Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Несколько дней пролетели в странном, натянутом спокойствии. Ледяной ветер с горы Сюэфэн, хоть и не стих, больше не нёс в себе зловещего шёпота чужеродной воли — лишь привычную зимнюю ярость, к которой в Снежном Городе давно привыкли. Метель кружила над крышами, укутывая дома в белые одеяла.       Близился Праздник Середины Осени.       В Снежном Городе начали появляться признаки предстоящего торжества — не яркие, как в южных землях, где улицы расцвечивали алыми фонарями и золотыми лентами, а сдержанные, как и всё здесь. На дверях домов появлялись веточки с искусственными кленовыми листьями — багряными и охряными, вырезанными из тонкого шёлка и покрытыми лёгкой изморозью, что делала их похожими на настоящие, прихваченные первым морозом. Из хлебных лавок тянуло густым, сладковатым запахом особых осенних лепёшек — с начинкой из засахаренных ягод годжи и белого лотоса, что подавали только раз в году. Дети, кутаясь в меховые шапки, бегали по улицам, и их смех звенел в морозном воздухе, как колокольчики.       Но Бай Циньюй не замечала этой тихой, сдержанной радости.       Цель её изменилась. Первоначальный, дерзкий план — проникнуть на Небесный пир, чтобы найти слухи о чистокровных лисах, разузнать, не осталось ли в мире тех, кто, как и она, носит в жилах кровь древних кланов, — померк, едва успев оформиться. Чёрные лисы сами нашли её. И теперь, когда угроза обрела лицо — пусть и безликое, скрытое за чужими оболочками, — перед ней стояла новая, куда более жгучая необходимость.       Праздник Середины Осени по-прежнему был важен. Но теперь это был не просто шанс собрать сведения. Это был ключ к выживанию.       Циньюй искала знания. Обрывки, осколки, любые уцелевшие крупицы мудрости её собственного, стёртого с лица земли клана — «Белого Инея». Архивы, свитки, секретные техники работы со льдом, древние формулы защитных формаций, что веками оберегали их земли от посягательств. Всё, что могло сгореть в огне карательной экспедиции Небес, но, возможно, сохранилось где-то в потайных хранилищах, в личных коллекциях небожителей, в забытых уголках небесных библиотек.       Теперь её целью было добыть всё, что хранилось в этих архивах о белых лисах. Всё, до последнего иероглифа.       Ибо союз с чёрными лисами был теперь не просто желателен — он был необходим.       Бай Циньюй не знала, что задумал безликий незнакомец. Не знала, зачем ему понадобилась частица её хлада и какую роль в его планах играют ледяные духи Сюэфэн. Но она знала одно: враг силён, хитёр и знает о ней больше, чем она сама. Противостоять ему в одиночку — безумие. Обратиться за помощью к Небесам — немыслимо: те, кто уничтожил её клан, не станут защищать её город. Оставались лишь чёрные лисы — древние соперники, чья магия была столь же темна, сколь и могущественна. Они могли стать щитом.       Бай Циньюй должна была предложить нечто неоценимое. Знания.       Знания их общего врага — Небес. Секреты, что хранились в небесных архивах и могли дать чёрным лисам преимущество в их вечном противостоянии. И древние техники её собственного, более древнего и утончённого в магии льда рода «Белого Инея» — техники, что могли усилить их собственную силу, сделать их неуязвимыми для небесного огня.       И, возможно, то, о чём просил Хэй Ян не так уж невыполнимо, если на кону её город. Тогда Циньюй отвергла это предложение с презрением. Теперь же, стоя у окна и глядя на луну, что с каждым днём становилась полнее, Циньюй впервые позволила себе подумать: а что, если это цена, которую я должна заплатить?       В её руке был тонкий свиток — список, который по её приказу составила Сяо Лань, её верная помощница. Там, среди ровных столбцов убористого почерка, говорилось о том, как проникнуть в небесные архивы.       Чтобы получить доступ к хранилищу древних заклинаний, где, по слухам, ещё хранились свитки её клана, требовалось особое разрешение — подписанное самой Совершенной Владыкой Линвэнь, чья власть над небесной бюрократией была абсолютна. Без этой печати любая попытка проникнуть в архивы обречена на провал — защитные формации не пропустили бы даже тень.       В конце свитка, припиской, сделанной почти небрежно, но оттого не менее ценной, значилось: «Приготовления для личины готовы. Ждёт в Призрачном Городе. Подробности узнаете от Лю Сина»       Циньюй пробежала глазами по этим строкам и позволила себе слабую, едва заметную улыбку. Сяо Лань превзошла себя.       Она свернула свиток и спрятала его в рукав.

***

      Воздух в Призрачном Городе всегда был особым — не таким разреженным и холодным, как в Снежном, и не таким душным, как в императорской столице. Здесь он напоминал настой из забытых снов: чуть терпкий, чуть пряный, с нотками жареных каштанов и неведомых благовоний.       Комната в Павильоне, куда её проводили, встретила её теплом потрескивающего очага и мягким, приглушённым светом масляных ламп, развешанных по стенам так, чтобы не резать глаз. Ничего лишнего: низкий столик из чёрного нефрита, на нём — заварник с её любимым чаем, рядом — блюдце с лунными пряниками, на которых искусной рукой были выведены иероглифы «долголетие» и «удача». У стены — ширма с изображением сосен в инее, а у дальней стены — низкая, широкая кушетка, застеленная мехами.       И на этой кушетке, раскинувшись в позе, недостойной ни одного чиновника Небес, спал человек.       Точнее, не спал, а, судя по всему, был погружён в магический сон — слишком уж безмятежным было его лицо для того, кто добровольно уснул в логове самой известной лисицы трёх миров. Одежды его были небесного образца: тёмно-синий халат с вышитыми серебром облаками, пояс с нефритовой подвеской, на ногах — мягкие сапоги, какие носят те, кому не приходится бегать от погони. Молодое, лет на вид не больше двадцати пяти, лицо с правильными, но какими-то слишком уж мягкими чертами — такие бывают у тех, кто с рождения воспитывался в тепличных условиях и не знал настоящих бурь. Даже во сне его губы были чуть приоткрыты, а брови сведены, словно он и в забытьи продолжал размышлять о чём-то важном и возвышенном.       — Лю Син, — произнесла Циньюй, не сводя глаз с незваного гостя. — Объясни.       Рыжий лис, стоявший чуть поодаль и с самого её появления изображавший образцовую скромность, тут же встрепенулся. Его уши, обычно лениво подрагивавшие, встали торчком, а хвост нервно дёрнулся.       — Госпожа, это небесный чиновник! — выпалил Лю Син, и в его голосе смешались гордость и оправдание. — Тот, кого Сяо Лань нам рекомендовала. Тот, у кого есть доступ к архивам. Тот, кто…       — И которого ты умудрился выкрасть из-под носа у Линвэнь. — закончила за него Циньюй.       — Ну, вообще-то он сам спустился! — обиженно возразил Лю Син. — Встречался с приятелями в столице, в таверне. Пили, ели, языками чесали. А я… я просто поджидал подходящего момента.       — И подсыпал ему сонного зелья в вино.       — Это была вынужденная мера, госпожа! — Лю Син прижал руку к груди с видом оскорблённой невинности. — Вы бы видели, как он сопротивлялся. Этот чиновник — настоящий борец за правду! Взмахнул саблей, чуть мне ухо не отрубил.       — И где же твоё ухо? — спросила Циньюй, разглядывая рыжего лиса.       Лю Син гордо повернулся, демонстрируя оба уха в целости и сохранности, и даже одно из них игриво дрогнуло.       — В целости, госпожа! Я увернулся. А потом применил ту самую технику, которой вы меня научили. Ту, что временно подавляет духовную силу. Он и опомниться не успел, как уже спал без задних ног.       — Похищение небесного чиновника, — вздохнула Циньюй, массируя переносицу. — Мало мне убийств, теперь ещё и это припишут.       — Ну что ты, госпожа! — воскликнул Лю Син. — ты же у нас мастер перевоплощений! Кто и заметит подмену? А тебе всего-то и надо — получить разрешение Линвэнь, пробраться в архивы, найти всё, что нужно, и незаметно вернуться. Пара пустяков, как говорится, дел на рыбью ножку!       — На что? — Циньюй подняла на него усталый взгляд.       — Ну… — Лю Син замялся, подбирая слова. — То есть совсем немного. Чуть-чуть. Ничтожную малость. Дело, которое даже котёнок одолеет. Это я к тому, что…       — Что тебя самого отправить вместо меня? — ласково поинтересовалась Циньюй.       Лю Син мгновенно заткнулся и сделал шаг назад, подальше от греха.       Циньюй медленно, с достоинством истинной Ледяной Госпожи, опустилась у столика, поджав под себя ноги. Взяла с блюдца лунный пряник — тонкий, полупрозрачный, с начинкой из пасты красных бобов и крошечными кусочками засахаренного имбиря, — откусила кусочек и, прожевав, запила глотком чая, переваривая сложившуюся ситуацию. Только после этого она вновь подняла взгляд на Лю Сина, который всё ещё стоял, вжав голову в плечи и нервно теребя край рукава. Его рыжий хвост, обычно такой гордый и пушистый, сейчас понуро свисал, а уши прижимались к голове в ожидании неминуемой грозы.       — Рассказывай, — велела Циньюй, и голос, ровный и спокойный, не предвещал ничего хорошего. — Кто он такой? Имя, должность, привычки. Всё, что удалось разузнать.       Лю Син выдохнул с явным облегчением — казнь откладывалась, — и, подскочив к столику, вытащил из-за пазухи изрядно помятый свиток.       — Значит так, госпожа, — начал он, разворачивая бумагу и близоруко щурясь на собственные каракули. — Зовут его Цзян Вэй, состоит в чине Младшего Хранителя Небесных Архивов. Вхож в хранилище древних свитков, имеет личную печать доступа третьего уровня.       — Третьего? — переспросила Циньюй, и в её голосе прозвучало сомнение. — А какого уровня хранилище, где лежат архивы «Белого Инея»?       Лю Син замялся, и его уши предательски прижались к голове.       — Пятого, госпожа, — признался он виновато. — Но! Но у него есть доступ в общий архивный зал, где хранятся ключи доступа! И он лично знаком с Главным Хранителем, который, по слухам, питает к нему слабость и иногда одалживает свою печать для особо важных изысканий. Если вы сможете… э-э-э… очаровать старика, то…       — Очаровать, — повторила Циньюй ледяным тоном. — Старика. На Небесах. В теле мужчины-чиновника.       Лю Син осознал, что сморозил глупость, и торопливо замахал руками.       — В переносном смысле, госпожа! В переносном! Я имел в виду — убедить, расположить к себе, найти подход. Старик слывёт человеком обходительным, любит древности и сам увлекается изучением старых техник. Если ты проявишь интерес к его коллекции редких свитков, он непременно растает и сам предложит тебе — то есть Цзян Вэю, то есть тебе в его теле — доступ к хранилищу!       Циньюй отпила ещё чаю, обдумывая услышанное. План был дерзким, почти безумным, но в нём теплилась та самая, отчаянная логика, которая одна только и могла сработать. Она перевела взгляд на спящего чиновника.       — Что ещё? — спросила Бай Циньюй, не сводя глаз со своей будущей личины. — Привычки, слабости, тайные пороки. Всё, что поможет не выдать себя в первый же час.       Лю Син оживился, радуясь, что разговор перешёл в безопасное русло, и затараторил с удвоенной скоростью:       — Характер спокойный, даже флегматичный. Говорит тихо, жестикулирует мало. Любит зелёный чай с жасмином, терпеть не может острые блюда — от них у него, прошу прощения за подробность, случается несварение желудка. По утрам страдает от головных болей, поэтому всегда носит с собой крошечный нефритовый флакон с мятным маслом — втирает в виски. Холост, не женат, не помолвлен. Друзей мало, но есть один закадычный приятель — тоже из младших чиновников, некий Фэй Хун, любитель выпить и посплетничать. Цзян Вэй с ним часто встречается в таверне «У Лунного Моста», что в столице, но на Небесах они общаются редко. Ещё…       Он замялся, и его уши снова дрогнули.       — Ну же, — поторопила Циньюй.       — Ещё он немножко… заикается, — выпалил Лю Син и тут же зажмурился, ожидая грозы. — Совсем чуть-чуть! Только когда волнуется или когда на него кричат. В обычной жизни почти незаметно. Но вы уж постарайтесь, госпожа, не волноваться на Небесах. Или волноваться, но тогда заикаться, чтобы было достоверно.       Циньюй закрыла глаза и досчитала до десяти. Потом ещё до десяти. Открыв их, она уже была спокойна, как гладь замёрзшего озера.       — Заикающийся Младший Хранитель, у которого нет доступа к нужному хранилищу, но есть друг-болтун и надежда очаровать старика, — резюмировала она. — Прекрасный план, Лю Син. Просто великолепный.       — Ну, госпожа, — виновато протянул рыжий лис, теребя кончик хвоста, — вы же сами говорили: нет безвыходных положений, есть только недостаток фантазии. А фантазии у нас — хоть отбавляй!       Циньюй вздохнула и поднялась, затем подошла к кушетке, где спал Цзян Вэй, и долго, изучающе всматривалась в его лицо — в каждую чёрточку, в каждый изгиб бровей, в манеру чуть приоткрывать губы во сне. Потом протянула руку и коснулась его виска — легко, едва ощутимо, — и прикрыла глаза, настраиваясь на чужую духовную суть.       