Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Циньюй стояла у входа в зал, где когда-то запечатали ледяных духов, и чувствовала, как древняя магия скользит по её хвостам, признавая в ней свою, но не спеша раскрывать объятия.       Зал был огромен. Его своды терялись в темноте, а стены, покрытые толстым слоем инея, мерцали слабым, голубоватым светом. В центре пульсировала печать: сложный узор из тысяч переплетённых рун, напоминающий хрупкий, но несокрушимый лёд, сковавший бездну. Она была цела. Ни единой трещины, ни единого разрыва в этой искусной вязи — и всё же что-то было не так. Воздух звенел от напряжения, а из-под печати, из самой глубины, доносился глухой, ритмичный гул — словно биение огромного сердца, заточённого в ледяную клетку. Духи внизу были растревожены. Они метались, бились о невидимые стены своей темницы, и древняя магия отвечала им сдержанной дрожью.       А потом Бай Циньюй услышала тяжёлое, прерывистое дыхание, смешанное со стонами. Оно доносилось откуда-то из глубины зала, из-за колонн. Циньюй шагнула вперёд, и её уши навострились, улавливая звуки.       За колонной, в неглубокой нише полулежал человек. Одежда была изорвана и покрыта тёмными пятнами. Одна рука безжизненно свисала вдоль тела, другая судорожно сжимала ткань у груди. Циньюй склонилась, вглядываясь в лицо мужчины. Черты, искажённые болью, всё же были ей знакомы. Это был Ли Яо.       — Ли Яо! — Циньюй опустилась на колени рядом с ним, её руки уже проверяли пульс, дыхание, зрачки. — Ли Яо, ты слышишь меня?       Пальцы нащупали слабый, неровный пульс. Кожа была холодной, но без признаков замерзания.       Мужчина застонал в ответ. Его веки дрогнули, но не открылись — слишком тяжелы, слишком слабы. Губы шевельнулись, но звука не было. Только беззвучный шёпот, который она прочитала по движению губ.       — Госпожа… — прошептал Ли Яо. — Вы… пришли…       — Конечно, пришла, — сказала Бай Циньюй, и в её голосе не было привычной колкости. Только твёрдая, спокойная уверенность.       Бай Циньюй осторожно приподняла его голову, заставляя смотреть на неё. В его глазах — мутных, затянутых пеленой боли — она увидела отражение своего лица. И что-то ещё. Что-то, чего не должно было быть.       — Кто напал? — спросила она, и в её голосе прозвучала сталь. — Что ты видел? Говори.       — Легенды… — прошептал Ли Яо, и в его голосе, хриплом, прерывистом, пробивалось что-то нечеловеческое. Не отчаяние — скорее, странное, почти детское любопытство. — Говорят… когда стоишь на пороге… можно увидеть что-то… действительно прекрасное. Я… я думал, это… выдумки…       Циньюй замерла. Её руки, проверяющие пульс, остановились, ощутив призрачную угрозу.       — Ли Яо, — сказала она твердо. — Не говори глупостей. Ты не умрёшь.       — А я и не… — он запнулся, закашлялся. — Я просто… легенды, госпожа. Все мы верим в легенды. Даже вы. Особенно вы.       Мужчина попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной, и в ней, в этом неестественном изгибе губ, было что-то от куклы, чьи нити дёргает невидимая рука.       — Только… моей жене не говорите, — добавил Ли Яо, и в его голосе мелькнула тень прежнего, человеческого тепла. — Она… она бы не поняла. Скажет, что я… что я дурак. Что нечего было… в пещеры лезть.       Циньюй смотрела на него, и в её груди разливалось странное, щемящее чувство. Она знала эту женщину — жену Ли Яо. Видела её на рынке, с детьми, с этим вечно недовольным, но таким тёплым выражением лица. И сейчас, глядя на его искажённое болью лицо, Циньюй вдруг остро, почти болезненно осознала, что может не успеть. Что этот человек, этот простой, грубый ледоруб, может умереть здесь, в этом ледяном аду, и она ничего не сможет сделать.       — Не говори глупостей, — повторила она, и в её голосе не было привычной колкости. Только усталость. — Ты выживешь.       Бай Циньюй провела рукой над его телом, и серебристый свет, исходящий от её пальцев, заструился по его груди, по животу, по рукам. Целительная магия коснулась его ран, затягивая их, останавливая кровь, снимая боль.       Мужчина тихо застонал. Звук этот был почти животным, сорвавшимся с губ вместе с облегчением, которое принесло исцеление.       — Спасибо, госпожа, — прошептал он, и его голос стал чуть ровнее, чуть спокойнее.       — А теперь говори, — продолжила она, и в её голосе снова зазвенела сталь. — Кто напал? Что ты видел?       