сказала она, открывая глаза, и в них, в этой янтарной глубине, плясали те самые искорки, что делали её не Ледяной Госпожой, а просто женщиной, радующейся жизни. — Не стесняйтесь. Я же говорю — берите всё, что нравится. Зачем отказывать себе в удовольствии?       Хуа Чэн взял ложку и пригубил ледяной десерт. Вкус был необычным, но уже знакомым — холодным, но не обжигающим, сладким, но с лёгкой, едва уловимой горчинкой, что оставалась на языке послевкусием.       Се Лянь последовал его примеру. Десерт таял на языке, оставляя после себя ощущение свежести и покоя. Принц тоже узнал этот вкус. В крепости Баньюэ, когда они только начинали свой странный путь, Циньюй смотрела на них иначе — оценивающе, с лисьей хитростью, взвешивая, стоит ли доверять. Тогда десерт был вызовом.       — Узнаёте? — спросила она, и в её голосе прозвучало то, что можно было принять за гордость.       Се Лянь, отставив пиалу, поднял на неё взгляд.       — Да. А почему ты тогда решила дать нам этот ледяной десерт? — спросил принц, и в его голосе слышалось искреннее любопытство. — В пустыне, когда мы отправились в крепость Баньюэ, я имею в виду. Мы же были тогда почти чужими.       Циньюй замерла на мгновение. Её ушки слегка прижались к голове. Один из хвостов, до этого лениво поглаживавший подушку, застыл на полпути. В её глазах мелькнула тень — не замешательства, скорее той особенной растерянности, которая бывает, когда кто-то застаёт тебя врасплох, задавая вопрос, на который ты сама не совсем готова ответить.       Лисица искала оправдание. Не сказать же им правду — что смотреть, как они оба, демон и божество, сидят в этой проклятой пустыне, уставшие, измотанные, с лицами, похожими на обожжённую глину, было просто… невыносимо. Что она, привыкшая к холоду, вдруг почувствовала, как в груди что-то ёкнуло, когда увидела, как принц вытирает пот со лба, а Князь демонов, чья сила могла сокрушать миры, не может найти тени, чтобы укрыться. Что она, которая никогда не делала ничего просто так, вдруг, вопреки всей своей лисьей природе, захотела сделать что-то просто потому, что могла.       Циньюй чуть выпрямилась, и в этом движении, слишком резком для её обычной плавной грации, чувствовалось, как она собирает себя в привычную форму. Её уши, только что прижатые, дёрнулись и встали торчком, хвосты расправились, придавая ей тот самый величественный вид, который она носила, как доспехи.       — Просто захотела, — выпалила Бай Циньюй и тут же отвела взгляд, делая вид, что рассматривает узоры на пиалах.       Сказано это было так быстро, что Се Лянь едва успел разобрать слова. А в её тоне, в этом небрежном «просто», было столько неловкости, столько попытки скрыть то, что Циньюй не хотела показывать, что даже Хуа Чэн, чуть заметно усмехнулся.       Но Циньюй уже взяла себя в руки. Она ловко перевела тему, возвращаясь к их разговору о выборе, словно ничего не произошло.       — А если говорить о выборе, — продолжила лисица, и голос её вновь стал лёгким, почти игривым, — то я имела в виду, что дело вовсе не в жадности. Это про честность перед самим собой. Скажи, что дурного в том, чтобы признать своё желание съесть оба лакомства, когда у тебя есть на это возможность? По крайней мере, ты честен перед собой. Ты не притворяешься и не делаешь вид, будто тебе довольно малого, когда на самом деле желаешь большего. А лицемерие, — Бай Циньюй остановилась, и её голос стал тише, почти переходя в шёпот, — лицемерие, Ваше Высочество, гораздо хуже любой жадности.       Бай Циньюй откинулась на подушки, и её хвосты мягко колыхнулись, переливаясь перламутром.       — А если посмотреть с другой стороны… — продолжила Циньюй, и голос вновь стал лёгким, почти игривым, — разве это не говорит о том, что ты скорее не жадный, а тот, кто способен быть щедрым? Ведь если ты можешь взять много, значит, ты способен и много отдать. Щедрость, принц, требует силы. А сила, как известно, рождается из желаний, а не из ограничений.       