Её сознание скользнуло вглубь, проникая сквозь слои защитных барьеров — слабых, почти детских, поставленных наспех и давно не обновлявшихся, — и погрузилось в самую сердцевину чужого «я».       Имена. Лица. Привычки. Страхи. Мечты. Всё это хлынуло в неё мутным, тягучим потоком, и Циньюй почувствовала, как привычная тошнота подкатывает к горлу.       Вторжение в чужой разум всегда было отвратительным. Как копаться в чужом белье, только в сто раз хуже. Она видела его мать — худую, бледную женщину с добрыми глазами, умиравшую медленно, в горячке, когда ему было всего семь. Видела, как он, маленький, держал её за руку и не понимал, почему она не отвечает. Видела его первую любовь — девушку, дочь высокопоставленного чиновника, что лишь рассмеялась ему в лицо, когда он, заикаясь, попытался признаться. Видела его унизительное падение на императорском экзамене, когда он перепутал иероглифы и вместо «мудрость управляет Поднебесной» написал «куриная голова управляет Поднебесной». Весь зал хохотал, а он, красный как рак, мечтал провалиться сквозь землю.       И всё это, всё это теперь было её. Частью её новой маски. Каждое воспоминание, каждая боль, каждая крошечная радость — Циньюй впитала их все, до последней капли, и теперь они лежали в её сознании тяжёлым, чужим грузом.       — Госпожа, ты в порядке? — раздался обеспокоенный голос Лю Сина, пробиваясь сквозь пелену чужих воспоминаний. — Ты побледнела. Может, принести вам вина? Или нюхательные соли? Или…       — В порядке, — отрезала Циньюй, хотя голова у неё шла кругом, а желудок отказывался принимать даже мысль о еде. Она открыла глаза и поморщилась, стряхивая с пальцев остатки чужой духовной энергии. — Просто… этот чиновник слишком много думает о еде. Я теперь на всю жизнь запомню рецепт его бабушкиных лепёшек с луком. И с какой-то неведомой приправой, от которой у него в детстве пучило живот.       — Это… плохо? — осторожно спросил Лю Син, прижимая уши.       — Это отвратительно, — честно ответила Циньюй. — Он помнит вкус каждого блюда, которое ел за последние двадцать лет. В подробностях. С описанием текстуры. Это невыносимо.       Лю Син сочувственно покивал, но в его глазах плясали смешинки. Циньюй бросила на него уничтожающий взгляд, и смешинки мгновенно погасли.       Она сделала глубокий вдох, приходя в себя, и щёлкнула пальцами.       Серебристый свет окутал фигуру на кушетке. Он струился, переливался, сжимался, словно жидкое серебро, обретающее форму. Воздух в комнате похолодел, и по стенам пробежала лёгкая изморозь — верный признак того, что магия льда была пущена в ход. А потом всё стихло.       На месте неподвижного тела лежала изящная, тонкой работы деревянная лисичка.       Обычная народная игрушка: выточенная из грушевого дерева, покрытая румяной росписью — охристо-рыжей, с белыми подпалинами на груди и кончике хвоста. Круглые, любопытные глаза из чёрного лака смотрели прямо, с каким-то наивным удивлением. Мордочка была насмешливо приподнята, словно лисичка вот-вот подмигнёт или покажет язык. И — о чудо! — в этих деревянных чертах неуловимо проступало что-то от лица только что почившего (временно) небесного чиновника. То ли изгиб бровей, то ли манера чуть скашивать глаза — но сходство было пугающим.       Лю Син восхищённо присвистнул. Его рыжие уши встали торчком, а хвост замер в напряжённом любопытстве.       — Госпожа, это что за новая техника? — выдохнул он, приближаясь к кушетке. — Я такого раньше не видел.       Циньюй подняла деревянную лисичку, покрутила в руках. Та была тёплой, почти живой, и, казалось, смотрела на неё с немым укором.       — Один демон в красном подал мне идею, — ответила Циньюй, и в уголках её губ мелькнула тень усмешки. — Техника превращения в игрушку. Очень удобно. Жертва находится внутри, полностью в сознании, но не может ни двинуться, ни пикнуть. Всё слышит, всё чувствует — если, конечно, в сознании —, но бессильна что-либо изменить. А фигурку нельзя разбить обычным способом — магия держит крепче любого замка. Надёжно, эстетично и, главное, практично.       — А как же он… выберется? — спросил Лю Син, с опаской косясь на лисичку.       — Заклинание спадает через некоторое время само, — пояснила Циньюй, ставя игрушку обратно на столик, рядом с блюдцем лунных пряников. — Или я могу снять его досрочно. Например, щёлкнув по носу. Но пока пусть посидит в этой форме. Ему полезно. Меньше будет пить с подозрительными личностями в тавернах.       Лю Син хмыкнул, явно оценив шутку, но тут же посерьёзнел.       — Госпожа, — начал он, понижая голос и косясь на дверь, — план, конечно, хорош, но есть одна загвоздка. Вы теперь знаете его привычки, его манеры, даже его любимые пирожки. Но сможете ли вы… э-э-э… воспроизвести его заикание?       Циньюй замерла. Потом медленно повернулась к Лю Сину, и в её янтарных глазах мелькнуло нечто, похожее на ужас.       — Что не сделаешь ради достоверности?       — Ну… — Лю Син виновато развёл руками. — Такова легенда, госпожа. Если вы не будете заикаться, вас тут же раскроют. Цзян Вэя все знают как «того самого заику из архивов». Это его… э-э-э… отличительная примета.       Циньюй закрыла глаза и медленно, очень медленно досчитала до десяти. Потом ещё до десяти. Потом, на всякий случай, до двадцати. Открыв глаза, она была спокойна.       — Хорошо, — произнесла лисица, и в её голосе прозвучала обречённость. — Но если хоть одна живая душа узнает об этом за пределами этой комнаты, я лично превращу тебя в такую же лисичку. И поставлю на самое видное место в Снежном Городе. С табличкой «Лю Син — великий стратег».       Лю Син побледнел и торопливо закивал, прижимая уши к голове.       — К-конечно, госпожа! Могила! Всё унесётся со мной в могилу!       Циньюй кивнула и снова перевела взгляд на деревянную лисичку. Та смотрела на неё всё с тем же немым укором, и где-то в глубине её янтарных глаз промелькнуло что-то, похожее на сочувствие. Они оба теперь были заложниками этого безумного плана. Один — в теле игрушки, другая — в теле заикающегося чиновника, который слишком много думал о еде.       — Ладно, — вздохнула Бай Циньюй, поднимаясь. — Время не ждёт. Мне нужно освоиться в его теле, привыкнуть к манерам, отработать это проклятое заикание. И изучить всё, что ты собрал о его связях на Небесах.       Лю Син, чувствуя, что гроза миновала, снова оживился.       — Я подготовил для тебя свитки, госпожа! — воскликнул лис, подскакивая к столику и выкладывая из рукава целую кипу бумаг. — Здесь всё: его распорядок дня, имена всех сослуживцев с краткими характеристиками, план архивного крыла, список тех, с кем он общается, и даже его любимые темы для разговоров. О, и вот это! — он торжественно извлёк крошечный нефритовый флакон. — Его мятное масло! От головной боли. Втирать в виски по утрам. Очень важно для образа!       Циньюй взяла флакон, повертела в руках. От него пахло мятой и чем-то ещё — кажется, ромашкой. Совсем не в духе Ледяной Госпожи, но для Цзян Вэя — в самый раз.       — Три дня, — повторила она, глядя на деревянную лисичку. — И да помогут нам всем предки, потому что если этот план провалится, я даже не знаю, что будет хуже — гнев Линвэнь или тот факт что Бай Циньюй проникла в Небесные Чертоги. Мне тогда так просто от них не отделаться.       Лисичка, казалось, смотрела на неё с ещё большим укором. А может, это просто игра света. Циньюй предпочла думать, что игра света.       Она села обратно в кресло, развернула первый свиток и погрузилась в изучение жизни человека, которым ей предстояло стать. За окном, в переулках Призрачного Города, выл ветер, фонари раскачивались, отбрасывая пляшущие тени, а время неумолимо отсчитывало мгновения до того часа, когда Ледяная Госпожа ступит на Небеса в чужом обличье. И горе тому, кто встанет у неё на пути.

***

      Столица Бессмертных встретила её ослепительным светом и оглушительной суетой.       Циньюй — вернее, теперь уже Цзян Вэй, Младший Хранитель Небесных Архивов, — стояла на широкой, вымощенной белым нефритом площади, и её (его) глаза, непривычные к этому месту, щурились от яркого, всепроникающего сияния. Здесь не было теней — только свет, льющийся отовсюду: от золотых крыш дворцов, от перламутровых облаков, стелющихся под ногами, от самого воздуха, что, казалось, был пропитан божественной благодатью. И от света, от пронизывающей, чужеродной энергии, исходящей от самого высокого строения — дворца Верховного Владыки, — у неё скручивало желудок.       Лисица сглотнула подступившую к горлу горечь и заставила себя сделать шаг. Потом другой. Тело Цзян Вэя ощущалось непривычно — более высокое, более широкое в плечах, с другой походкой, другими жестами. Она всю ночь отрабатывала перед зеркалом его манеру чуть сутулиться, его привычку поправлять рукав, его робкую, чуть семенящую походку. И, конечно, его проклятое заикание.       Циньюй двинулась через площадь, лавируя между спешащими чиновниками. Праздник Середины Осени был уже через два дня, и Небеса бурлили, как растревоженный улей. Слуги тащили корзины с цветами и фруктами, повара перекрикивались, обсуждая меню пира, музыканты настраивали инструменты, и их нестройные звуки резали слух. Никому не было дела до скромного Младшего Хранителя, бредущего по своим делам.       И в этом было её спасение. И её проклятие.       Потому что, с одной стороны, в такой суматохе никто не заметит, если один неприметный чиновник вдруг проявит интерес к архивам. А с другой — кто в здравом уме за несколько дней до главного праздника Небес вдруг возжелает писать научный трактат? Это выглядело подозрительно. Очень подозрительно. Но выбора не было.       Дворец Литературы встретил её гомоном. Десятки чиновников низших и средних рангов сновали по коридорам с кипами свитков, что-то обсуждали, спорили, переписывали набело доклады для начальства. Циньюй, ведомая воспоминаниями настоящего Цзян Вэя, безошибочно нашла свой рабочий стол — небольшой, заваленный бумагами, в углу общего зала. Рядом стояла потёртая тушечница, лежала кисть с обгрызенным кончиком (Цзян Вэй имел дурную привычку грызть кисти, когда нервничал — ещё одна деталь, которую она старательно запомнила) и стопка чистых листов.       Не успела она опуститься на подушку, как перед ней выросла фигура — тощий, долговязый чиновник с постным лицом и жидкой бородёнкой.       — Цзян Вэй! — проскрипел он, и в его голосе слышалось раздражение. — Где тебя носит? У нас горы докладов! Его Превосходительство требует свести реестр всех ритуальных текстов к завтрашнему утру! А ты прохлаждаешься!       Циньюй — Цзян Вэй — захлопал глазами.       — Я… я п-п-приболел, — выдавила она, старательно запинаясь. — Г-г-голова…       — Голова у него! — фыркнул чиновник, но, заметив бледность её лица (Циньюй и правда чувствовала себя неважно — чужая энергия давила, сжимала виски), смягчился. — Ладно, садись. Вот, держи. Трактат «О правильном подношении лунных пряников предкам двенадцатого колена». Сверь цитаты с оригиналом, проверь иероглифы. И побыстрее! Праздник на носу, а у нас конь не валялся!       Он бросил перед ней толстенный свиток и удалился, бурча что-то о ленивых подчинённых.       Циньюй уставилась на свиток. «О правильном подношении лунных пряников». Она, Ледяная Госпожа, должна была сверять цитаты о лунных пряниках. Чудесно. Просто чудесно.       Но делать нечего. Она вздохнула, развернула свиток и погрузилась в работу.       Часы тянулись, как патока. Она сверяла иероглифы, правила ошибки, делала пометки на полях — благо, память Цзян Вэя хранила все необходимые знания. Руки сами выводили аккуратные столбцы, кисть скользила по бумаге, и со стороны она выглядела как самый обычный, усердный чиновник. Только вот внутри всё кипело. Каждая минута, потраченная на эту бессмысленную работу, уводила её от цели. А время шло.       К середине дня, улучив момент, когда начальство отвлеклось, она выскользнула из зала и направилась к Архивному Крылу.       Путь лежал через длинные, светлые коридоры, украшенные резными панелями с изображениями сцен из жизни древних мудрецов. Воздух здесь был пропитан запахом старой бумаги, туши и лёгким ароматом сандала. Циньюй шла, стараясь держаться уверенно, но сердце билось где-то у горла.       У входа в Архивное Крыло её остановил страж — высокий, невозмутимый, с алебардой наперевес.       — Ваша печать, господин?       Циньюй, помня инструкции, достала свою личную печать — нефритовую, с выгравированным именем Цзян Вэя. Страж внимательно изучил её, сверил с каким-то списком и кивнул.       — Проходите, господин. Третий уровень доступа. Дальше — только с особым разрешением.       Она кивнула и шагнула внутрь.       