Он замялся. Мутный, затянутый пеленой боли взгляд на мгновение прояснился, и в этом внезапном, пугающем осознании было что-то от зверя, загнанного в угол.       — Не знаю, госпожа, — сказал Ли Яо, и в его голосе прозвучало искреннее, неподдельное недоумение. — Оно… оно было везде. И нигде. Тень. Свет. Я пытался… бежать, — продолжал Ли Яо уже тише, почти шёпотом. — Но ноги… не слушались. А потом… потом оно заговорило.       — О чём? Что оно сказало?       — Сказало… — Ли Яо запнулся, и его лицо исказилось гримасой боли — не физической, а какой-то другой, душевной, словно он пытался вспомнить что-то, чего не было. — Сказало, что вы… что вы придёте. Что вы… обязательно придёте. И что… что я… что я должен…       Мужчина закашлялся, и в этом кашле, в этом хриплом, рваном звуке было что-то неестественное, слишком правильное, будто он играл роль, которую отрепетировал до мельчайших подробностей.       — Должен? — резко переспросила Циньюй. — Должен что?       — Должен… — его глаза закатились, голова безвольно откинулась назад, и Циньюй, мгновенно оценив ситуацию, схватила его за плечи, не давая упасть.       — Ли Яо! — рявкнула она, и в её голосе прозвучал страх. Тот самый, который она не позволяла себе чувствовать. — Не смей! Слышишь?! Не смей умирать!       Он глубоко, с усилием вздохнул, и его глаза вновь открылись. Человека в этом взгляде больше не было.       — Благодарю, хозяйка гор, — голос не принадлежал Ли Яо. Слишком низкий, слишком тягучий, с нотками удовольствия, которое невозможно было спутать ни с чем другим. — Вы… вы всегда так заботливы. Это… так трогательно.       Циньюй замерла. Внутри неё что-то щёлкнуло, встало на место.       — Ты… — прошептала она, и в её голосе, сквозь ярость, пробивался страх. — Ты не Ли Яо.       — Ах, — голос усмехнулся, и в этой усмешке, в этом ленивом, почти скучающем звуке было столько древней, всепоглощающей власти, что у Циньюй перехватило дыхание. — А я уж думал, ты никогда не догадаешься.       Его рука шевельнулась. Медленно, неестественно плавно, словно конечность куклы, ведомая невидимыми нитями. А затем метнулась вперёд с быстротой, невозможной для человеческого тела.       Пальцы сомкнулись на её горле.       Хватка была не просто сильной — она была чужеродной. Циньюй услышала, как хрустнули позвонки — не сломались, но сдвинулись, протестуя против грубой силы. Дыхание оборвалось разом. В глазах потемнело.       Сквозь нарастающий гул в ушах, Циньюй услышала его голос — тихий, почти интимный, словно обращённый к давней знакомой, с которой связывало нечто большее, чем вражда.       — А ты потрудилась на славу, хозяйка гор, — прошелестело существо, и в его тоне, лишённом прежней насмешки, сквозило нечто похожее на уважение — холодное, хищное, оценивающее. — С нашей последней встречи ты так укрепила свои рубежи, что мне пришлось искать обходные пути. Знаешь ли, пробираться через других. твоих же жителей города, — дело хлопотное. Но я справился. Как видишь.       Пальцы на её горле сжались чуть сильнее, и перед глазами поплыли чёрные круги. Циньюй рванулась, пытаясь высвободиться, но тело не слушалось — холод сковал мышцы, лишил сил, превратил в беспомощную марионетку в чужих руках.       — Твои обереги, стражи, ледяные барьеры — всё это было… впечатляюще, — продолжало существо, и голос его теперь звучал почти задумчиво, словно он вспоминал пройденный путь. — Но у всего есть слабое место. Даже у Ледяной Госпожи. Особенно у неё.       Оно склонилось ближе, и Циньюй почувствовала на своём лице его дыхание — холодное, лишённое жизни, пахнущее тленом и чем-то древним, мускусным.       — Ты так старательно защищала свою гору, свои секреты, своих людей, — прошептало оно почти ласково. — А забыла защитить самое главное. Себя.       И в этот миг, собрав остатки сил, Циньюй рванулась назад, и её хвосты взметнулись, нанося удар по телу противника. Удар пришёлся в грудь, в то самое место, где у человека бьётся сердце.       Тело Ли Яо отбросило к стене. Оно ударилось о лёд с глухим, влажным звуком — так падает мешок с мясом, — сползло вниз, оставляя за собой тёмный след. И замерло.       Но нечто, сидевшее внутри, даже не пошатнулось.       Оно засмеялось. Тихо, утробно, и смех этот просочился сквозь стены, проник под печать, слился с воем растревоженных духов. Те отозвались — громче, исступлённее, словно признали в этом голосе своего повелителя.       