Се Лянь замер. Её слова вдруг отозвались в нём с неожиданной глубиной, затронув что-то, о чём он сам не решался думать. Он перевёл взгляд на Хуа Чэна, потом снова на неё. Два существа, которые могли бы быть врагами, но стали… чем-то другим. Чем-то, чему он пока не мог подобрать названия.       Хуа Чэн, кажется, уловил ход его мыслей. В его единственном глазу мелькнуло что-то — понимание, одобрение, и он чуть заметно усмехнулся, поднимая свою чашу. В этом жесте было столько тепла, столько близости, что даже Циньюй, не знавшая всей глубины их связи, почувствовала, как что-то дрогнуло в её груди.       — Гэгэ, — сказал он тихо, — иногда не нужно выбирать. Иногда можно просто… принять. Как видишь, госпожа Бай весьма щедра к гостям.       Се Лянь смотрел на него, и понимание медленно разгоралось в его глазах. Это было то самое осознание, которое меняет всё, заставляет иначе взглянуть на мир и открывает двери туда, куда он прежде боялся ступить.       Циньюй кивнула с довольным видом, совершенно не осознавая, что её слова о честности и жадности только что натолкнули принца на мысли, которые были далеки от десертов и сладостей.       — Именно! — воскликнула лисица, и её хвосты радостно взметнулись. — Вот видишь, даже Князь демонов согласен со мной. Так что, принц, не мучай себя выбором. Бери всё, что нравится. И десерты, и… — она запнулась на мгновение, заметив странное выражение на лице Се Ляня, но быстро нашлась, — и всё остальное.       Лисица помолчала, и её взгляд, обращённый к принцу, стал чуть мягче, словно она на миг позволила себе увидеть в нём не просто спутника, а того, кто тоже несёт на плечах груз бесконечных лет.       — Ты ведь живёшь уже восемьсот лет, — сказала Бай Циньюй тише, и в её голосе не было насмешки, только спокойное понимание. — И проживёшь ещё столько же. Восемьсот лет сожалеть о том, от чего отказался только потому, что боялся показаться жадным? Поверь мне, принц, это слишком долгий срок для такой глупости. Так что бери.       Она откинулась на подушки, и в её глазах снова заплясали привычные искорки — те самые, что делали её Бай Циньюй, а не просто Ледяной Госпожой.       — Никогда не думала, что кто-то будет подходить к выбору сладостей с такой философской глубиной, — добавила она, и в голосе слышалась лёгкая, тёплая насмешка. — Но, видимо, сегодня вечер сюрпризов продолжается.       Се Лянь смотрел на неё и думал о том, что эта женщина — такая разная, такая сложная, такая противоречивая — сейчас, в этот миг, была просто собой. Без масок, без той ледяной отстранённости, что делала её неприступной. И в этом, возможно, было самое большое её богатство.       Когда последняя ложка десерта была съедена, а тарелки опустели, в зале воцарилась та особенная, тёплая тишина. Огоньки лисьего пламени мягко мерцали, отбрасывая на стены причудливые тени.       Циньюй посмотрела на своих гостей — на Хуа Чэна, чей взгляд был прикован к ней с тем особенным, напряжённым вниманием, которое лисица не могла не замечать, и на Се Ляня, чьё лицо ещё хранило следы недавнего отравления, но глаза уже горели огнём. Она помолчала, собираясь с мыслями, и затем произнесла, глядя прямо на них:       — Думаю, у вас накопилось много вопросов. Я готова ответить. Лучшая цена за спасение — ответы на вопросы, верно?       Се Лянь и Хуа Чэн переглянулись. Они не знали, с чего именно лучше начать. Слишком много всего навалилось за этот день, слишком много откровений, слишком много вопросов, которые кружились в голове, не находя ответа.       — Вижу, вы в смятении, — мягко сказала Циньюй, заметив их замешательство. — Могу начать я.       Её хвосты мягко колыхнулись, создавая вокруг неё ореол власти, который невозможно было не заметить.       — Как вы уже узнали, я действительно белая лиса. — Её голос звучал ровно, но в нём слышалась особая, ледяная отстранённость, которой Бай Циньюй защищалась от всего слишком личного. — Очень надеюсь, что эту информацию вы сохраните при себе. На свете много разных существ, которые за хвосты белой лисы готовы многое сделать.       