Архив был огромен. Высоченные стеллажи уходили под самый потолок, теряясь в полумраке. Тысячи, десятки тысяч свитков покоились на полках — знания, накопленные Небесами за тысячелетия. Где-то здесь, в глубине, за защитными формациями пятого уровня, хранились архивы «Белого Инея». То, ради чего она сюда пришла.       Она двинулась по проходу, разыскивая кабинет Главного Хранителя — старика, о котором говорил Лю Син. Нашла его в дальнем углу, за массивной дверью из чёрного дерева.       Старик сидел за столом, заваленным свитками и древними фолиантами. Ему было на вид много-много лет, не меньше — седая борода до пояса, морщинистое лицо, но глаза — живые, проницательные, цепкие. Он поднял взгляд на вошедшего и чуть прищурился.       — А, Цзян Вэй, — произнёс он, и в его голосе слышалось нечто вроде отеческой теплоты. — Давненько ты ко мне не заглядывал. Всё над своими трактатами корпишь?       — Да, — Циньюй склонилась в почтительном поклоне. — Работаю над одним и-и-исследованием. О… о д-д-древних ритуалах. Старик хмыкнул.       — О древних ритуалах, говоришь? И что же тебя заинтересовало? Уж не лунные ли пряники? — он усмехнулся в бороду. — Слышал, тебя к ним приставили.       — Н-н-нет, — выдавила Циньюй. — Это… другое. Я хотел бы получить доступ к хранилищу пятого уровня. Для и-и-изучения древних текстов по… по ритуальной чистоте.       Старик приподнял бровь.       — Пятый уровень? Однако. И что же там такого, что нельзя найти на третьем?       Циньюй замялась, лихорадочно придумывая правдоподобную ложь.       — Я… я слышал, что там хранятся свитки, касающиеся… к-к-клана «Белого Инея». Говорят, у них были у-у-уникальные техники очищения. Я хотел бы изучить их… для с-с-совершенствования ритуалов.       Старик долго смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — не подозрение, скорее, понимание. Он вздохнул.       — «Белый Иней», значит, — протянул он задумчиво. — Давно никто не спрашивал о них. Но раз уж у тебя такой интерес… я не против. Изучай, коли охота.       У Циньюй ёкнуло сердце. Неужели так просто?       — Однако, — продолжил старик, и её надежда рухнула, — есть одна загвоздка. После той истории с Собирателем Цветов, что проник в Небесные Чертоги, безопасность усилили. Теперь для доступа к хранилищам выше третьего уровня нужна личная печать Совершенной Владыки Линвэнь. Без неё — никак. Так что, — он развёл руками, — иди к ней, получай разрешение, а потом милости прошу. Я для тебя, старого знакомого, даже самые пыльные полки открою.       Циньюй поклонилась, бормоча слова благодарности, и вышла из кабинета. В груди клокотала смесь разочарования и злости. Линвэнь. Всё упиралось в Линвэнь.       Она отправилась в крыло, где располагались покои и рабочие кабинеты высших небесных чиновников. Дворец Линвэнь был огромен, но сейчас казался пустым и безжизненным. Слуги сказали, что Владыка отбыла в свои храмы в Нижнем Мире. Когда вернётся — неизвестно. Может, завтра. Может, только к празднику.       Циньюй стояла перед закрытыми дверями её кабинета и чувствовала, как время утекает сквозь пальцы. Первый день на Небесах подходил к концу, а она не продвинулась ни на шаг.       Остаток дня прошёл в той же бессмысленной суете. Она возвращалась в общий зал, сверяла свитки, отвечала на вопросы сослуживцев, старательно заикаясь и изображая усердие. К вечеру голова гудела от усталости, а тело ломило — не столько от работы, сколько от давящей энергии, пропитывавшей Небеса.       Особенно тяжело было находиться вблизи центральной площади, откуда открывался вид на дворец Цзюнь У. Он возвышался над всеми остальными постройками — ослепительно белый, сияющий, увенчанный золотыми крышами. От него исходила энергия такой мощи и чистоты, что у Циньюй перехватывало дыхание. Её лисья суть бунтовала против этого света. К горлу подступала тошнота, перед глазами плыли круги.       Но было кое-что ещё.       Проходя мимо площади, она вдруг замерла. Где-то там, за сияющими стенами дворца, Бай Циньюй почувствовала нечто знакомое. Слабое, едва уловимое, как отголосок забытой мелодии. Её собственная энергия? Или энергия, похожая на её собственную? Она не могла понять. Но это ощущение заставило её сердце биться быстрее.       Что скрывалось там, в чертогах Верховного Владыки? Ответа не было. И времени выяснять — тоже.       Вечером, добравшись до скромной комнаты, выделенной Цзян Вэю (маленькая, но чистая, с окном, выходящим во внутренний садик), она без сил рухнула на постель. Тело ныло, голова раскалывалась, а в душе поселилась глухая, вязкая тревога.       Циньюй лежала на жёсткой постели в комнате Цзян Вэя, глядя в потолок, по которому пробегали отблески лунного света, и чувствовала, как ноет каждая мышца. Голова гудела — не столько от усталости, сколько от непрекращающегося давления чужеродной духовной энергии.       Она уже почти задремала, когда в окно что-то впорхнуло.       Лёгкое, почти невесомое — сложенный из тончайшей рисовой бумаги цветок лотоса. Он покружил под потолком, словно живой, и, трепеща лепестками, опустился прямо на подушку рядом с её лицом. Циньюй протянула руку, и бумажный цветок послушно скользнул в ладонь, разворачиваясь в крошечное послание.       Почерк был знакомым — изящным, с лёгким наклоном, какой бывает у тех, кто привык выводить иероглифы кистью, но не на бумаге, а на лепестках цветов.       «Полночь. В саду за павильоном Тысячи Орхидей. Буду ждать. Лань Янь».       Циньюй села на постели, и слабая улыбка тронула её губы. Сяо Лань. Или, как её знали на Небесах, Лань Янь — младшая небожительница из свиты Ли Хуа, Владычицы Нефритового Цветения. Для всех она была тихой, незаметной прислужницей, чьё имя редко упоминали в докладах и чьё лицо мало кто мог вспомнить. Но Циньюй знала её другой. Верной. Преданной. Той, что стала ей почти младшей сестрой за долгие годы тайной дружбы.       Она поднялась, размяла затёкшие плечи и, выглянув в коридор, убедилась, что все чиновники уже разбрелись по своим комнатам.       Лисица выскользнула в коридор и, убедившись, что за ней никто не наблюдает, щёлкнула пальцами.       Лёгкая дымка окутала тело Цзян Вэя, и через мгновение на его месте стояла уже совсем другая фигура — невысокая, стройная девушка в простом одеянии небожительницы низшего ранга. Бледно-голубой халат с вышитыми серебром цветами сливы, скромная причёска с парой шпилек, лицо — миловидное, но совершенно неприметное, такое, что взгляд скользит мимо, не задерживаясь. Идеальная маскировка для того, чтобы затеряться в толпе небесных служительниц.       Она бесшумно двинулась по коридорам, держась теней и избегая освещённых мест. Путь до сада за павильоном Тысячи Орхидей она представляла смутно — пришлось положиться на чутьё и обрывочные воспоминания Цзян Вэя, который, как оказалось, тоже иногда гулял здесь в одиночестве, спасаясь от суеты.       Сад встретил её тишиной и запахом ночных цветов. Лунный свет лился сквозь кроны старых магнолий, рисуя на дорожках причудливые узоры. Где-то журчал ручей, и в его тихом плеске слышалось что-то умиротворяющее, почти родное. Циньюй на мгновение прикрыла глаза, впитывая этот покой — такой редкий и такой нужный сейчас.       — Госпожа!       Голос раздался откуда-то из-за цветущего куста камелии. Циньюй обернулась и увидела Сяо Лань.       Девушка стояла, сжимая в руках корзинку с какими-то травами — должно быть, собирала их перед сном, чтобы не вызвать подозрений. Её лицо, обычно спокойное и безмятежное, сейчас светилось искренней радостью, смешанной с лёгкой тревогой. Она шагнула навстречу, но тут же остановилась, словно вспомнив о приличиях, и склонилась в почтительном поклоне.       — Я так рада, что вы смогли прийти, — произнесла Сяо Лань, выпрямляясь, и её голос дрогнул. — Как прошёл ваш первый день? Вы… вы в порядке? Выглядите уставшей.       Циньюй усмехнулась — устало, но искренне.       — Я выгляжу как Цзян Вэй после бессонной ночи над свитками, — ответила она, и в её голосе прозвучали знакомые, чуть насмешливые нотки. — Что, впрочем, недалеко от истины. А ты, я смотрю, всё так же трудолюбива — даже ночью собираешь травы.       Сяо Лань смущённо улыбнулась и присела на край низкой каменной скамьи, стоявшей у ручья. Циньюй опустилась рядом, и на мгновение между ними повисла та особая, уютная тишина, какая бывает только между близкими людьми.       — Рассказывай, — произнесла Циньюй, глядя на звёзды, отражавшиеся в тёмной воде ручья. — Как ты? Как твои дела в храме? Ли Хуа не слишком тебя загружает?       — Всё хорошо, госпожа, — ответила Сяо Лань, но её голос прозвучал как-то слишком поспешно, слишком ровно. — Её Высочество очень добра ко мне. Работы много, но это… это приятная работа.       Девушка замолчала, и Циньюй, не глядя на неё, почувствовала: что-то не так. В воздухе повисло недосказанное — тонкое, почти неосязаемое, но оттого не менее явное. Сяо Лань теребила край рукава, а взгляд то и дело ускользал куда-то в сторону, избегая прямого. Циньюй не стала давить. Вместо этого она заговорила о другом, давая девушке время собраться с духом.       — Скажи, — произнесла она, всё так же глядя на воду, — почему ты выбрала именно Цзян Вэя? Лю Син, конечно, расписывал его достоинства, но мне интересно твоё мнение. Ты ведь знаешь Небеса лучше, чем этот рыжий проныра.       Сяо Лань вздрогнула — едва заметно, но Циньюй уловила это боковым зрением. Девушка замялась, её щёки чуть порозовели, и она торопливо заговорила, словно оправдываясь:       — Он… он всегда был добр ко мне, госпожа. Когда я только появилась на Небесах, никто не хотел помогать новенькой, все были заняты своими делами. А он… он однажды заметил, что я заблудилась в коридорах Архивного Крыла, и проводил меня. И потом, когда я приходила за травами для храма, он всегда находил время, чтобы подсказать, где искать нужные свитки. Он очень… отзывчивый.       Сяо Лань замолчала, и её пальцы снова принялись терзать ни в чём не повинный стебелёк.       — И, — продолжила она, понижая голос почти до шёпота, — его кандидатура была идеальной. Он работает в архиве, имеет доступ к хранилищам, его никто не заподозрит, если он вдруг заинтересуется древними текстами. И… и…       Сяо Лань запнулась, и Циньюй, наконец, повернулась к ней. Её янтарные глаза, даже в этом неприметном облике сохранившие свой глубинный, лисый блеск, смотрели прямо, с тем особым выражением, которое не требовало слов. «Ну же. Выкладывай».       Сяо Лань встретилась с ней взглядом и, кажется, поняла, что увиливать бесполезно. Она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в холодную воду, и выпалила:       — Он однажды проговорился, госпожа. Мы сидели в чайной, он помогал мне разобраться с одним старым рецептом, и вдруг сказал… сказал, что давно мечтает покопаться в древних трудах клана «Белого Инея». Что это его тайная страсть, но он боится просить разрешения, потому что это может показаться подозрительным. И я подумала… я подумала, что вместо того, чтобы создавать образ чиновника с нуля, придумывать ему интерес к этим архивам, можно просто… позаимствовать его. С его настоящим интересом.       Она замолчала и виновато опустила голову, словно ожидая наказания.       Циньюй смотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом уголки её губ дрогнули, и она тихо, почти неслышно рассмеялась.       — Сяо Лань, Сяо Лань, — произнесла она, качая головой, и в её голосе звучала смесь удивления, уважения и какой-то особой, тёплой нежности. — А ты, оказывается, коварнее лисицы.       Девушка подняла голову, и в её глазах, огромных и тёмных, как ночное небо, мелькнуло облегчение, смешанное с робкой улыбкой.       — Я… я просто хотела помочь, госпожа, — прошептала она. — Сделать всё как можно лучше. Чтобы у вас был шанс.       Циньюй протянула руку и легко, по-сестрински, коснулась её плеча.       — Ты сделала больше, чем просто помогла, — сказала она тихо. — Ты дала мне путь. Пусть и в теле заикающегося чиновника, который слишком много думает о еде.       Сяо Лань прыснула, прикрывая рот ладошкой, и впервые за вечер её улыбка стала по-настоящему искренней, светлой. Они сидели вдвоём у журчащего ручья, под звёздным небом, и на краткий миг все тревоги, все страхи, все недосказанности отступили, уступая место простому, человеческому теплу.       Но где-то в глубине души Циньюй всё ещё чувствовала: Сяо Лань что-то скрывает. Что-то, что не решается произнести вслух. И это «что-то» стянуло её сердце тонкой, невидимой нитью тревоги.       Однако она понимала — давить сейчас не время. Вместо этого Циньюй сменила тему, устремив взгляд на далёкие огни дворцов, мерцавшие в ночи, как россыпь земных звёзд.       — Кстати, Сяо Лань, — произнесла она задумчиво, и её голос прозвучал почти беззаботно, — ты как-то говорила, что попасть во дворец Шэньу можно только по дозволению Владыки.       Девушка вздрогнула, отвлекаясь от своих мыслей, и кивнула.       — Да, госпожа, это так, — ответила она, понижая голос. — Дворец Шэньу — обитель самого Верховного Владыки. Туда нет хода никому, кроме высших чиновников. Даже меня, прислужницу Владычицы Цветов, призывают туда не на все собрания. Только когда речь идёт о чём-то, касающемся именно дворца Её Превосходительсва.       Она помолчала и добавила с лёгкой виноватой улыбкой:       — А уж бессмертный Цзян Вэй и вовсе там не бывал. Младших Хранителей во дворец Шэньу не зовут. Так что если вы надеялись проникнуть туда в его обличье… боюсь, это невозможно.       Циньюй кивнула, принимая её слова. Она и сама подозревала нечто подобное. Что ж, значит, придётся искать другой повод, другой путь.       Она перевела взгляд вдаль, туда, где над ночными садами возвышался особенно изящный, хоть и не самый крупный дворец. Его крыши, покрытые глазурованной черепицей цвета утренней зари, мягко мерцали в лунном свете, а колонны, увитые резными облаками, казались почти невесомыми. Он стоял чуть поодаль от главных чертогов, словно намеренно отодвинутый в тень, но даже в этой тени дышал каким-то тихим, позабытым величием.       — Чей вон тот дворец? — спросила Циньюй, указывая лёгким кивком. — Красивый, но стоит особняком.       Сяо Лань проследила за её взглядом, прищурилась, вглядываясь в ночные очертания, и её лицо озарилось узнаванием.       — А, этот… — протянула она. — Кажется, дворец наследного принца Сяньлэ.       Циньюй удивлённо приподняла бровь.       — О? У этого принца есть дворец? — переспросила она, и в голосе прозвучало искреннее недоумение. — Отчего же он тогда ютится в той жалкой лачуге, которую гордо именует Монастырем Водных Каштанов?       Сяо Лань смутилась, словно её застали за разговором о чём-то неприличном.       — Этого я не знаю, госпожа, — ответила она, теребя край рукава. — Но этот дворец, насколько мне известно, пожаловал ему сам Владыка Небес. Лично.       — О? — в голосе Циньюй прорезались знакомые, насмешливые нотки. — Какой же он щедрый, наш Верховный Владыка. Жалует дворцы тем, кто в них не живёт.       Сяо Лань бросила на неё быстрый, тревожный взгляд и понизила голос до шёпота:       — Говорят, Владыка благоволит принцу. Даже после всего, что случилось… и кем его теперь считают.       Циньюй медленно повернула голову и устремила на девушку долгий, изучающий взгляд. Её янтарные глаза, в которых отражался лунный свет, казались сейчас почти золотыми.       — И кем же его считают? — спросила она тихо.       Сяо Лань замялась. Её пальцы нервно затеребили стебелёк сорванной травы, скручивая его в спираль. Она явно не хотела говорить, но под взглядом Циньюй, твёрдым и не допускающим увиливаний, сдалась.       — Здесь, на Небесах, — начала она осторожно, подбирая слова, — о нём часто говорят… «Посмешище трёх миров».       Слова упали в ночную тишину, как камни в воду. Циньюй замерла.       «Посмешище трёх миров».       Она мысленно перебрала всё, что знала о Се Ляне. Наследный принц Сяньлэ. Вознёсся в юном возрасте, совершив что-то невероятное — что именно, она так и не удосужилась выяснить. Был низвергнут. Спустя столетия вознёсся вновь. Живёт в бедности, носит простые одежды, не гнушается самой грязной работы. Пошёл вместе с ней к горе Сюэфэн, рисковал жизнью, даже не будучи ей ничем обязанным. В его глазах, ясных и тёплых, Циньюй не видела ни тени гордыни, ни капли самолюбования — только спокойную, несгибаемую доброту, которая не требовала ничего взамен.       И это — «посмешище»?       Лисица не находила в нём ничего смешного. Только что-то очень знакомое, очень близкое — боль, пережитую и переплавленную в силу, одиночество, ставшее бронёй, веру в людей, которая, вопреки всему, не угасла.       — Ладно, — произнесла Бай Циньюй наконец, и голос её прозвучал ровно, но в нём слышалась какая-то новая, холодная нота. — Спасибо, Сяо Лань. Завтра у меня длинный, долгий день. Пора возвращаться.       Она поднялась, отряхнула невидимые пылинки с простого одеяния, и на мгновение её взгляд снова устремился к далёкому, одиноко стоящему дворцу наследного принца. Тот всё так же мерцал в лунном свете — красивый, пустой, забытый. Как напоминание о чём-то, что было утрачено. Или, быть может, о чём-то, что ещё можно вернуть.       Мысль, посетившая её, была неожиданной, но цепкой. Завтра. В библиотеках. Нужно будет подробнее разузнать о разных небожителях. И особенно — о наследном принце Сяньлэ. Что он совершил? За что его низвергли? И почему, спустя века, о нём говорят с такой жестокой насмешкой?       Она не знала, зачем ей это. Просто чувствовала — здесь кроется что-то важное. Что-то, что может пролить свет не только на его прошлое, но и на её собственное.       — Будьте осторожны, госпожа, — прошептала Сяо Лань, поднимаясь следом и кланяясь. — И если вам что-то понадобится…       — Я знаю, — мягко перебила её Циньюй. — Ты всегда рядом. Отдыхай.       Она коснулась плеча девушки — легко, по-сестрински, — и, не оглядываясь, растворилась в тенях ночного сада. Сяо Лань ещё долго стояла, глядя ей вслед, и в её глазах, полных невысказанной тревоги, отражались звёзды.       Второй день в шкуре Цзян Вэя начался задолго до рассвета.       Циньюй проснулась от настойчивого стука в дверь и скрипучего голоса, возвестившего, что «Его Превосходительство требует всех писарей в Западном крыле, и немедленно, и без опозданий, и чтоб духу вашего здесь не было через четверть часа». Она открыла глаза, чувствуя, как ноет каждая мышца, как гудит голова от всё той же давящей, чужеродной энергии, и как желудок сжимается при одной мысли о предстоящем дне.       Но делать нечего. Циньюй поднялась, плеснула в лицо ледяной воды из кувшина, наспех привела в порядок одежды и, захватив с собой флакон с мятным маслом — который уж больно хорошо справлялся от накатывающей тошноты — отправилась в Западное крыло. День закружил её, как щепку в водовороте.       Праздник Середины Осени был уже завтра, и Небеса напоминали растревоженный муравейник, в который сунули палку. Чиновники всех рангов носились по коридорам с охапками свитков, кричали друг на друга, роняли тушечницы, спотыкались о пороги и снова бежали. Все закрывали долги, сдавали отчёты, сверяли реестры, подписывали, переписывали, перепроверяли. Воздух звенел от напряжения.       Цзян Вэя — то есть её — бросили на сортировку молитв.       Это была самая нудная, самая неблагодарная работа во всём Дворце Литературы. Тысячи, десятки тысяч молитв, возносимых смертными, стекались в Небесную Канцелярию непрерывным потоком. Их нужно было читать, сортировать, перенаправлять нужным небожителям, а те, что были написаны не по форме или просьбами, выходящими за пределы компетенции адресата, — откладывать в отдельную стопку, на «дополнительное рассмотрение». И всё это — вручную. Никакой магии, только глаза, кисть и бесконечное терпение.       «О Владыка Наньян, покровитель юго-востока!» — гласила первая молитва. «Пошли мне мужа богатого и доброго, чтоб не бил, не пил и в дом деньги носил! А ещё — чтоб усы были не слишком колючие, а то у соседки муж с усами, она жалуется — целоваться больно…»       Циньюй моргнула. Перечитала. Вздохнула и отложила свиток в стопку для дворца Наньяна, хотя внутренне сомневалась, что Фэн Синь станет заниматься подбором усатых женихов для крестьянок. Впрочем, она уже успела заметить: на Небесах, как и везде, чиновники высших рангов редко сами разбирали молитвы. Этим занимались их бесчисленные помощники, писцы и младшие служащие — такие же, как она сейчас.       Следующая молитва была адресована Генералу Мингуану — Пэй Мину, богу войны северных земель.       «О блистательный Генерал Мингуан, покровитель любви и ратных дел! Помоги мне, несчастной, вернуть благосклонность господина Чжао, что уже третью весну не смотрит в мою сторону!»       Циньюй фыркнула, прикрывая рот рукавом. Значит, Пэй Мину молились не только как богу войны, но и как покровителю любовных похождений. Что ж, учитывая его репутацию, это было вполне закономерно, в отличии от того же Наньяна. Она аккуратно отложила свиток в стопку для дворца Мингуана и потянулась за следующим.       «О Повелитель Вод Ши Уду!» — гласила молитва, написанная на дорогой бумаге с золотым обрезом, явно из купеческого дома. «Молю тебя, усмири волны на реке Хуанхэ, что размыли берега и унесли три моих баржи с шёлком! Обещаю в благодарность отлить твою статую в полный рост и установить в главном храме нашего уезда! А ежели баржи вернутся в целости — так и вовсе золотом покрою!»       Повелитель Вод. Один из могущественных стихийных владык, заведующий водными путями и, по слухам, потоками богатства. Его младший брат, Повелитель Ветров Ши Цинсюань, тоже был фигурой заметной, хоть и слыл среди небожителей существом легкомысленным и взбалмошным. Она отложила свиток в соответствующую стопку.       Впрочем младший Циньюй показался уже не таким и легкомысленным.       Дальше пошли молитвы совсем уж странные. Одна просила ниспослать вдохновение для сочинения любовных стихов; другая — чтобы соседская корова перестала заглядывать в чужой огород; третья и вовсе состояла из одного-единственного иероглифа «помоги», нацарапанного, кажется, детской рукой. Иные были откровенно бессмысленны, иные — непристойны, а некоторые казались плодом розыгрыша или пьяного спора. Однако Циньюй не торопилась отправлять их в корзину для отбракованных. Напротив, каждую из них — самую нелепую, самую безнадёжную, самую вопиюще безграмотную — она аккуратно помечала как «важное». Пусть немного помучаются. Пусть посидят над этими каракулями, разбирая, что за пьяный смертный возносил молитвы луне, а не богам, и отчего соседская корова вообще удостоилась отдельного прошения. Нечего было архивариуса ставить разбирать молитвы — сами бы лучше их и слушали.       В конце концов, думала она, выводя на полях очередную пометку, это не просто проказа. Это восстановление справедливости. Если небесная бюрократия так любит порядок — пусть вкусит его сполна. Сортировка молитв, перенаправление запросов, бесконечные отписки — всё это было частью того самого механизма, что когда-то перемолола её клан в пыль. И теперь, сидя в самом сердце этого механизма, в обличье незаметного чиновника, она с холодным, почти исследовательским удовольствием бросала песок в её шестерёнки.       Она отложила кисть, с хрустом размяла затёкшие пальцы и окинула взглядом внушительную стопку свитков, предназначенных к отправке в вышестоящие инстанции. Пусть читают. Пусть ломают головы. А она пока займётся делом.       Где-то здесь, среди прошений о здоровье буйвола и ниспослании удачного замужества для праправнучки, могли скрываться и те, что имели значение. Молитвы отчаявшихся, потерянных, ищущих справедливости — той самой, которой она сама была лишена много лет назад. Молитвы, написанные дрожащей рукой, на обрывках дешёвой бумаги, без соблюдения формы и церемониальных оборотов. Те, что любой другой чиновник не задумываясь отправил бы в корзину для отбракованных, потому что они не соответствовали предписанному образцу, потому что от них пахло не благовониями, а нуждой.       Но Циньюй не была «любым другим чиновником».       Она брала каждое такое прошение в руки — бережно, почти благоговейно, будто оно было написано не человеком, а ею самой много веков назад, в те дни, когда она, замёрзшая и отчаявшаяся, посылала безмолвные мольбы ледяным вершинам Сюэфэн, не зная, слышит ли их хоть кто-нибудь. Лисица знала, каково это, когда твоя молитва остаётся без ответа.       И потому — вопреки инструкциям, вопреки здравому смыслу, вопреки самой сути небесной бюрократии, требующей порядка и единообразия, — она выводила на уголке каждого такого свитка один-единственный, но весомый, иероглиф: «Срочно». Часы тянулись бесконечно. К полудню у неё затекла спина, онемели пальцы, а перед глазами всё плыло.       И вот, когда начальство отвлеклось на очередную перепалку с кухонным ведомством, Циньюй улучила момент.       Выскользнув из-за стола, лисица быстрым шагом направилась в Архивное Крыло. В общий читальный зал, где хранились свитки, доступные всем чиновникам. В том числе — биографические хроники небожителей.       Бай Циньюй нашла нужный раздел быстро — память Цзян Вэя услужливо подсказала, где искать. Высокие стеллажи, уходящие под потолок, были заставлены свитками в потёртых футлярах. Она пробежалась пальцами по корешкам, выискивая нужное. «Хроники Западного Предела», «Реестр небожителей эпохи Трёх Солнц», «Жизнеописания военных богов»… Ага, вот. «Деяния небожителей Восточного Предела». Среди них должен быть и Се Лянь.       Она уже потянулась к свитку, как вдруг за спиной раздался громкий, жизнерадостный голос:       — Цзян Вэй! Вот ты где! А мы тебя обыскались!       Циньюй вздрогнула и обернулась, мысленно проклиная всех богов, демонов и особенно — небесную бюрократию.       