Циньюй прижала ладонь к горлу, чувствуя, как под пальцами ноет шея. Она смотрела на тело, распростёртое у стены.       — Кто ты? — спросила твердо Бай Циньюй.       — О, — существо усмехнулось, и эта усмешка, прозвучавшая из уст Ли Яо, была такой чужой, такой неправильной, что у Циньюй по спине пробежал холодок. — Разве мы не встречались? Или ты забыла тот день в Павильоне? Я, помнится, произвёл на тебя неизгладимое впечатление. Ты тогда так мило пыталась меня заморозить.       Он сделал шаг вперёд, и Циньюй — инстинктивно, не думая — шагнула назад. Её хвосты, только что готовые к атаке, дрогнули, выдав её смятение. Она ненавидела себя за это движение, за эту слабость, но тело помнило холод чужих пальцев на горле лучше, чем разум.       — Не приближайся, — сказала она с угрозой в голосе.       — А то что? — голос стал слащавым, почти ласковым, как у змеи, убаюкивающей жертву перед броском. — Убьёшь это тело? Рискни. Посмотрим, как ты будешь смотреть в глаза его жене. Его сыну.       Он склонил голову к плечу и добавил почти заботливо:       — Хотя, кажется, оно уже на грани… после твоего удара. Какая неосмотрительность, хозяйка гор. Так беречь своих людей — и так легко их ломать.       Циньюй замерла. Взгляд её метнулся к груди Ли Яо, к тому месту, куда пришёлся удар хвостами. Она видела, как под изорванной одеждой что-то неестественно впало, как дыхание человека стало ещё более рваным, с присвистом, с бульканьем — так дышат те, у кого сломаны рёбра и пробито лёгкое. Её удар. Её сила, обращённая против того, кого она поклялась защищать.       Хвосты, только что готовые к атаке, опустились. Медленно, тяжело, словно под непомерным грузом. И в этом жесте, в этом молчаливом признании поражения, было что-то от сломленного воина, бросающего меч к ногам победителя.       — Что тебе нужно? — спросила Циньюй, и голос её прозвучал глухо, но настойчиво.       — На твоём месте, хозяйка гор, я бы приберёг силы, — произнесло существо, и в его голосе зазвучали нотки снисходительной, почти отеческой заботы. — Ты так слаба сейчас.       Оно сделало ещё шаг, сокращая расстояние между ними до опасного предела, и Циньюй, стиснув зубы до скрежета, удержалась на месте. Не отступила. Пусть даже каждая клеточка её существа кричала об обратном.       — Как интересно, — протянуло существо, и взгляд его глаз скользнул по её хвостам, пересчитывая. — Раз, два, пять, семь… хм, восемь.       Его голос приобрёл ту особую, тягучую нотку, с которой смакуют редкое вино или вспоминают особенно удачную охоту.       — Именно тогда, когда тебя загнали в ловушку чёрные лисы. Как вовремя они нашли техники, способные удержать лёд. И как вовремя я решил позвать тебя. Ослабленная. Одна. Удача явно на моей стороне.       Оно замолчало, и в этой тишине, короткой, но весомой, как удар колокола, чувствовалось, как оно наслаждается моментом. Вкушает её страх, её гнев, её бессилие — точно изысканное блюдо.       — Без той жемчужины, что делала тебя цельной. Всего восемь… какая жалость.       Циньюй молчала, но её пальцы, сжатые в кулаки, побелели от напряжения. Ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы ран.       — Неужели Собиратель цветов под кровавым дождём так и не отдал её тебе? — спросило существо, и в его голосе послышалось откровенное, почти детское любопытство. — Не боишься, что окажешься в его власти? Ведь тот, кто владеет «сердцем» лисы, тот владеет её волей. Или ты надеешься, что он будет добр?       Имя Хуа Чэна, произнесённое этими устами, прозвучало как пощёчина. Циньюй вскинула голову, и в её янтарных глазах, уставших, но не сломленных, вспыхнул прежний ледяной огонь.       — Прекращай болтать попусту, — голос её прозвучал глухо, но в нём звенела сталь, закалённая веками. Каждое слово она выталкивала сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как боль в горле отдаётся в висках. — Говори: зачем ты здесь?       Существо в теле Ли Яо улыбнулось — медленно, растягивая губы, и от этой улыбки, чужой, неестественной, по спине Циньюй пробежал холодок. Воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым, вязким, пропитанным запахом тления — сладковатым, приторным, какой бывает в старых склепах. К нему примешивалось что-то древнее, мускусное, звериное — запах, не имеющий названия на человеческом языке, но пробуждающий в глубине лисьего естества глухую, инстинктивную тревогу.       