Циньюй перевела взгляд на Се Ляня, и в её глазах мелькнула тень усмешки, но не злой, а скорее усталой.       — Особенно ты, принц. На Небесах всё ещё жив тот, кто начал охоту на лисиц. Для них я хочу продолжать оставаться лисой, что поглотила ледяного демона и забрала себе эти горы. Простая, понятная легенда. Никакой Белой Лисы. Только суровая хозяйка Снежного Города, с которой лучше не связываться.       Се Лянь кивнул, принимая её слова. Он понимал, что значит скрываться, носить маску, быть не тем, кем тебя видят другие.       Затем заговорил Хуа Чэн. Его взгляд устремлен на нее с глубоким, почти болезненным вниманием.       — Тот лис, Хэй Ян, — начал он, и голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, — он предлагал тебе союз. Чего он хотел на самом деле?       Циньюй усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.       — Всего и сразу, — ответила она, поигрывая кончиком хвоста. — Моих знаний, моих техник, моего влияния. Своего рода… возрождение древнего союза льда и пламени. — Бай Циньюй замолчала и в её голосе мелькнули нотки той самой, лисьей хитрости. — И, разумеется, не обошлось без предложения личного… партнёрства. Для достижения совершенства, как он выразился.       Циньюй помолчала, и вдруг уголки её губ дрогнули, складываясь в улыбку, в которой смешались ирония.       — То есть брака. — Она развела руками, и в этом жесте было столько лёгкости, что Се Лянь невольно улыбнулся. — Эх, не так я представляла, как меня позовут замуж. Без цветов, без романтических ритуалов, даже без сватов. Прямо в лоб, под землёй, с угрозами и требованиями. И где это видано?       Хуа Чэн чуть прищурился, но в его взгляде не было насмешки. Только то самое, глубокое внимание, которое она замечала в нём всё чаще.       — И что ты решила? — спросил он. В его голосе звучал не просто вопрос, а что-то большее.       — Я не собираюсь слепо соглашаться на их условия, — ответила Циньюй, и в её голосе зазвенела сталь. — Мои же были… специфичны. Все чёрные лисы, прошедшие обучение, должны перейти под моё начало. А вместе с ними — и рыжие, которых в их клане держат на положении изгоев. И уж тем более я не намерена связывать себя узами брака с кем-либо.       Её слова повисли в воздухе, и Хуа Чэн, слушавший её с непроницаемым лицом, на миг замер. Его пальцы, лежавшие на краю стола, чуть дрогнули, но он тут же сжал их в кулак, возвращая себе привычную невозмутимость.       — Амбициозно, — сказал демон, и в его голосе слышалась та особая, ленивая нотка, которую Циньюй так хорошо знала, но теперь в ней не было прежней колкости. — Не боишься, что они могут задавить числом? Чёрные лисы, знаешь ли, не маленькая деревня.       Циньюй посмотрела на него, и в её взгляде, в самой его глубине, отразилась вся тяжесть прожитых веков. Та тяжесть, которую не измерить годами и не выразить словами. Та, что делает одинокого человека сильнее целой армии.       — Я всю свою жизнь была одна, — сказала она, и в её голосе не было ни гордости, ни жалости к себе. — Мне не впервой.       Бай Циньюй замолчала. В тишине, нарушаемой лишь мерцанием лисьих огней, ощущалось что-то древнее и глубоко личное. То, что она не могла показать, но что всегда было с ней.       Се Лянь слушал, и на его лице отражалось всё большее понимание. Эта женщина играла в опасные игры, но играла мастерски. В её руках даже собственная уязвимость становилась оружием.       — Тот лис… он назвал тебя Линшуан и… Белым Бедствием, — тихо сказал принц. — Значит… это правда, тогда в Доме Блаженства ты говорила… о себе?       Вопрос повис в воздухе, и в нём не было осуждения. Только желание понять. В сознании Се Ляня пронеслись видения: белая фигура в траурных одеяниях, маска, наполовину смеющаяся, наполовину плачущая. Для него «Белое Бедствие» было именем того, кто принёс смерть и разрушение его народу. Имя, от которого у небожителей стыла кровь. И теперь он слышал его снова, обращённое к женщине, сидящей напротив.       