К ней через читальный зал, чуть не сшибая стулья, спешили трое чиновников. Впереди — невысокий, круглолицый, с вечно растрёпанным пучком на затылке и хитрыми, чуть навыкате глазами. Фэй Хун. Тот самый «закадычный приятель» Цзян Вэя, любитель выпить и посплетничать. За ним, чуть поодаль, двое других — постные, уставшие, с одинаково затравленным выражением лиц, какое бывает у всех младших чиновников за день до праздника.       — Цзян Вэй, дружище! — Фэй Хун хлопнул её по плечу с такой силой, что она едва удержалась на ногах. — Выручай! Беда! Катастрофа!       — Ч-ч-что случилось? — выдавила Циньюй, старательно заикаясь и изображая испуганного Цзян Вэя. Получалось, кажется, убедительно — во всяком случае, Фэй Хун ничуть не удивился.       — Дворцы! — выпалил он, всплеснув руками так отчаянно, что рукава его халата взметнулись, едва не смев стоявшую на краю стола тушечницу. — Дворцы Сюаньчжэня и Наньяна! Ты же знаешь, они вечно собачатся по поводу и без! А тут ещё и Праздник на носу — все хотят, чтобы владения их были в полном порядке, молитвы распределены правильно, подношения учтены, последователи пересчитаны до последнего человека…       Он осёкся, переводя дух, и Циньюй, уже предвкушавшая очередную бюрократическую нелепость, чуть приподняла бровь.       — И вот, — Фэй Хун выдержал трагическую паузу, прижав ладонь к груди, словно оглашал смертный приговор, — выяснилось, что границы храмовых земель перепутаны. В реестрах! Представляешь?!       Циньюй представила. Перепутанные границы, подмоченная репутация архивариусов, гневные запросы от обоих дворцов — всё это было досадно, но едва ли тянуло на катастрофу вселенского масштаба.       — И… и ч-ч-что?       Фэй Хун посмотрел на неё с тем особым выражением, с каким смотрят на человека, не понимающего очевидного.       — Как «что»?! Ты не понимаешь! — Он понизил голос до заговорщицкого шёпота и, склонившись к самому её уху, добавил: — Дело не в землях. Дело в фонариках.       Циньюй моргнула.       — В ф-ф-фонариках?       — В фонариках! — подтвердил Фэй Хун с таким видом, будто раскрывал государственную тайну. — На Праздник Середины Осени каждый последователь запускает фонарик за своего бога. Это древний обычай, сам знаешь. И оба — и Сюаньчжэнь, и Наньян — соревнуются, чьих фонариков в небе будет больше. Это вопрос престижа! Чести! Положения среди небожителей! А для этого нужно точно знать, сколько последователей к какому дворцу приписаны. И если границы перепутаны, если деревня Сливовый Ручей, скажем, окажется не за тем богом…       Он не договорил, но Циньюй уже поняла. Фонарики. Два бога войны, два древних соперника, соревнующихся за небесный престиж через количество огней, запущенных смертными в их честь. А она, Циньюй, в теле скромного архивариуса, должна была в этом участвовать — разбирать перепутанные границы, сверять реестры, восстанавливать справедливость ради того, чтобы один из этих двоих получил на дюжину фонариков больше.       На мгновение ей захотелось рассмеяться — горько, по-лисьи, в голос. Циньюй потратит еще один день на Небесах на то, чтобы уладить спор двух божественных петухов из-за каких-то фонариков. Но вместо этого она лишь покорно склонила голову, как и подобало Цзян Вэю, и пробормотала что-то о старых картах и территориальных реестрах, которые следовало поднять.       Фэй Хун просиял и, схватив её под локоть, потащил к выходу из общего зала.       — Я знал, что на тебя можно положиться! — воскликнул он, и в его глазах, круглых и блестящих, как у белки, читалась искренняя, почти детская радость. — Сюаньчжэнь говорит, что деревня Сливовый Ручей принадлежит ему, а Наньян утверждает, что это его исконные земли. Оба уже прислали по три гневных запроса каждый! Требуют поднять старые карты, сверить с архивами, подтвердить границы. И всё это — срочно! До завтра! Иначе, — он снова понизил голос до шёпота, — они грозятся лично явиться в Канцелярию. А ты знаешь, что бывает, когда два этих бога войны ссорятся в одном помещении?       Циньюй не знала, но догадывалась, что ничего хорошего. И всё же — фонарики. Она мысленно покачала головой, пряча в рукаве лисью усмешку. Поистине, Небеса не переставали её удивлять.       Фэй Хун потащил к выходу из читального зала, на ходу пересказывая подробности территориального спора. Циньюй слушала вполуха, а сама бросала прощальные взгляды на полку с биографиями небожителей. Свиток о Се Ляне так и остался лежать нетронутым.       «Ничего, — успокоила она себя. — Ещё успею. Сейчас разберусь с этими картами, а потом…»       Но день, как назло, и не думал заканчиваться.       В хранилище они провели несколько часов. Циньюй, ведомая памятью настоящего Цзян Вэя, безошибочно находила нужные свитки, сверяла пожелтевшие карты с новыми реестрами, делала пометки на полях тем самым аккуратным, чуть мелковатым почерком, которым славился Младший Хранитель.       Фэй Хун и двое других чиновников помогали, чем могли. Помощь эта, впрочем, сводилась в основном к тому, что они мешались под ногами, загораживали свет и без конца спорили друг с другом о том, кто именно виноват в путанице — прежний архивариус, что вёл реестры сто лет назад, или нерадивые писцы, не удосужившиеся их обновить.       Циньюй слушала их препирательства вполуха, пока её руки машинально делали привычную работу. В отличие от своих спутников она не искала виноватых — она искала решение. И чем глубже погружалась в старые карты, тем яснее понимала: путаница возникла не по злому умыслу, а по вине времени. Границы храмовых земель не пересматривались веками, деревни переименовывались, русла ручьёв менялись, а чиновники, которым следовало вносить изменения, предпочитали перекладывать это на плечи преемников. В итоге образовался запутанный клубок, который теперь предстояло распутать ей.       Фэй Хун, утомлённый копанием в пыльных свитках, присел на край стола и, болтая ногой, принялся развлекать её разговорами — вернее, сплетнями, которые он, казалось, впитывал из самого воздуха Небес.       — А ты слышал, — зашептал он, понизив голос до заговорщицкого, — говорят, на Празднике Середины Осени Верховный Владыка лично объявит о новой инициативе по перераспределению заслуг! Все средние чиновники только об этом и судачат. Дескать, тех, кто отличится в этом году, повысят, а тех, кто завалит отчёты… — он выразительно провёл ребром ладони по горлу.       Циньюй, не отрываясь от карты, едва заметно усмехнулась. Если бы Небеса знали, что среди них находится Ледяная Госпожа, «отчёты» были бы наименьшей из их проблем.       — А ещё, — продолжал Фэй Хун, воодушевившись её молчаливым вниманием, — Сюаньчжэнь, говорят, заключил пари с Наньяном. Не просто о фонариках — о целом годе! Чей дворец соберёт больше огней, тот получит право первым выбрать подношения на следующий год. Представляешь? — Он закатил глаза. — Два взрослых бога войны, а ведут себя как мальчишки на рисовых полях.       Она представляла. И чем дольше слушала, тем отчётливее понимала: вся эта суета из-за фонариков была лишь вершиной айсберга. Под ней, на глубине, скрывались древние обиды, амбиции, жажда признания — всё то, что веками копилось в сердцах небожителей, не находя выхода.       Но сейчас её задача была куда прозаичнее: закончить спор двух божественных соперников так, чтобы настоящий Цзян Вэй, когда вернётся на своё место, не обнаружил себя посреди дипломатического скандала.       Она работала тщательно, но с оглядкой — сверяла каждую пометку, перепроверяла каждый вывод. Не хотелось, чтобы у скромного архивариуса возникли неприятности из-за её вмешательства. В конце концов деревня Сливовый Ручей, как выяснилось из старых карт, действительно принадлежала к исконным землям Наньяна, но Сюаньчжэню, по справедливости, отходил луг с редкими целебными травами, что должно было смягчить удар. Однако Циньюй, наученная веками интриг, оставила на полях карты едва заметную приписку — не окончательный вердикт, а лишь «рекомендацию к дальнейшему рассмотрению». Пусть начальство само принимает решение и ставит печать. Так, если спор разгорится снова, виноватым окажется не Цзян Вэй, а тот, кто утвердил его рекомендации.       Покончив с картами, она на несколько минут отвлеклась на другое дело — то, что не давало ей покоя с самого утра. Сортировка молитв. Тех самых, которые она помечала весьма… своеобразно. Если кто-то спросит с Цзян Вэя — а спросят непременно, потому что на Небесах спрашивают за всё, — у него должно быть что предъявить. Она быстро набросала отдельный список: краткое обоснование для каждой «странной» молитвы, помеченной как важная. «Прошение о пропавшей кошке, — писала она аккуратным почерком Цзян Вэя, — потенциально связано с жалобой на хищение имущества». «Молитва о ниспослании вдохновения для стихов — может быть проявлением ритуальной практики малых народностей». «Корова в огороде — повторяющийся случай, тянет на межсоседский конфликт».       Чем абсурднее была молитва, тем серьёзнее она обставляла её документально. Пусть спрашивают — у Цзян Вэя будет чем ответить. А если не спросят — тем лучше.       Она ещё раз пробежалась взглядом по свиткам, проверяя, не упустила ли чего важного. Фэй Хун, зевнув, сообщил, что лично он считает весь этот спор дурацким и что Сюаньчжэнь, по секрету, давно метит на место Главного Военного Советника, а Наньян, соответственно, видит в нём прямого конкурента. Циньюй слушала, кивала и продолжала работать. Пусть сплетничают. Её дело — не оставить следов.       Когда последняя карта была свёрнута, последняя пометка проставлена, а докладные записки аккуратно перевязаны шнурком и отправлены адресатам, она позволила себе короткий, почти беззвучный выдох облегчения. Судьба Цзян Вэя, Младшего Хранителя Архивов, была теперь в руках его начальства — но она сделала всё, чтобы эти руки не дрогнули.       Циньюй вышла из хранилища, попрощавшись с Фэй Хуном, и на мгновение прикрыла глаза, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Голова раскалывалась — не столько от работы, сколько от непрекращающегося давления чужеродной духовной энергии, что пропитывала здесь всё, от воздуха до воды в чайнике. Спина ныла после нескольких часов, проведённых скрючившись над старыми картами. В висках стучало, а желудок, о котором она не вспоминала с самого утра, напоминал о себе глухим, голодным спазмом.       Но больше всего её мучило другое. Второй день подходил к концу, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небесные чертоги в золотисто-розовые тона, а она так и не приблизилась к своей цели. Линвэнь не вернулась. Архивы пятого уровня оставались недосягаемыми, скрытыми за защитными формациями, которые она не могла взломать, не выдав себя. А завтра — Праздник Середины Осени, когда весь Небесный Двор погрузится в суету торжества, и шансы пробраться в хранилище незамеченной станут призрачными.       Циньюй открыла глаза и медленно, устало побрела по опустевшим коридорам Дворца Литературы. Мысли её текли вяло. Раздражение, глухое и бессильное, клокотало где-то под рёбрами, ища выхода.       А всё из-за Хуа Чэна, будь он неладен.       Если бы этот демон в красном не ворвался тогда в Небесную столицу, если бы не устроил весь этот переполох с проникновением в чертоги, никто бы и думать не думал усиливать безопасность. Архивы бы стояли открытыми, как и прежде, и она, в обличье скромного Цзян Вэя, без труда получила бы доступ к хранилищу пятого уровня. Но нет — Собирателю Цветов под Кровавым Дождём понадобилось заявить о себе, и теперь каждая печать, каждая формация, каждая дверь охранялась вдвое строже. Даже старик-хранитель, обычно такой покладистый, теперь лишь разводил руками: «Печать Линвэнь, и никак иначе».       Она вспомнила его лицо — Хуа Чэна — с вечной ленивой усмешкой и искрами в единственном глазу, и раздражение вспыхнуло с новой силой. Этот демон, казалось, одним своим существованием умудрялся осложнять ей жизнь. Даже не подозревая о её целях, он уже успел встать у неё на пути — просто потому, что следовал своей прихоти.       Впрочем… она одёрнула себя. Думать о нём сейчас было бессмысленно. Перед ней стояла задача, и требовалось найти решение. Если Линвэнь не вернётся завтра, если небесная бюрократия и дальше будет ставить палки в колёса… что ж, у неё оставался последний, отчаянный план. Тот, который она приберегала на самый крайний случай. И, кажется, этот случай наступил.       Циньюй мысленно прикинула, сколько времени займёт подготовка. Слишком мало. Но выбора не было. Если завтра к полудню Линвэнь не появится, она пойдёт на риск. А пока — нужно хотя бы поесть. И выпить чаю, чтобы прояснить мысли и унять эту глухую, ноющую злость на одного конкретного демона, который, сам того не ведая, стал причиной её сегодняшних бед. В конце концов, если бы не он, ей не пришлось бы торчать в этом душном архиве и разбирать жалобы двух вздорных божеств. Циньюй бы уже давно сидела в своих покоях, попивая любимый чай, а не ломала голову над тем, как обойти небесную охрану. Право слово, найдись на Небесах хоть один чиновник, способный справиться с таким демоном, она бы лично вписала его имя в список подающих надежды. Чтобы в следующий раз Хуа Чэн думал не о том, как ворваться в небесные чертоги, а о том, как унести оттуда ноги.       