И лишь на самом краю восприятия, почти неуловимо, сквозь эту удушливую пелену пробивалась ещё одна нота — лёгкая, невесомая, до странности чистая. Ландыш. Всего на мгновение, на один короткий вдох, и тут же исчезла, поглощённая тьмой, но Циньюй успела её уловить.       — Кажется, у нас был уговор, — голос стал мягче, почти вкрадчивым, обволакивающим, точно шёлковая петля. — Я говорю, где находится то, чего ты больше всего желаешь, а ты мне оказываешь маленькую услугу. Так вот…       Он замолчал. И в этой тягучей, сладкой тишине, нарушаемой лишь далёким воем духов да прерывистым дыханием Циньюй, таилось нечто сродни пауку, неторопливо стягивающему жертву в свои сети. Каждая секунда молчания давила на плечи, заставляла сердце биться быстрее, громче — так громко, что, казалось, противник слышит его стук.       — Мне всего-то нужна маленькая частичка твоей силы, — произнесло существо, и слова эти упали в тишину, как камни в бездонный колодец. — И всё.       Циньюй не поверила. Не могла поверить. Слишком просто. Слишком легко. Слишком… подозрительно. Где-то в глубине её лисьего чутья, отточенного тысячелетиями выживания, взвыл тревожный колокол — глухо, настойчиво, предупреждая о смертельной опасности.       — Частичка? — переспросила Бай Циньюй, и в голосе её зазвенела сталь, но под ней, как тонкая трещина во льду, угадывалось напряжение. — Для чего?       — О, любопытная лисичка, — голос стал слащавым и в то же время пронизывающе опасным, как вино, отравленное незаметно. — Тебе правда интересно? Или ты просто тянешь время, надеясь, что твои новые друзья доберутся до тебя?       Он усмехнулся, и эта усмешка, исказившая лицо Ли Яо до неузнаваемости, была такой чужой, такой неправильной, что у Циньюй перехватило дыхание. Не от страха — от омерзения, смешанного с ужасом узнавания.       — Однако, — продолжило существо, и голос его стал задумчивым, почти мечтательным, точно оно вспоминало что-то приятное, — ты сама дала им тот оберег, что ведёт их в самую глубь горы. Откуда выбраться самостоятельно… ты сама знаешь, что не просто.       Циньюй вздрогнула. Едва заметно, лишь кончики хвостов дрогнули, но противник, кажется, уловил эту дрожь. Уловил и насладился ею, как гурман наслаждается первым глотком редкого вина. Холод, что Бай Циньюй так долго держала в узде, предательски скользнул по венам, и на кончиках пальцев начал образовываться иней — тонкий, хрупкий, выдающий её состояние.       Се Лянь. Хуа Чэн. Они шли ведомые оберегом, что она сама им дала. Если Циньюй всё рассчитала верно, то оберег должен был привести их к сети пещер ледяного дворца — тех, что она знала как свои восемь хвостов. Бай Циньюй помнила там каждый выступ, каждый поворот, каждую трещину в сводах. Там они были в относительной безопасности. Там она могла бы найти их, когда всё закончится.       Но мысль, острая и холодная, вдруг пронзила её: настоящий Ли Яо — где он? Мог ли он быть там, в тех пещерах, а не здесь, в этом проклятом зале? Что, если существо, говорившее с ней, лгало от первого до последнего слова, и человек, которого она пыталась спасти, лишь искусная иллюзия, пустая оболочка?       Циньюй втянула воздух — медленно, глубоко, призывая на помощь древнее лисье чутьё. Нюх не обманывал её веками. Он различал тысячи оттенков: страх и ложь, болезнь и здоровье, жизнь и смерть. И сейчас он говорил ей с уверенностью, не терпящей сомнений: это он. Это Ли Яо. Тот самый.       И всё же где-то на грани сознания, в том самом уголке, что ещё не поддался опьянению силой горы, билась тревожная мысль: слишком уверенно. Слишком вовремя. Ты устала, Циньюй. Гора поит тебя силой, но не ясностью.       Она тряхнула головой, прогоняя сомнения, и заставила себя сосредоточиться на том, что стояло перед ней.       Существо снова шагнуло вперёд — неторопливо, почти лениво, словно у него в запасе была целая вечность. Циньюй, на этот раз, не отступила. Её хвосты взметнулись за спиной, напряжённые, готовые к броску, в янтарных глазах загорелся холодный, ледяной огонь. Пусть она сбита с толку, пусть устала и запуталась — но она не отдаст своё без боя.       — Что ты задумал? — голос её прозвучал низко, с угрозой, и каждое слово было точно удар ледяного клинка. — Что ты хочешь сделать с моей частицей льда?       — Мои планы — не твоего ума дело, маленькая лиса, — ответил незнакомец, и вся притворная игривость исчезла с лица Ли Яо, словно сдёрнули маску. Голос его стал ровным, спокойным, почти безразличным — и от этого безразличия кровь стыла в жилах. Так говорит тот, кто уже всё решил. Так говорит палач, заносящий топор. — Достаточно того, что этот конкретный ингредиент мне нужен. И ты его предоставишь. Потому что альтернатива тебе не по вкусу.       Циньюй стиснула зубы. Ледяная крошка посыпалась с её пальцев, заискрилась в воздухе. Альтернатива. Он говорил о городе, о людях, о печати, что держалась на волоске.       Существо в теле Ли Яо склонило голову к плечу и улыбнулось. В этой улыбке не было ни тепла, ни злобы.       — Ты уже знаешь ответ, хозяйка гор, — произнес он почти ласково. — Твоя частица льда откроет мне путь к духам. Позволит говорить с ними на их языке. Позволит… направлять их. А куда именно — зависит от тебя.       Оно протянуло руку — ладонь Ли Яо, покрытую шрамами и ссадинами, но сейчас она казалась не человеческой конечностью, а вратами в бездну.       — Кристалл, — потребовало существо. — Сейчас.       — Чтобы выпустить их на мой город? — прошипела Циньюй, и в её голосе, сквозь ярость, пробивался страх. Тот самый, липкий, животный, который она не позволяла себе чувствовать веками. Тот самый, что прятала за льдом, за властностью, за образом Ледяной Госпожи — неприступной, холодной, не ведающей сомнений. Сейчас он рвался наружу, и она чувствовала, как дрожат кончики хвостов, как иней на пальцах становится толще, выдавая её смятение.       — Чтобы управлять ими, глупая, — поправил голос, снисходительно, с той особой, почти ленивой интонацией, с какой объясняют очевидное несмышлёному ребёнку. — Контролируемый выброс энергии лучше стихийного бедствия, не находишь? А иначе…       Оно не договорило. Умолкло на полуслове, и в этом многозначительном молчании, повисшем между ними, было больше угрозы, чем в любых словах. Циньюй и так поняла. Иначе — всё. Конец. Город, который она возводила веками, камень за камнем, вкладывая в каждый дом, в каждую улицу частицу своей воли, будет стёрт с лица земли. Люди, которых она защищала, которым дала кров и пищу, которые верили в неё, как в божество, — погибнут в ледяном вихре. И она останется одна. Снова. Как тогда, много лет назад, когда погибла её семья.       — Зачем тебе эти духи? — спросила Циньюй, и в её голосе, сквозь ярость, пробивался холодный, лихорадочный расчёт. Она цеплялась за любую возможность выиграть время, найти лазейку, понять врага. — Энергия Сюэфэн дика, её трудно контролировать даже мне. А я — хозяйка этой горы. Ты мог найти источники силы проще. Чище. Что такого особенного в этом ледяном безумии?       Существо в теле Ли Яо усмехнулось — коротко, почти невесомо, лишь уголок рта дрогнул, но в этом мимолётном движении было столько тёмного, всезнающего превосходства, что у Циньюй перехватило дыхание.       — Твои духи — лишь способ для достижения цели, — сказало оно, и в его голосе прозвучала та особая, спокойная уверенность, которая не терпит возражений. — Не более.       Оно сделало ещё шаг, и теперь между ними оставалось не больше трёх шагов — расстояние, которое Циньюй могла бы преодолеть в один прыжок, если бы решилась атаковать. Но она не решалась. Потому что знала: это не принесёт победы. Только гибель.       — Выбирай, — сказал голос, и в нём не было угрозы. — Сдай мне то, что я прошу, и твой город, возможно, выживет. Или продолжай играть в героя, и я сотру его с лица земли. А ты сама знаешь, на каком хрупком равновесии держится печать над духами.       Циньюй смотрела на него. На эту руку, протянутую в жесте требования — властном, не терпящем промедления. На это лицо — лицо человека, которого она знала, которого должна была спасти, которому клялась в защите, и которое сейчас смотрело на неё чужими, пустыми глазами.       В её собственных глазах бушевала буря — ярость, ненависть, холодный расчёт и та самая, животная, всепоглощающая ответственность за тех, кого Циньюй назвала своими. За город, который она построила. За людей, которые верили ей.       