Циньюй замерла. Её хвосты, только что мягко колыхавшиеся в такт её движениям, замерли, словно ледяные изваяния. Уши, ещё мгновение назад игриво подрагивавшие, плотно прижались к голове — древний, инстинктивный жест защиты, который она не могла контролировать. В её янтарных глазах мелькнула тень — не боли даже, а той древней, запредельной усталости, которая бывает только у тех, кто нёс непосильный груз долго. Слишком долго и слишком одиноко.       — Это долгая история, — ответила Бай Циньюй, и её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная, ледяная отстранённость. — И я тогда не врала. Ни слова. Просто… не всё говорила.       Лисица откинулась на подушки, но в этом движении не было той привычной грации, что отличала её всегда.       — У лисиц, особенно у белых, раз в пятьсот лет рождается особый детёныш, — начала она, и в её голосе появилась та особенная, певучая интонация, с которой рассказывают древние предания. — Тот, кто становится началом нового витка в развитии рода. Последующие потомки от такой лисы рождаются на порядок сильнее, чем предыдущие поколения. Это дар. Благословение. Знак того, что род продолжается и крепнет. Таких детёнышей берегли, лелеяли, защищали. Ради них были готовы на всё.       Циньюй помолчала, и в тишине было слышно лишь потрескивание лисьего огня в светильниках да её тихое, ровное дыхание.       — Со мной, по всей видимости, было не только это, — продолжила она, и в её голосе мелькнула тень горькой усмешки. — Моя энергия по духовным жилам течёт не так, как у всех. Можно сказать, в другом направлении. И, кажется, было ещё какое-то глупое пророчество на мой счёт. Небеса… испугались.       Лисица перевела взгляд на Се Ляня, и в её глазах стояла такая тоска, что у принца сжалось сердце. Тоска по дому, которого больше нет. По голосам, которые не услышишь. По теплу, которое не вернёшь.       — Они потребовали, чтобы меня отдали им. Для «стабилизации», — сказала Циньюй, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Ты понимаешь, что это значит? Они хотели забрать ребёнка. Вырвать из семьи. Сделать с ним то, что сочли бы нужным. И никто не знает, что бы это было — может, просто запереть навечно, может, изъять силу, может, уничтожить. Или сделать оружием.       Её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать.       — Белые лисы… они не отдали меня.       Она замолчала, и в тишине было слышно только её дыхание. Тишина эта была такой плотной, такой тяжёлой, что, казалось, её можно было резать ножом. Се Лянь смотрел на неё, и в его груди разрасталась тупая, ноющая боль. Он понимал. Понимал так глубоко, как только мог тот, кто сам пережил падение всего своего мира, кто видел, как гибнут люди, которых он поклялся защищать.       Бай Циньюй подняла взгляд на Се Ляня, и в её глазах выкристаллизовалась тысячелетняя тоска. Та, что не проходит, не стирается, не забывается. Та, что становится частью тебя, как цвет глаз или форма лица.       — Главой клана Белого Инея была моя мать. — Она произнесла эти слова так, будто говорила о чём-то далёком, почти нереальном. — И она отказала Небесам. Многие были за то, чтобы просто отдать ребёнка, чтобы спасти остальных. Но она не отдала. И за это они все поплатились жизнями. Каждый.       Се Лянь смотрел на неё, и в его груди что-то надламывалось. Он видел перед собой не просто женщину, пережившую трагедию. Он видел ту, чья вина была не её выбором, а её рождением. Ту, кто носила в себе проклятие, которого не заслуживала. Ту, чья мать предпочла смерть предательству.       — Поэтому меня стали называть Белым Бедствием, — закончила Циньюй, и в её голосе не было слёз, только та особенная, ледяная ясность, которая бывает у тех, кто прошёл через боль и научился не показывать её. — Потому что из-за меня, из-за моего существования, из-за отказа отдать меня, погиб целый клан и пострадали два других. Вот так ребёнок становится бедствием, ещё не успев вырасти. Вот так имя, данное с любовью, становится проклятием для всех, кто его носит.       