Однако прежде, чем вернуться в комнату Цзян Вэя, у неё оставалось одно незаконченное дело. То, за которым Циньюй, собственно, и заглянула в общий читальный зал ещё днём, прежде чем Фэй Хун отвлёк её своими дворцами и фонариками. То, что не давало ей покоя со вчерашней ночи, после разговора с Сяо Лань в саду.       Свиток о наследном принце Сяньлэ.       Циньюй стояла у дверей читального зала Архивного Крыла и ждала. Она знала: в конце дня, перед самым закрытием, когда уставшие чиновники спешат по домам, а стражи думают только о том, как бы скорее смениться, — в эти минуты легче всего остаться незамеченной. Дождавшись, когда последний служитель, зевая, удалится по коридору, она скользнула внутрь. Масляные лампы ещё горели, отбрасывая на стеллажи дрожащие тени. Запах старой бумаги и туши наполнял воздух.       Она быстро прошла к полке, которую высмотрела ещё днём, — той самой, где среди прочих биографических хроник покоился свиток о наследном принце Сяньлэ. Пальцы сомкнулись на потёртом футляре, и она, не мешкая, спрятала его в рукав. Никто не хватится. До утра — точно. А к утру она его вернёт.       Мысль о еде и чае снова напомнила о себе тупой болью в животе, но теперь к ней примешивалось нечто иное — предвкушение. Пусть вечер обещал быть голодным, ночь она проведёт с пользой. А там, глядишь, и Линвэнь вернётся, и тогда у неё будет не только биография одного невезучего принца, но и доступ к тому, ради чего она вообще затеяла всё это опасное путешествие на Небеса.       Уже в комнате Циньюй зажгла лампу, опустилась на колени у низкого столика и развернула свиток.       Пальцы чуть дрожали.       Она не знала, что ожидает найти. Но с того самого разговора с Сяо Лань в ночном саду, с того мгновения, когда прозвучало «посмешище трёх миров», в её груди поселилось странное, необъяснимое беспокойство. Словно Циньюй упускала что-то важное. Что-то, что касалось не только Се Ляня, но и её самой.       Лисица развернула свиток и начала читать.       Почерк писца был сухим — ни тени чувства, ни капли сочувствия. Только факты, изложенные с той холодной отстранённостью, какая бывает лишь в небесных архивах, где судьбы смертных и богов превращались в безликие строки реестров.       «…Се Лянь, наследный принц царства Сяньлэ. Родился в семнадцатый год правления… …С юности отличался усердием самосовершенствовании и в боевых искусствах. Обладая прекрасной внешностью и альтруистичным нравом, он купался во всенародной любви и почитании, которые воспринимал как должное и заслуженное отношение… Согласно записям, в возрасте семнадцати лет, на мосту Инянь победил злого духа, терроризировавшего путников, и посадил на том месте цветущее дерево. Свидетелем сего подвига стал сам Верховный Владыка, скрывавшийся под личиной даосского отшельника. Впечатлённый доблестью юноши, он явил свой истинный облик и благословил его вознесение…»       Циньюй остановилась, перечитывая последние строки.       Семнадцать лет.       Она отложила свиток и уставилась в темноту за окном. Семнадцать. В лисьей жизни — ещё глубокое детство. Она прикрыла глаза и попыталась представить себя в этом возрасте: юная Линшуан, ещё не Ледяная Госпожа, ещё не Бай Циньюй, всё ещё носящая детское имя, всё ещё верящая, что мир — это не только лёд и боль. Но память, неподвластная воле, подсунула иное.       По человеческим меркам около семнадцати лет ей было, когда она уже пережила гибель клана и Циньюй уже прожила достаточно с Ли Чжэнем. Уже понимала, что одиночество — это не когда ты одна, а когда те, кто был твоим миром, обратились в прах.       И всё же — та часть её жизни была не только о боли. Потому что рядом был Ли Чжэнь.       Циньюй помнила себя той — ещё не успевшей замёрзнуть до конца, ещё способной смеяться над его неловкими комплиментами, ещё позволяющей себе засыпать у очага, завернувшись в его старую накидку. Да, за спиной всегда стояла тень пережитого — она не рассеялась до сих пор, — но в те годы она не была одинока. В те годы, несмотря на горечь утраты, Циньюй была почти… счастлива. Настолько, насколько может быть счастлив ребёнок, переживший конец своего мира и нашедший новый — маленький, хрупкий, но свой.       А потом она открыла глаза и вернулась в настоящее. К свитку, лежащему перед ней. К сухим строкам, описывающим жизнь другого ребёнка — того, кто в семнадцать лет уже был богом.       «Не тот возраст, чтобы становиться божеством, — пронеслось у неё в голове. — Слишком рано. Слишком… жестоко».       Циньюй вернулась к свитку. Дальше шли строки, и с каждой из них в груди нарастал холод пробирающий до костей, рождённый чужой, казённой жестокостью писца, что описывал крушение целого мира так, словно речь шла о занесении податей.       «…На третий год после вознесения Се Ляня государство Сяньлэ подверглось череде стихийных бедствий. Западные земли поразила засуха, восточные — непрекращающиеся дожди, что в совокупности привело к гибели урожая и повсеместному голоду. Население, доведённое до крайней нужды, обратило недовольство против молодого божества. Храмы, возведённые в его честь, опустели; жертвоприношения прекратились. Вскоре провинция Юнъань, прежде находившаяся в зависимости от Сяньлэ, подняла вооружённое восстание. Мятеж охватил всю территорию царства, положив начало затяжной гражданской войне.       В разгар военных действий столицу поразило поветрие ликов — мор, при котором на теле поражённого проступали бугорки, постепенно обретавшие очертания человеческих лиц. Заразу не брало ни одно снадобье; воины, однако, оставались ей неподвластны, что лишь укрепляло в народе уверенность: бедствие направлено против мирного населения и имеет не природное, а колдовское происхождение.       Се Лянь, действуя вопреки запрету Небес, сошёл в мир смертных, дабы спасти своих подданных. Однако вмешательство его лишь усугубило положение: равновесие было нарушено, мятеж усилился, сражения сделались кровопролитнее. В конечном итоге государство Сяньлэ пало. Царская семья, утратив трон и владения, скрывалась вместе с двумя верными слугами, влача жалкое существование в сырых подвалах и на постоялых дворах. Не вынеся позора и не желая быть обузой для сына, отец и мать Се Ляня покончили с собой»       Циньюй замерла. Она знала эту боль. Знала, каково это — остаться одной посреди руин собственного мира. Но ей хотя бы было кого винить — Небеса, наславшие карателей, огонь, поглотивший её дом. А кого мог винить он? Себя? Судьбу? Саму природу божественного невмешательства, которую он попытался нарушить?       Она все же заставила себя читать дальше.       «…Храмы и статуи Се Ляня были разрушены его же бывшими подданными. Из бога-покровителя он превратился в бога несчастий. Спустя некоторое время он вознёсся вновь, но был низвергнут в тот же день — не пробыв на Небесах и часа. Причины низвержения: не указаны.»       Она опустила свиток на колени и долго смотрела на дрожащий огонёк лампы. Масло почти выгорело, фитиль потрескивал, и тени на стенах метались, словно живые. В голове проносились обрывки — его лицо там, на горе Сюэфэн, спокойное и усталое; его рука, протянувшая ей мантию; его голос, мягкий, лишённый всякой гордыни.       Она вдруг вспомнила другое — то, что было с ней самой. После гибели Ли Чжэня. Как она сидела у его тела, не в силах ни заплакать, ни пошевелиться. Как ушла в снега, не разбирая дороги. Как много лет после этого её единственным желанием было исчезнуть, раствориться, перестать быть. Но у неё была цель — месть, поиск, выживание. А у него? Ради чего он продолжал? Что держало его на этом свете, когда всё, что он любил, обратилось в прах?       Ответа в свитке не было. Только сухие строки:       «…Последующие восемьсот лет провёл в мире смертных, скитаясь, зарабатывая на жизнь сбором мусора и уличными выступлениями. Вознёсся в третий раз, вызвав землетрясение и повредив множество небесных построек, за что был обязан выплатить долг в восемь миллионов добродетелей. В настоящее время пребывает в ранге небесного чиновника Верхних Небес.»       Циньюй свернула свиток и положила его на столик. Пальцы, сжимавшие края футляра, побелели.       Восемьсот лет. Те же восемьсот, что и она. Только она укрепляла город, копила силу, пряталась за ледяной бронёй. А он — скитался. Собирал мусор. Выступал на улицах. И при этом, когда она встретила его, он не выглядел сломленным. Усталым — да. Печальным — пожалуй. Но не сломленным. В его глазах, тёмных и глубоких, горел странный, тихий свет, которого Циньюй не видела ни у кого из небожителей. Свет, которого она сама лишилась много лет назад.       «Посмешище трёх миров». Циньюй поморщилась, как от горького снадобья. Те, кто дали ему это прозвище, не знали ни его боли, ни его пути. Они видели лишь падение — и смеялись. А он, похоже, даже не спорил. Просто шёл дальше, помогал тем, кто просил, и не требовал ничего взамен.       Лисица вдруг подумала о том, что, возможно, они с ним похожи больше, чем ей казалось. Двое, пережившие крушение своих миров и не сломавшиеся. Двое, прошедшие через ад и вышедшие из него — каждый по-своему. Только она замёрзла, а он — нет. Она спряталась в ледяную крепость, а он остался открытым, всё ещё способным верить.       И от этой мысли, от этого горького, щемящего узнавания, в груди разлилось странное тепло. Словно кто-то, очень далёкий и очень близкий одновременно, коснулся её сердца — и лёд на нём дал ещё одну, едва заметную трещину.       Циньюй задула лампу и легла, глядя в потолок. Где-то далеко, за стенами её комнаты, шумел ночной ветер, и звёзды смотрели на Небеса своим холодным, равнодушным светом.       Третий день начался с суеты, какой Небеса не видели со времён последнего Великого Пира. Праздник Середины Осени вступил в свои права: повсюду развевались алые и золотые ленты, воздух звенел от смеха и музыки, а в коридорах Дворца Литературы царило то особое, расслабленное оживление, какое бывает лишь в преддверии большого торжества. Чиновники, ещё вчера заваленные работой, сегодня щеголяли в новых одеждах, обменивались поздравлениями и строили планы на вечерний пир.       Циньюй — в облике Цзян Вэя — не замечала ничего вокруг. Её мысли были заняты одним: Линвэнь. Вернулась ли она? Сможет ли она получить печать до того, как праздничная суета захлестнёт всё и вся, и архивы закроют на неопределённый срок?       Слухи разнеслись быстро: Совершенная Владыка Линвэнь изволила вернуться из своих храмов и теперь принимает посетителей в рабочем кабинете. Циньюй, едва заслышав это, бросила недописанный отчёт и, стараясь не переходить на бег, направилась в крыло высших чиновников.       У дверей кабинета толпились просители — кто с докладами, кто с поздравлениями, кто с жалобами. Она терпеливо ждала, изображая смиренного Младшего Хранителя, пока наконец не настала её очередь.       Линвэнь сидела за столом, заваленным свитками, и выглядела так, словно не спала несколько ночей. Её лицо, обычно бесстрастное, носило следы усталости, но глаза оставались острыми, цепкими. Она подняла взгляд на вошедшего.       — Цзян Вэй, — произнесла она, и в её голосе не было ни тепла, ни холода. Только деловитость. — С чем пожаловал? Надеюсь, не с очередным прошением о повышении жалованья? Сегодня не тот день.       — Н-н-нет, Ваше Превосходительство, — Циньюй склонилась в поклоне, старательно заикаясь. — У меня просьба иного рода. Я… я х-х-хотел бы получить временный доступ в хранилище пятого уровня. Для и-и-исследования.       Линвэнь приподняла бровь.       — Пятого уровня? В праздничный день? — она хмыкнула, но без осуждения. — Ты, я смотрю, совсем не умеешь отдыхать. Что ж, похвально. Многие твои сослуживцы уже который час прохлаждаются в садах, а ты всё о работе. Что за исследование?       Циньюй выпалила заранее заготовленную легенду — о древних ритуалах очищения, о клане «Белого Инея», о необходимости сверить старые тексты для составления нового трактата. Линвэнь слушала вполуха, уже подписывая какой-то другой документ, и, когда Циньюй закончила, небрежно махнула рукой.       — Хорошо, хорошо. Только без глупостей. И смотри, чтобы ничего не пропало.       Циньюй рассыпалась в благодарностях, прижимая к груди заветный свиток с печатью, и выскользнула за дверь. Сердце колотилось где-то у горла. Получилось. Получилось!       В Архивном Крыле её встретил знакомый старик-хранитель. Он сидел за своим столом, перебирая какие-то древние таблички, и, завидев Цзян Вэя, расплылся в улыбке.       — А, Цзян Вэй! Всё-таки получил разрешение? Ну ты даёшь, парень. В праздничный день, когда все гуляют, ты в архив. Редкое усердие. И что ж тебя так заинтересовало?       — Тема очень… и-и-интересная, — выдавила Циньюй, протягивая ему печать Линвэнь. — О древних ритуалах.       Старик повертел печать в руках, кивнул и поднялся.       — Ну, пойдём. Только учти: свитки пятого уровня на руки не выдаются. Даже с печатью Владыки. Будешь смотреть здесь, в читальном зале. Переписывать — только с моего разрешения, и только то, что не под грифом «совершенно секретно». А то знаю я вас, молодых исследователей, — унесёте, не вернёте, потом ищи-свищи.       Циньюй заверила его, что будет предельно аккуратна, и шагнула в святая святых.       Хранилище пятого уровня встретило её тишиной и запахом древности. Здесь не было суеты, не было чиновников, снующих с охапками бумаг. Только бесконечные ряды стеллажей, уходящие в полумрак, и свитки в футлярах из потемневшего от времени дерева, украшенные печатями давно забытых эпох.       Она шла вдоль полок, ведомая памятью Цзян Вэя, который, как оказалось, неплохо ориентировался в каталогах. Секция «Древние кланы». Подсекция «Лисы». Ещё уже — «Белый Иней».       Вот они.       Несколько десятков свитков — всё, что осталось от великого наследия её рода. Техники работы со льдом. Защитные формации. Ритуалы очищения. Формулы создания ледяных артефактов. Она брала их один за другим, разворачивала, и её пальцы — пальцы Цзян Вэя — дрожали.       Читать? Нет времени. Она применила технику копирования — ту, которой научилась ещё в юности, когда тайком переписывала тексты из библиотеки клана. Суть техники была проста: наложить на свиток чистый лист, провести ладонью, и иероглифы, как живые, перетекали на новую бумагу, сохраняя не только смысл, но и почерк, и пометки на полях. Быстро. Бесшумно. Эффективно.       Циньюй копировала свиток за свитком, чувствуя, как тяжелеет рукав, в который она прятала готовые копии. Техники, которые она знала с детства, но которые теперь были изложены чужим, безличным языком небесных архивариусов. Формации, которые она помнила по рассказам матери, но никогда не видела вживую. Ритуалы, о которых лишь слышала краем уха.       А потом она наткнулась на свиток, не похожий на другие.       Он лежал отдельно, в дальнем углу, в футляре из чёрного дерева с серебряной застёжкой в виде дракона, обвивающего молнию. На футляре не было названия — только номер. И печать «Совершенно секретно. Доступ только с личного разрешения Верховного Владыки». Её пальцы замерли на застёжке. Внутренний голос — холодный, расчётливый, голос Ледяной Госпожи — шептал: «Не трогай. Это опасно. Тебе нужны только техники.» Но другой голос, голос Линшуан, которая когда-то потеряла всё, требовал: «Открой.»       Циньюй открыла.       Свиток развернулся, явив ей столбцы убористого почерка. Заголовок гласил:       «Отчёт о проведении операции по истреблению мятежного клана Белого Инея. Составлен в соответствии с Протоколом Обеспечения Стабильности. Год Восемнадцатый эры Вечного Порядка. Исполнитель: Верховный Бог Войны Шэньу».       Циньюй перестала дышать.       Строки плыли перед глазами, но она заставляла себя читать. Слово за словом. Фразу за фразой.       «…В ходе плановой проверки энергетических потоков Северного Предела была выявлена аномалия категории «Искажение». Объект: несовершеннолетняя лиса клана Белого Инея, Бай Линшуан (далее именуются, как объект). Анализ показал наличие в её духовном ядре энергии иного порядка, не соответствующей стандартным параметрам лисьих кланов. При отсутствии контроля данная аномалия способна нарушить баланс сил в регионе и, потенциально, во всех Трёх мирах…»       Бай Циньюй читала, и каждое слово было как удар ледяного клинка. «Аномалия». «Искажение». «Нарушение баланса». Так они называли её. Так они оправдывали то, что сделали.       «…Главе клана, Бай Цюэхуа, было предложено передать объект для небесной оценки и корректировки духовного ядра. Предложение отклонено. Зафиксирован акт неповиновения и вооружённого сопротивления законным действиям Небесной Стражи…»       «…В связи с отказом от сотрудничества и угрозой стабильности было принято решение о полном устранении мятежного клана. Операция проведена в три этапа: блокирование путей отхода, зачистка основных очагов сопротивления, ликвидация руководства…»       Циньюй увидела в футляре еще один свиток       «Реестр изъятых Лисьих Жемчужин Души».       Список. Длинный, на несколько столбцов. Имена. Десятки, сотни имён. Лисы, павшие в ту ночь. Их жемчужины — квинтэссенция силы, мудрости, жизни, — изъятые как трофеи. Висящие теперь где-то в небесных хранилищах или, что хуже, в личных коллекциях небожителей.       Её взгляд скользил по строкам, выхватывая знакомые имена. Учителя, чьи наставления она помнила. Воины, которые охраняли её сон. Слуги, что улыбались ей по утрам.       А потом Циньюй увидела его.       «Бай Цзиньянь. Седьмой ранг. Жемчужина изъята. Состояние: нестабильное, следы посмертного выброса».       Её старший брат. Его жемчужина была здесь, в этом списке, среди трофеев Небес.       Бай Циньюй сглотнула ком, подступивший к горлу, и заставила себя читать дальше. Нашла еще одно дорогое имя.       «Хуайянь. Четвёртый ранг. Жемчужина изъята. Состояние: сильно повреждена.»       Хуайянь. Её защитница. Её почти старшая сестра. Та, что заслонила её от клинка. Даже её жемчужину они забрали. Даже после смерти не оставили в покое.       Циньюй чувствовала, её собственный холод поднимается из глубины души, сковывая пальцы, заставляя иней выступать на кончиках ногтей. Она сжала свиток так, что бумага затрещала, и заставила себя дышать. Медленно. Глубоко.       Она пробежала глазами оставшуюся часть списка, ища ещё два имени. Бай Цюэхуа. Бай Линсюэ.       Их не было.       Она перечитала список снова. Потом ещё раз. И ещё. Имена повторялись, сплетались в траурную вязь, но двух — самых важных — среди них не было.       Почему?       Ответа в свитке не было.       Что это значит? Их жемчужины уничтожены? Или… спрятаны где-то ещё?       Она не знала. Но в груди, под слоем льда и боли, шевельнулось что-то похожее на надежду — слабая, почти невесомая, как первый подснежник под снегом.       Она читала дальше. И чем дальше, тем мрачнее становилось её лицо.       «…Особую роль в успехе операции сыграло содействие клана Золотого Лотоса. Глава Лианьхуа, действуя в соответствии с договорённостью, предоставила подробные карты подземных ходов горного хребта Сюэфэн, включая тайные тропы, убежища и уязвимые точки защитных формаций. Без этой информации блокирование путей отхода было бы невозможно…»       Предательство. Вот, значит, как. Не просто страх, не просто слабость. Осознанный выбор. Клан Золотого Лотоса, древние союзники, целители, хранители жизни, — они продали её клан Небесам. Указали каждый ход, каждую трещину, каждую лазейку. Они навели охотников на её дом, на её семью, на неё саму.       Взамен — что? Жизнь? Пощада? Возможность и дальше возделывать свои священные рощи, делая вид, что ничего не случилось?       Руки её дрожали. От ярости. От боли. От осознания, что всё, абсолютно всё — гибель матери, брата, сестры, Хуайянь, её собственное бегство в темноте, — всё это было предопределено предательством тех, кому они доверяли.       «Операция признана успешной. Клан Белого Инея ликвидирован».       Она перечитала эти строки уже в который раз, и с каждым разом они казались всё более чужими, всё более невыносимыми. Не сами слова — слова были привычны, безлики. Но то, что стояло за ними. То, что она и так знала, но боялась признать.       «Аномалия не обнаружена, предположительно погребена под завалами в ходе схода лавины».       Аномалия. Так они назвали её. Маленькую девочку, чья сила пробудилась слишком рано и слишком ярко. Объект, подлежащий корректировке. Угроза стабильности.       «Верховный Бог Войны лично руководил завершающей фазой и подтвердил устранение главы клана и её старшей дочери».       Цзюнь У. Снова он. Его рука, его воля, его приказ. Циньюй и раньше знала, кто уничтожил её семью. Но одно дело — помнить, и совсем другое — видеть подтверждение, записанное чужим, равнодушным почерком. Подтверждение того, что её мать и старшая сестра не просто убиты — их жемчужины уничтожены. Не изъяты, не спрятаны в небесных хранилищах, не хранятся где-то как трофеи. Уничтожены. Развеяны в прах. Стерты из бытия.       А вот и ответ.       Значит, не зря их имена отсутствовали в реестре изъятых. Теперь она знала точно. Шанса не было. Их души, их сила, сама их суть — всё, что осталось от матери и сестры, — было стёрто тем же клинком, что рассёк ледяной зал. Тем же Верховным Богом Войны, что явился к ним не как судья, а как палач.       Циньюй медленно свернула свиток и положила его обратно в футляр. Пальцы больше не дрожали. Они были тверды, как лёд.       Она поднялась, пряча скопированные свитки в рукав. Лицо её — лицо Цзян Вэя — было спокойно, как гладь замёрзшего озера. Но внутри, под этой ледяной коркой, бушевала буря.       Циньюй вышла из хранилища, кивнула старику-хранителю, пробормотала что-то о «благодарности» и «очень познавательно», и направилась к выходу из Архивного Крыла. Каждый шаг отдавался в висках глухим, размеренным стуком.       В комнате царил всё тот же скромный порядок: низкий столик, потёртая тушечница, флакон с мятным маслом на краю. И деревянная лисичка, что так и стояла на столике, глядя на неё круглыми, полными немого укора глазами.       Она приблизилась, опустилась на колени рядом с кушеткой и, помедлив лишь мгновение, легонько щёлкнула лисичку по носу — туда, где деревянная мордочка смешно задиралась вверх. Раздался тихий хрустальный звон, и фигурка начала меняться. Дерево потекло, обретая плоть, краски — жизнь, и через несколько ударов сердца на кушетке уже лежал настоящий Цзян Вэй. Его грудь мерно вздымалась, лицо было безмятежно, словно он и не провёл три дня в обличье игрушки.       Циньюй протянула руку и снова коснулась его виска — теперь уже для того, чтобы вернуть. Тонкие струйки памяти потекли обратно в его сознание: обрывки разговоров, которые он мог случайно услышать, ощущение прошедшего времени, смутные тени событий, что не должны были оставить в нём пустоты. Она тщательно отсеяла всё лишнее — встречу с Линвэнь, поход в архив пятого уровня, прочитанные свитки. Но кое-что стёрла намертво: воспоминание о том, как он едва не подрался с рыжим лисом в таверне. Пусть живёт спокойно.       Когда она отняла руку, голова закружилась — то ли от остаточного напряжения, то ли от чужой энергии, всё ещё давившей на виски. Она посидела немного, пережидая дурноту, потом поднялась и, щёлкнув пальцами, сменила облик. Теперь на ней было простое одеяние неприметной небожительницы — бледно-голубой халат с серебряной вышивкой, скромная причёска, лицо, которое забываешь, едва отведя взгляд.       Циньюй выскользнула в коридор и направилась в тот самый сад, где встречалась с Сяо Лань.       Сад встретил её тишиной и ароматами. Тяжёлый жасмин, горьковатый османтус, тонкая нота хризантем — всё смешалось в густой, дурманящий букет. Последние предпраздничные часы висели над Небесами томным, сладким грузом. Где-то вдалеке слышались звуки настраиваемых инструментов, смех, торопливые шаги слуг. Но здесь, среди цветущих кустов, было пусто и спокойно.       Циньюй шла по извилистой тропе, и с каждым шагом заставляла себя дышать ровнее. Гнев, что клокотал в ней после прочтения отчёта, никуда не делся — он лишь ушёл глубже, сжался в тугой, ледяной ком где-то под сердцем. Но она не позволит ему вырваться. Не здесь. Не сейчас. Гневом ничего не решить. А злиться на рыжих лис из Золотого Лотоса — глупо. Вместо того чтобы уподобляться чёрным лисам и считать их изгоями, пусть служат ей на благо. У неё теперь было всё необходимое для переговоров с Хэй Яном — знания, техники. Она не придёт к чёрным лисам с пустыми руками.       Шаги за спиной заставили её обернуться.       Сяо Лань стояла у развилки тропы. Её лицо, обычно спокойное, светилось тихой радостью, смешанной с тревогой.       — Госпожа, — выдохнула она, приближаясь. — Я почему-то знала, что встречу вас здесь.       Циньюй позволила себе слабую, усталую улыбку.       — Твоё чутьё острее моего, Сяо Лань.       Они пошли рядом по тропе, и Сяо Лань, поколебавшись, спросила:       — Вы нашли то, что искали?       — Да, — ответила Циньюй, и в этом коротком слове было всё: боль, ярость, решимость. — Нашла.       Некоторое время они шли молча. Две фигуры в скромных одеждах медленно брели по извилистой тропе, окружённой цветущими кустами. Это была редкая минута затишья в водовороте приготовлений.       Бай Циньюй смотрела не на цветы, а на свою спутницу. Её взгляд, теперь проницательный и мягкий, скользил по лицу девушки.       — И как тебе здесь, Сяо Лань? Нравится? — спросила она тихо, и её голос под маскировкой звучал чуть иначе — с оттенком подлинной заботы, которую не могла скрыть никакая иллюзия.       Сяо Лань слегка вздрогнула, опустив взгляд. Её пальцы нервно перебирали складки платья.       — Здесь… здесь всё прекрасно, госпожа. Точнее… — она запнулась, борясь между благодарностью и честностью.       — Нет ничего плохого в том, если тебе здесь нравится, — мягко прервала её Бай Циньюй. — Моё отношение к этому месту, мои цели — они не должны влиять на тебя. Ты заслуживаешь своего покоя.       Сяо Лань кивнула, немного расслабив плечи.       — Здесь не всегда просто. Интриги, зависть среди младших небожителей… но у Её Превосходительства Ли Хуа… — её голос потеплел. — Она добрая и справедливая. Мне нравится помогать ей, даже в простых делах. Нравится слышать молитвы смертных о хорошем урожае, о здоровье детей, о любви… и знать, что я могу как-то помочь этим молитвам дойти. Но без вас… — она резко оборвала себя, снова сжимая пальцы.       — Ох, милая, — Бай Циньюй покачала головой, и в её усталом взгляде мелькнула тень улыбки. — К твоему нынешнему положению, к доверию Ли Хуа, я не имею никакого отношения. Всё это — твой труд.       — Но это вы начали мой путь, — настаивала Сяо Лань, поднимая на неё тёмные, серьёзные глаза. — Когда все другие пути были закрыты.       — Это так. Но следовать по нему, подниматься по нему… это всегда был твой выбор.       Циньюй помолчала, а потом заговорила вновь, и её голос стал ещё мягче:       — Сяо Лань… ты много лет служила мне не из страха, а из верности. Ты рисковала, добывала информацию, а теперь помогла осуществить эту безумную затею. Я хочу тебя отблагодарить. Не как госпожа служанку, а… — она искала слова, — как старшая сестра младшую. Чего бы ты хотела? Проси без стеснения. Если в моих силах — будет твоим.       Сяо Лань замерла. Её глаза расширились.       — Госпожа… у меня есть всё, о чём я когда-либо мечтала. Кров, уважение, дело по душе.       — Не может быть, чтобы не было чего-то сокровенного, — настаивала Бай Циньюй, её голос стал ещё тише.       Под этим прямым, лишённым привычной ледяной стены взглядом оборона Сяо Лань рухнула. Слёзы выступили на её ресницах, но голос, хоть и прерывистый, стал твёрдым.       — Моя память. Часть моих воспоминаний… вы заморозили их. Чтобы они не ранили. Чтобы я могла жить. — Она сделала глубокий вдох, глотая ком в горле. — Но… я больше не хочу от этого убегать. Я хочу встретиться с этим лицом к лицу. Пережить это снова, наяву, с открытыми глазами. Чтобы принять. Чтобы понять, откуда эта боль растёт, и вырвать её корень. Чтобы… стать сильнее не вопреки, а из-за этого. Чтобы лучше понимать других. Тех смертных женщин, чьи молитвы я слышу. Прошу вас… отпустите лёд на моих воспоминаниях.       В саду воцарилась тишина. Бай Циньюй замерла, поражённая. Не просьбой о богатстве, силе или свободе. Просьбой о праве на свою боль. Эта девушка, которую Циньюй когда-то спасла из кромешного ада, просила вернуть себе адские воспоминания, чтобы пройти через них сознательно.       В душе Бай Циньюй что-то перевернулось. Она, веками запечатывавшая свои самые яркие, самые тёплые чувства в Лисью Жемчужину, боясь их жгучей силы… А эта девушка, пережившая немыслимое, просила вернуть самые тёмные, самые унизительные моменты. Она была смелее. Сильнее духом.       — Ты… ты уверена? — выдохнула Бай Циньюй, и в её голосе не было сомнения, только предельное уважение и щемящая тревога. — Это будет не эхо. Ты снова переживешь эти события, в той комнате. Тот запах. Тот страх. Та боль.       — Я уверена, — твёрдо ответила Сяо Лань, и её глаза, полные слёз, горели несгибаемой решимостью. — Я хочу посмотреть своему страху в глаза. И победить.       Бай Циньюй смотрела на неё — на эту хрупкую с виду девушку с железной волей. И в её ледяном сердце расцвело чувство, которое она давно не знала, — гордость. Гордость не за себя, а за другого человека, за его невероятное мужество.       — Хорошо       Лисица мягко коснулась кончиками пальцев центра лба Сяо Лань. Под её ладонью что-то дрогнуло — тонкая ледяная печать, поставленная много лет назад. Она начала таять, истончаться, и на месте её, на кончиках пальцев Циньюй, образовалась крошечная бусинка — прозрачная, мерцающая изнутри, хранящая в себе всё, что было заморожено.       — Проглоти её, когда будешь готова встретиться со своими воспоминаниями лицом к лицу, — сказала Циньюй, протягивая бусинку.       Сяо Лань приняла её дрожащими пальцами и сжала в ладони, как величайшую драгоценность.       — Спасибо, — прошептала она, и её голос был хриплым, но чистым. — Я знаю, что будет больно. Но… это моя боль. Она принадлежит мне, а не владеет мной. Я научусь с этим жить.       Циньюй долго смотрела на неё, а потом произнесла — медленно, словно каждое слово давалось с трудом:       — Я горжусь тобой, Сяо Лань. Ты сделала то, от чего я сама бегу до сих пор. Мне есть чему поучиться у тебя.       Сяо Лань смущённо отпрянула, поправляя растрёпанные волосы.       — Кхм… Госпожа, вы мне льстите. Это я могу научиться у вас многому. И ещё… — она оглянулась, возвращаясь к текущим заботам. — Может… останетесь на праздник? Было бы здорово увидеть огни вместе.       Циньюй улыбнулась — на этот раз почти по-настоящему, — но покачала головой.       — Это было бы невероятной дерзостью с моей стороны. Хотя, конечно, заманчиво. Однако меня ужасно мутит от этой небесной ауры. Пора возвращаться.       Она коснулась плеча Сяо Лань — легко, по-сестрински, — и, не оглядываясь, двинулась прочь из сада. Путь до врат, ведущих в Нижний Мир, она проделала быстро, всё ещё чувствуя на себе взгляд девушки, что осталась стоять среди цветов.       Переход через границу миров всегда был резким. Одно мгновение — и вместо душной чистоты Небес вокруг сгустился влажный, терпкий воздух Призрачного Города. Фонари горели тусклым, призрачным светом, тени метались по стенам, где-то вдалеке слышались крики торговцев и пьяный смех. Жизнь здесь не затихала ни на минуту.       Она оказалась в своих личных покоях этого павильона. Серебристая дымка рассеялась, и на месте скромной небожительницы вновь стояла Бай Циньюй. Её фиолетовое платье, расшитое серебряными нитями, тяжело легло на плечи. Черные волосы рассыпались по спине. Янтарные глаза, усталые и покрасневшие, обвели комнату.       Всё было на своих местах. Низкий столик, заварочный чайник.       Она опустилась на колени у столика и достала из рукава свитки — копии, сделанные в архиве пятого уровня. Техники её клана. Защитные формации. Ритуалы. И — отдельно — тот самый отчёт.       Циньюй развернула его снова.       «Реестр изъятых Лисьих Жемчужин».       Имена. Десятки имён. Бай Цзиньянь. Хуайянь. Учителя. Воины. Слуги.       Их больше нет. Но их жемчужины — где-то там, на Небесах. В хранилищах. В коллекциях. В руках тех, кто их убил.       Бай Циньюй сжала свиток так, что бумага затрещала. Холод — её собственный, вечный — поднялся из глубины души, заставляя иней выступать на кончиках пальцев. Комната наполнилась морозным дыханием.       Я верну их. Всех. Чего бы это ни стоило.       Циньюй заставила себя разжать пальцы. Свернула свиток. Убрала его в футляр. Потом она поднялась, подошла к окну и распахнула ставни. В лицо ударило ночным воздухом Призрачного Города — влажным, пряным, пахнущим жареными каштанами и неведомыми благовониями.       Завтра лисица вернётся в Снежный Город. Завтра начнёт готовиться к переговорам с Хэй Яном. У неё есть знания. У неё есть то, что может заинтересовать чёрных лис.       Но сейчас Циньюй больше всего на свете хотела смыть с себя мерзостный запах Небес.       Он въелся в кожу, в волосы, в ткань — этот приторно-сладкий аромат, смешанный из благовоний, которыми окуривали небесные чертоги, и той особой, металлической ноты, что исходила от воздуха Верхних Миров. Запах порядка. Запах подчинения. Запах места, где её клан был признан «аномалией», а она сама — «объектом, подлежащим корректировке».       Циньюй резко отвернулась от окна. Довольно. Хватит с неё на сегодня Небес, их фальшивого света и приторных ароматов. Всё, чего она хотела сейчас — смыть с себя этот день. Всю его пыль, усталость, чужие запахи и воспоминания, что липли к коже, как паутина.       Лю Син, верный своей привычке устраивать всё с размахом, позаботился и об этом. За резной ширмой с изображением цветущих слив скрывался небольшой, но глубокий чан. Он был наполнен до краёв, источая лёгкий пар. На поверхности воды плавали лепестки — кажется, хризантемы, — а воздух был наполнен тонким ароматом каких-то трав, что Лю Син, должно быть, добавил от щедрости души.       Циньюй замерла на мгновение, разглядывая приготовления, и тень усмешки тронула её губы.       Порадовать — это он умел. В этом рыжем лисе было куда больше талантов, чем он сам себе приписывал, и куда больше заботы, чем он показывал на людях. Она стянула с плеч платье, расшитое серебром, и оно упало на пол мягкой, тяжёлой волной. За ним последовало нижнее одеяние, тонкое, всё ещё хранящее запахи небесной столицы — бумажной пыли архивов, масляных ламп и того особого, стерильного воздуха, что пропитывал чертоги небожителей.       Она шагнула в воду.       Горячая влага сомкнулась вокруг её тела, и Циньюй на мгновение замерла, давая теплу проникнуть сквозь поры, сквозь усталость, сквозь ледяную броню, что она носила не снимая. Пар поднимался к сводам, окутывая её волосы, и в этом мареве, в этой влажной тишине, она наконец позволила себе выдохнуть.       Вода пахла травами — розмарином и ещё чем-то сладковатым, что Лю Син, должно быть, добавил специально для неё. Она откинулась на деревянный подголовник и прикрыла глаза. Мышцы, напряжённые за день, начинали медленно расслабляться, и вместе с теплом в тело проникало странное, почти забытое чувство — покой. Не тот, что она знала в своих ледяных чертогах, где тишина была абсолютной и мёртвой, а иной — живой, наполненный тихим плеском воды, потрескиванием масляной лампы за ширмой и далёким, приглушённым гулом Призрачного Города за стенами.       Она не заметила, как в окно, выходящее в узкий переулок, впорхнула серебристая бабочка.       Та была крошечной, невесомой, сотканной будто из лунного света и серебряных нитей. Она бесшумно покружила по комнате — над столиком, над грудой сброшенных одежд. Потом, уловив движение за резной ширмой, скользнула туда.       Циньюй открыла глаза, почувствовав лёгкое колебание воздуха. Бабочка вилась над самой водой, и её серебристые крылья отражали свет масляных ламп, отбрасывая на стены крошечные, танцующие блики.       — О? — протянула она, и в голосе её прозвучала насмешка, смешанная с чем-то похожим на усталую нежность. — Хуа Чэн, кажется, решил, что вместо шпильки мне больше пойдут серьги в виде бабочек.       Бабочка, словно поняв её слова, сделала ещё один круг над водой и опустилась на край купальни — туда, где лежала её серебряная шпилька, та самая, что когда-то была бабочкой Князя Демонов. Две бабочки — одна живая, трепещущая, другая застывшая в металле, — теперь лежали рядом.       Циньюй смотрела на них, и улыбка медленно сползала с её губ, уступая место задумчивости. Что он хотел сказать этим жестом? Что следит за ней? Что знает, где она и что делает?       Она протянула мокрую руку и легонько коснулась кончиком пальца серебристого крыла живой бабочки. Та дрогнула, но не улетела.       — Передай своему хозяину, — прошептала Циньюй, и в её голосе, тихом и усталом, прозвучали знакомые, насмешливые нотки, — что я подумаю над его предложением. Но пусть не надеется, что я стану носить его подарки, не зная, какую цену он за них попросит.       Бабочка затрепетала крыльями, и Циньюй вдруг почувствовала нечто иное. Не просто движение — послание. Тёплая волна коснулась её сознания, мягкая, но настойчивая, и в ней, как в капле воды, отразился образ. Узкий переулок в Призрачном Городе, освещённый красным фонарём. Старая, увитая плющом арка. И голос — низкий, с ленивой усмешкой, но под ней, если вслушаться, — ожидание. «Я жду тебя там. Сейчас».       Циньюй замерла. Палец её всё ещё касался крыла бабочки, и та, казалось, ждала ответа — не улетала.       — Сейчас? — переспросила она вслух, и в её голосе смешались усталость, раздражение и что-то ещё — то, чему она не хотела давать имени. — Он совсем не знает приличий? Я только вернулась. Я даже не успела толком согреться.       Бабочка не отвечала, лишь мерцала в полумраке купальни, словно говоря: «Ты слышала. Выбор за тобой».       Циньюй откинулась обратно на деревянный подголовник и уставилась в потолок. Горячая вода всё ещё обволакивала тело, мышцы наконец начали расслабляться, а в голове, несмотря на усталость, царил хаос. Хуа Чэн. Князь Демонов. Тот, кто хранит её жемчужину. Тот, кто смотрит на неё так, словно знает что-то, чего она сама о себе не помнит.       Идти? Не идти?