Её поза, ещё мгновение назад готовая к прыжку, к атаке, к битве, сменилась другой. Плечи чуть опустились, хвосты, взметённые для удара, медленно опали, рассыпая морозные искры. В ней не было смирения — только смертельная усталость и подавленная, загнанная глубоко внутрь ярость, что тлела под слоем льда, готовая вспыхнуть в иной час.       Бай Циньюй не могла победить. Не здесь. Не сейчас. Противник был не просто сильнее — он был иным, для которого её лёд, вся её мощь Ледяной Госпожи были лишь удобным инструментом, а не угрозой. Открытый бой стал бы самоубийством — и гарантированной гибелью для города, для людей, для тех, кто ждал её возвращения.       Циньюй протянула руку. Движение вышло медленным, почти неестественно плавным, словно она преодолевала сопротивление невидимой толщи воды. На её ладони заискрился кристалл — крошечный, почти невесомый, но в нём, в этом маленьком кусочке льда, заключена была частица её самой. Частица её силы.       Существо улыбнулось. В этой улыбке, в этом торжествующем, плотоядном оскале, исказившем черты Ли Яо до неузнаваемости, было всё — и победа, и насмешка, и обещание будущих страданий. Так улыбается хищник, загнавший добычу в угол.       — Умная лисица, — прошелестел он. — Я знал, что ты поймёшь.       Он взял кристалл, и его пальцы — пальцы Ли Яо, ещё тёплые, ещё живые, хранящие тепло человеческого тела — сомкнулись на льдинке. Циньюй почувствовала этот момент как удар под дых — глухой, выбивающий воздух из лёгких. Кристалл, её частица, её сила, перестал быть её. Он растворился в чужой тьме, впитанный, поглощённый, присвоенный. И в этот миг Циньюй поняла с леденящей, убийственной ясностью: она только что отдала ему не просто силу. Она отдала ему ключ от всего, что было ей дорого. Ключ от города. Ключ от печати. Существо отступило в темноту, растворяясь в тенях, и только голос его, тихий и насмешливый, ещё долго звучал в её голове:       — До скорой встречи, Бай Циньюй. Надеюсь, в следующий раз ты будешь в лучшей форме. А этот… — оно покинуло безжизненное тело Ли Яо, и человек рухнул на пол, как подкошенный, пустой, но ещё дышащий, — забирай.       Безликий незнакомец ушёл, растворившись в тенях без следа, без звука, без единого колебания воздуха. Лишь запах остался. Тонкий, едва уловимый, слишком нежный для этого места. Запах ландыша — чистый, прозрачный, почти невинный. Он витал в воздухе, смешиваясь с запахом крови и льда, с металлическим привкусом страха, с древней мускусной нотой самого существа. И от этой невинности, от этой неправильной, чужой чистоты становилось тошно. Словно кто-то принёс весенний цветок в царство вечной зимы — не для того, чтобы украсить, а чтобы напомнить: ничто живое здесь не укоренится. Ничто не спасётся.       Циньюй осталась одна. В пустом, ледяном зале, с телом человека, которого она не смогла спасти, и с чувством, что только что проиграла битву, которая ещё даже не началась.       Она опустилась на колени рядом с Ли Яо. Движение вышло медленным, тяжёлым, словно само тело отказывалось повиноваться. Колени коснулись ледяного пола, и холод проник сквозь ткань платья, сквозь кожу, достигая костей.       Пальцы легли на его шею, туда, где под грубой, заскорузлой кожей, обветренной ветрами Сюэфэн, должна была биться жизнь. Тишина. Ничего. Ни единого толчка, ни малейшего трепета. Бай Циньюй прижала пальцы сильнее, ища глубже, ища хоть что-то, хоть слабый, едва уловимый отклик — тот самый, что отличает живого от мёртвого, настоящее от пустого.       Ничего.       Циньюй замерла. Внутри неё, в том самом месте, где жила лисья чуткость — древняя, звериная, никогда не подводившая, — что-то оборвалось. Холодная, ледяная пустота разлилась по груди, заполняя собой каждую клетку, каждый уголок её существа. И в этой пустоте, в этой звенящей тишине было только одно: не успела.       Она проверила ещё раз — бессмысленное, отчаянное движение, которое она ненавидела в других и презирала в себе. Но пальцы снова легли на шею, снова надавили, ища пульс, ища ту самую, последнюю, умирающую нить, за которую можно ухватиться, чтобы вытянуть человека с того света.       И тогда она заметила, как тело под её пальцами стало легче. Не постепенно — а будто кто-то выпустил из него воздух, как из надутой шкуры. Кожа, ещё мгновение назад туго обтягивавшая кости, хранящая тепло и форму живого существа, вдруг обмякла, сморщилась, пошла складками, точно старая ткань. Циньюй отшатнулась, и в этот миг увидела, как лицо Ли Яо — лицо человека, которого она знала, с которым говорила, которому клялась в защите — начало меняться.       