Она отвернулась, и в этом движении, быстром, почти незаметном, Хуа Чэн увидел то, что она пыталась скрыть. Рука, смахнувшая непрошеную влагу с ресниц. Дыхание, ставшее чуть глубже, чуть неровнее. Мгновение слабости, которое Бай Циньюй не позволяла себе веками.       — А тот, в маске… — добавила лисица, и её голос снова стал ровным, — он просто украл это имя. Или, может, оно само пришло к нему. Такие имена, знаешь, они сами находят тех, кто их достоин.       Се Лянь смотрел на неё, и в его глазах читалось глубокое, пронзительное понимание. Он хотел спросить, хотел узнать больше, но язык не поворачивался. Слишком личное, слишком больное.       — Циньюй… — начал он, но не знал, как продолжить.       Лисица перевела на него взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. То, что она прятала так долго и так тщательно.       — Знаешь, принц, — сказала Бай Циньюй тихо, и в её голосе появились те самые нотки, которые они слышали лишь несколько раз за всё время знакомства, — мы с тобой уже встречались. Очень давно. Ты даже не представляешь, насколько давно.       В его памяти роились обрывки видений, но ни один не складывался в цельную картину. Он точно знал, что никогда раньше не видел эту женщину — ни в этом облике, ни в том, что она носила раньше. И всё же что-то в ней, что-то неуловимое, отдавалось эхом в его сознании.       Циньюй, заметив его замешательство, ухмыльнулась. Но в её глазах, в самой их глубине, плескалось что-то совсем иное. Не насмешка — воспоминание.       — Ты тогда был ещё юным, — сказала лисица небрежно, принимая тот самый расслабленный, ленивый вид, который был её второй натурой. — И, кажется, даже не был божеством.       Бай Циньюй подмигнула ему. Но память принца упрямо молчала. Слишком много лет прошло. Слишком много событий стёрлось в пыли веков.       — Но это, — добавила она, и в её голосе снова зазвенели привычные нотки, — уже совсем другая история. И, может быть, когда-нибудь я её расскажу. Но не сегодня.       Циньюй чуть заметно улыбнулась его растерянности, но не стала продолжать эту тему.       — Ну что, господа сыщики, каков ваш следующий вопрос? Учтите, я только что вернулась из плена, и моё красноречие не безгранично.       Циньюй уже взялась за чарку, собираясь сделать глоток, когда голос Се Ляня остановил её.       — Ты не ответила… Линшуан — это твоё настоящее имя?       Вопрос упал в тишину, и Циньюй замерла с чаркой у губ. Свет лисьих огней играл на её лице, высвечивая мягкие скулы, изгиб бровей, ту едва заметную тень, что легла в уголках глаз.       — Имя, которое мне дали при рождении, — ответила лисица, и её голос звучал ровно. — Но я давно его не ношу.       Бай Циньюй поставила чарку с вином, и звук фарфора, прозвучал в тишине как далёкий колокол.       — Но не зови меня так, — добавила она, и в голосе её послышалась та особая, ледяная отстранённость. — Линшуан умерла вместе с кланом. Теперь я Бай Циньюй.       Се Лянь хотел спросить ещё, но Хуа Чэн, сидевший напротив, аккуратно перехватил инициативу. Его взгляд был прикован к ней, но в этом взгляде не было прежней настороженности — только глубокое, почти болезненное внимание.       — Жемчужина, что у меня, — начал демон, и в его взгляде, устремлённом на неё, было столько, что она не могла не заметить, — это действительно твоя?       Циньюй замерла. Её хвосты перестали колыхаться, уши прижались к голове. На мгновение она стала похожа на раненого зверя, но тут же взяла себя в руки.       — Да.       Хуа Чэн кивнул, принимая её ответ, и в его взгляде мелькнуло что-то — не удивление, скорее подтверждение давней догадки. Он помолчал, давая ей пространство, и затем спросил снова, и в этом вопросе было столько осторожной, почти нежной бережности:       — То, что ты вырвала её… — голос Хуа Чэна стал ещё тише, словно он боялся спугнуть ответ. — Это правда?       Циньюй глубоко вздохнула. Ради плана, ради доверия, ради того, чтобы этот разговор состоялся, она должна была быть откровенной. Хотя бы настолько, насколько могла.       — Правда.       Бай Циньюй замолчала, и в тишине было слышно только потрескивание лисьего огня в светильниках. Хуа Чэн смотрел на неё, и перед его внутренним взором вдруг всплыл другой вечер, другая комната, другой разговор. Её голос, рассказывающий «сказку» о лисе, которая полюбила человека. О той частице себя, которую лиса вырвала и заморозила навеки.       Тогда он думал, что это просто легенда. Одна из многих. Теперь он знал правду. Это была не легенда. Это была её жизнь.       — Небесные охотники заманили меня в ловушку, — сказала Циньюй, и её голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, которое она не могла скрыть. — Это было самым… безрассудным, но единственным выходом из той ситуации.       Она не говорила подробностей. Не рассказывала о предательстве, о той ночи, когда её мир рухнул окончательно. Но Хуа Чэн и так знал. Знал по тому, как она произносила эти слова, как сжимались её пальцы, как её хвосты замерли в напряжённом ожидании.       — В таком случае, — сказал Хуа Чэн после долгой паузы, и его голос прозвучал глухо, с той особенной хрипотцой, которая появлялась, когда он говорил о чём-то слишком личном, — это многое меняет.       Демон сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, и его взгляд стал мягче, теплее. В этом взгляде не было привычной насмешки или вызова. Только то, что Циньюй не могла распознать, потому что слишком долго пряталась за льдом.       — Я мог бы рассмотреть возможность отдать её тебе обратно, — сказал Хуа Чэн, и в его голосе появилась та особенная, почти бережная нотка, которую она слышала от него всего несколько раз. — Позже.       Циньюй смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — удивление? Надежда? Она быстро спрятала это под маской привычной насмешки, но где-то в глубине её сознания лихорадочно работала мысль.       «Всё складывалось как нельзя лучше».       Даже тот факт, что они пришли ей на помощь, вписывался в её расчёты. Лю Син, с его болтливостью, наверняка выложил им всё — и о похищении, и о печатях, и о том, что госпожа в беде. Принц, с его дурацкой, неубиваемой добротой, не смог бы остаться в стороне. А Хуа Чэн… Хуа Чэн пошёл за ним. Как всегда. Как и было задумано.       Циньюй даже испытала что-то вроде благодарности к Лю Сину. Его неуместная болтливость, его дурацкая ошибка с перемещением, его вечное стремление выставить себя в лучшем свете — всё это сработало на неё. И теперь она здесь, в своём Павильоне, в своём городе, в своём истинном облике. И разговор идёт именно так, как она хотела.       Но…       Мысль эта была острой, как лезвие, и Циньюй не успела её спрятать.       «Хуа Чэн оказался милосерднее, чем я думала».       Бай Циньюй ожидала торга. Ожидала условий. Ожидала, что Князь демонов, Собиратель цветов под кровавым дождём, тот, чьё имя заставляло трепетать миры, будет выкручивать из неё всё, что можно. Вместо этого он сидел напротив, смотрел на неё своим единственным глазом и говорил: «Я мог бы рассмотреть возможность отдать её тебе обратно. Позже».       Позже. Не «если ты сделаешь то-то». Не «в обмен на то-то». Просто — позже.       В её голове, привыкшей просчитывать каждое движение, каждое слово, каждый взгляд, вдруг образовалась пустота. Тишина. И в этой тишине прозвучал вопрос, который она не хотела себе задавать.       «А если бы я сказала ему сразу?»       Циньюй представила это на миг. Его лицо. Его взгляд. Возможно, удивление. Возможно, насмешку. Возможно, что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. И в этом воображаемом мире, в этой невозможной реальности, он протянул бы руку и отдал. Просто так.       «Какая же чёртова лисица тогда владела моей жемчужиной?»       Мысль мелькнула и исчезла, оставив после себя только холодок недоумения. Бай Циньюй не знала ответа.       — Ого, — протянула лисица. — Собиратель цветов под кровавым дождём решил стать щедрым? Что ж, я запомню.       Бай Циньюй подняла чарку, делая глоток, и свет лисьих огней заиграл в серебристых прядях её волос. Но Хуа Чэн, сидевший напротив, заметил: её руки чуть заметно дрожали.       А Се Лянь, наблюдавший за этой сценой, чувствовал, что за этим разговором скрывается нечто большее. Что-то, что Циньюй не договаривала. И он, перебирая в памяти её историю, вдруг поймал себя на мысли, что одна деталь не даёт ему покоя.       — А при каких обстоятельствах ты потеряла свою жемчужину? — спросил прину, и голос его был тихим, но в этой тишине прозвучал отчётливо. — Она же как-то попала в руки Сань Лана…       Циньюй задумалась. В её глазах мелькнула тень — не колебания, а что-то более глубокое. Она словно примерялась, сколько правды можно сказать, а сколько оставить при себе.       — Отдала одному мальчишке, — ответила лисица наконец, и в голосе её появилась та особенная, отстранённая нотка. — Когда знала, что он идёт на смерть. Думала, что смогу вернуть его дух по этой жемчужине. Вытащить из потока, привязать к себе. Потом, видимо, какая-то лисица подобрала.       Бай Циньюй говорила легко, почти небрежно, но Хуа Чэн, слушавший её, чувствовал, как каждое слово врезается в него, как ледяные иглы.       Се Лянь смотрел на неё, и в его глазах, в этой тёплой, понимающей глубине, росло осознание.       — Циньюй, — сказал принц, и голос его был мягким, но в этой мягкости чувствовалась та особенная, пронзительная чуткость. — Меня не покидает одна мысль. Та история с мальчиком, которую ты рассказала тогда в пещере… Твоя реакция на Ци Жуна была очень личной. Для той, кто отправился мстить из принципов, а не потому, что привязалась к нему.       Се Лянь замолчал, давая ей время осмыслить его предположение. Циньюй невольно сжала пальцы на чарке. Тем временем принц продолжал:       — Ты говорила, он пробыл у тебя всего несколько дней. Но может ли быть так, что эту часть истории ты намеренно изменила? И он и есть тот, кому ты отдала жемчужину?       Вопрос упал в тишину, и Циньюй почувствовала, как под этим взглядом, под этим тихим, пронзительным вопросом рушатся последние бастионы её ледяной крепости. Се Лянь смотрел на неё не как на врага, не как на загадку, а как на человека, чью боль он хотел понять. И в этом было самое страшное. Потому что от такого взгляда трудно защищаться.       — Да какая разница, принц, — сказала Циньюй, и голос её прозвучал слишком быстро, слишком резко, чтобы быть искренним. — Тот это мальчишка или нет. Я за свою жизнь брала под свою опеку столько разных людей, нелюдей, что могла бы и позабыть, и спутать. Я лиса уже не такая молодая, чтобы помнить каждого. Кто-то уходил, кто-то оставался. Я никого при себе насильно не держу.       Лисица отмахнулась, и в этом жесте, в этой показной небрежности было столько отчаянной, почти детской защиты, что Хуа Чэн, сидевший напротив, почувствовал, как что-то дрогнуло у него в груди. Циньюй пыталась отмахнуться, бросить пыли в глаза, отвести их от того, что было слишком личным, слишком болезненным. И эта попытка была красноречивее любых слов.       Се Лянь смотрел на лисицу долго, изучая, словно пытался найти в её словах что-то ещё. Он уже немного успел узнать её и тот факт, что Циньюй так ревностно пыталась отмахнуться, говорил лишь о том, что она что-то недоговаривала. В его сердце кольнуло — не злость, не разочарование, а что-то более тихое, более глубокое. Се Лянь не заручился её доверием достаточно, чтобы Циньюй могла быть более открытой, и это почему-то особенно печалило. Как будто принц, сам того не желая, переступил какую-то невидимую черту, за которую она не была готова его пустить.       — Но ты определённо не могла забыть того, кому отдала что-то настолько ценное, как часть себя, — тихо сказал Се Лянь, и в голосе его не было упрёка. Только правда, которую она сама знала.       