Черты поплыли, истончились, стали чужими, незнакомыми. Скулы просели, глазницы углубились, рот искривился в беззвучном, застывшем крике. Это было не лицо — лишь его грубое подобие, слепленное неумелой, но старательной рукой.       Перед ней лежало не тело бригадира.       Это была пустая оболочка. Кукла, настолько искусно сделанная, что даже она, даже её лисье чутьё, не сразу распознало подделку. Кукла, в которую вдохнули ровно столько жизни, чтобы обмануть Ледяную Госпожу, чтобы выманить у неё частицу силы, чтобы заставить её поверить в собственную вину.       «Пустая оболочка, — пронеслось в её сознании, и мысль эта была острее любого клинка. — С самого начала. Он не был Ли Яо. Никогда.»       Циньюй смотрела на это высохшее, сморщенное тело, и в её глазах горел холодный, ледяной огонь. Ярость — древняя, лисья, застилающая разум алой пеленой. Ненависть — к тому, кто посмел так жестоко, так изощрённо надругаться над её доверием. И то новое, леденящее осознание, что Бай Циньюй только что отдала частицу своей силы существу, которое даже не потрудилось явиться в своём истинном обличье.       Циньюй заставила себя подняться, и её тело, ещё мгновение назад готовое к бою, вдруг стало чужим, непослушным. Ноги дрожали мелкой, противной дрожью, в висках стучало — глухо, словно кто-то бил в медный колокол изнутри черепа. Перед глазами плыли серебристые круги, размывая очертания ледяных сводов, превращая их в зыбкое, колышущееся марево. Три дня в подавляющей клетке, выпившей её силы до дна. Бесполезное исцеление пустой оболочки, в которой уже не осталось жизни. Всё это сложилось в неподъёмный груз, давивший на плечи, сковывавший движения, затуманивавший разум.       Бай Циньюй сделала шаг, другой — и покачнулась. Пришлось опереться рукой о холодную, покрытую инеем стену, чтобы не упасть. Лёд обжёг ладонь — резко, больно, до онемения кончиков пальцев. И эта боль, настоящая, не призрачная, помогла ей собраться, вынырнуть из липкой, тягучей слабости хотя бы на мгновение. Лисица втянула воздух сквозь стиснутые зубы и заставила себя оттолкнуться от стены. Хвосты, ещё недавно такие гордые и расправленные, теперь волочились по полу, как тяжелые, мокрые верёвки.       И вдруг — она услышала шаги.       Сначала ей показалось, что это галлюцинация. Гора Сюэфэн любила шутить с теми, кто осмеливался нарушать её покой. Она могла наслать видения, могла заставить звуки лгать, могла превратить тени в демонов, а демонов — в тени. Здесь, в этих ледяных лабиринтах, даже собственное дыхание порой звучало как чужой шёпот, даже собственное сердцебиение отдавалось эхом, точно шаги невидимого преследователя.       «Неужели теперь и это? — подумала Циньюй, и в этой горькой, почти отчаянной усмешке было что-то от зверя, загнанного в угол. — Неужели она решила добить меня окончательно?»       Но шаги не исчезали. Они становились всё ближе, всё отчётливее, и в их ритме, в этом мерном, спокойном, уверенном звуке было что-то успокаивающее, почти родное. Так ходят не враги. Так ходят те, кто не крадётся, не прячется, а идёт открыто — навстречу.       Циньюй сделала ещё несколько шагов, и ноги её подкосились. Она не упала — скорее, осела, опустилась на ледяной пол, не в силах больше держать спину прямо. Холод камня проник сквозь одежду мгновенно, и она вздрогнула. Не просто вздрогнула — её затрясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь пробежала по телу, от кончиков ушей до самых кончиков хвостов, и зубы выбили дробь, прежде чем она успела стиснуть челюсти.       Это было неправильно. Неестественно. Немыслимо.       Она, Бай Циньюй, Ледяная Госпожа, чья суть была соткана из мороза и вьюги, чья кровь принадлежала белой лисе, — она дрожала от холода. Того самого холода, что был ей домом, оружием, защитой, продолжением её естества. Стойкость к стуже, дарованный самой природой её лисьего рода, усиленный веками жизни на Сюэфэн, — он исчез.       Циньюй прижала ладонь к горлу — туда, где ещё саднило, где под кожей набухали синяки от чужих пальцев, — и почувствовала, как пульсирует боль при каждом вдохе. Не острая, не режущая, а тупая, глубинная, словно что-то внутри было надорвано и теперь ныло, не желая заживать. Глотать было трудно. Даже дышать — и то больно.       