Циньюй замерла. Этот Се Лянь был слишком проницательным. Бил прямо в цель, не давая увернуться, не давая спрятаться за привычные маски.       — Не забыла, — ответила она, и в голосе не было ни игры, ни защиты. — Но что именно ты хочешь от меня услышать?       Бай Циньюй замолчала. Её голос, когда она заговорила снова, был тихим, почти шёпотом — таким, каким шепчут на ветру, чтобы ветер унёс слова туда, где их уже никто не услышит.       — Я знала, что он умрёт. Поэтому отдала ему жемчужину. Надеялась поймать его дух и забрать с собой. Но что случилось с его духом и почему жемчужина так долго молчала — я сама не могу дать точного ответа.       Лисица снова замолчала, и в этой тишине было слышно, как потрескивает лисье пламя в светильниках, как далеко за окнами завывает ветер.       — Кстати об этом, Хуа Чэн, — сказала Циньюй, и в её голосе появились привычные нотки уверенности. — Как звали ту лисицу, что отдала тебе жемчужину? Может, я её знаю.       Хуа Чэн замер. Слова застряли в горле. Бай Циньюй спросила. Лин Фэй сама спросила. И теперь, в эту секунду, в это короткое, бесконечно долгое мгновение, Хуа Чэн мог сказать. Мог произнести имя, которое носил в себе восемьсот лет. Мог наконец — наконец! — сказать ей правду.       Он открыл рот. Вдохнул. И в этот самый миг дверь в зал распахнулась без стука.       На пороге стоял стражник в потрёпанной, местами обгоревшей форме. Его лицо было перекошено паникой. На щеке — след магического ожога, пузырящийся и сочащийся. Дышал он тяжело, с присвистом, словно бежал без остановки несколько ли.       — Госпожа! — выкрикнул он, падая на одно колено прямо на пороге. — Там… там где должны были рубить лёд ледорубы…              Слова повисли в воздухе, и тёплая, почти домашняя атмосфера, что царила в зале всего мгновение назад, рухнула, как дворец из тонких листков сусального золота, сметённый порывом ледяного ветра.       Циньюй медленно поднялась. Исчезла улыбка, исчез игривый блеск в глазах, исчезла та расслабленность, что была всего секунду назад. Перед ними стояла не женщина, с которой они пили чай и смеялись над десертами. Перед ними стояла Ледяная Госпожа. Правительница. Воительница. Та, чьё слово — закон, а гнев — буря.       — Говори, — сказала Бай Циньюй.       — Бригадир Ли, — выдохнул он, — столкнулся… с чем-то. Его не нашли. Мы обыскали всё. Только… только его оберег.       Стражник вытянул руку, и на его ладони лежал небольшой нефритовый оберег, покрытый инеем.       — И следы, госпожа. Это не духи. Это… это что-то живое. И совсем не наше.       За окном, словно в ответ на его слова, завыл ледяной ветер. Он взметнул снежную крупу, ударил в стёкла с такой силой, что они жалобно зазвенели. Огоньки лисьего пламени в светильниках заколебались, отбрасывая на стены тревожные, пляшущие тени.       Циньюй подошла к стражнику, взяла оберег и поднесла к глазам. Её лицо оставалось непроницаемым, но Хуа Чэн, наблюдающий за ней более пристально, увидел, как дрогнули её пальцы.       — Сколько человек в бригаде Ли? — спросила лисица, и её голос звучал ровно, но в нём не осталось ни капли тепла.       — Двадцать три, госпожа, — выдохнул стражник. — Двадцать три человека. Но все они в порядке, кроме непосредственно бригадира.       Циньюй закрыла глаза на секунду. Когда она открыла их, в них полыхал холодный, ледяной огонь. Она обернулась к своим гостям. В её глазах не было приглашения. Был только холодный, твёрдый факт, обращённый ко всем троим:       — Кажется, наш мирный вечер окончен.       Лисица шагнула к выходу, но на пороге остановилась и, не оборачиваясь, произнесла:       — Вы можете остаться, здесь безопасно. Или я попрошу Цюй Лин отвести вас к проходу в Призрачный Город.       И вышла в коридор, где уже слышались торопливые шаги сбегающихся стражников и приглушённые, тревожные голоса.       Хуа Чэн и Се Лянь переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: они уже сделали выбор.