Головокружение накатывало волнами. Стоило ей прикрыть глаза хотя бы на миг, как мир начинал вращаться — медленно, неумолимо, увлекая её в воронку беспамятства. Она распахнула веки, цепляясь взглядом за ледяные своды, за тусклые отблески далёких кристаллов, за что угодно, лишь бы не провалиться в эту зыбкую, манящую темноту.       Хвосты, разметавшиеся по полу, казались чужими. Она попыталась подтянуть один из них ближе, укутаться, как делала когда-то в детстве, прячась от стужи, что была ей не страшна, — и не смогла. Мышцы не слушались. Силы ушли. Осталась только дрожь, боль и ледяной пол под щекой — когда она, обессилев окончательно, всё же привалилась к стене, не в силах больше держать голову прямо.       Шаги приближались. Теперь она слышала их отчётливо — они звучали уже где-то за поворотом, за ближайшей ледяной колонной, отбрасывавшей глубокую, почти осязаемую тень. И вместе со звуком шагов пришёл запах. Едва уловимый, почти затёртый холодом и её собственной слабостью, но всё же знакомый. Тёплый. Живой.       Циньюй не могла разобрать, кому он принадлежит. Мысли путались, дрожь мешала сосредоточиться, а боль в горле превращала каждый вдох в пытку. Но где-то в глубине её лисьего сердца, под слоем усталости и отчаяния, шевельнулось что-то похожее на надежду. Или на память о том, какой она была прежде, — сильной, гордой, несломленной.       Шаги замерли.       Тишина обрушилась на неё, точно ледяная лавина — внезапно, неумолимо, погребая под собой все звуки, кроме стука собственного сердца. А потом из темноты, из-за поворота, выступила фигура — и Циньюй, превозмогая боль, заставила себя поднять голову, чтобы встретить взглядом того, кто пришёл.       Первым из тьмы шагнул Хэй Фэн.       Его фигура, высокая и мощная, возникла из мрака, как скала из тумана — незыблемая, внушительная, привычно собранная. Чёрный меч покоился за спиной, рукоять чуть выступала над плечом, готовая лечь в ладонь в любой миг. Но глаза сразу нашли её, оценили состояние одним быстрым, цепким взглядом, и в самой их глубине, под слоем привычной сдержанности, промелькнула тревога. Не та, что показывают на людях, — скупая, уместная случаю, — а иная, подлинная, рождённая не долгом, а чем-то более личным, что Хэй Фэн, возможно, предпочёл бы не называть.       — Госпожа, — выдохнул чёрный лис, и в его голосе прозвучало облегчение.       Но оно тут же сменилось чем-то другим — напряжением, которое он попытался скрыть, но не сумел до конца. Хэй Фэн шагнул к ней быстрее, чем позволяли приличия, быстрее, чем следовало бы в присутствии посторонних. Его рука дрогнула, словно он хотел поддержать её, но не решился коснуться без позволения. Вместо этого он замер в полушаге, и Циньюй увидела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулак. Как напряглась челюсть, выдав сдерживаемое усилие.       — Это сново случилось… — произнёс Хэй Фэн. — Кто?       Хэй Фэн оглянулся, словно ища взглядом врага, которого можно было бы немедленно покарать, и лишь отсутствие явной цели удержало его от того, чтобы обнажить меч прямо сейчас.       За ним, чуть поодаль, показался Се Лянь.       Принц выглядел лучше, чем когда они расстались. Цвет лица вернулся к нему — не болезненная бледность, а тот мягкий, тёплый оттенок, что бывает у живых, дышащих полной грудью. В глазах теперь горел ровный, спокойный свет. Но этот свет дрогнул, стоило ему увидеть её.       — Циньюй, — окликнул Се Лянь, и в его голосе, тихом и мягком, слышалась тревога. — Ты… ты в порядке?       Он осёкся, потому что ответ был очевиден. Она не была в порядке. Она была на грани.       А за его спиной, из той же темноты, вышел Хуа Чэн.       Демон в красном двигался бесшумно, как тень, и только его взгляд выдавал напряжение, которое он пытался скрыть за привычной ленивой усмешкой. Но усмешки не было. Хуа Чэн смотрел на неё, и в его взгляде читалось нечто иное. Он ничего не сказал. Лишь перевёл взгляд на её руки, на узоры, расползающиеся по коже, и чуть заметно нахмурился.       Циньюй хотела ответить. Хотела сказать привычное «в порядке», отмахнуться, улыбнуться той самой ледяной, непроницаемой улыбкой, за которой так удобно прятаться. Но слова застряли в горле, превратившись в ледяной ком, который не давал дышать. Гортань саднила, и она лишь покачала головой — слабо, едва заметно.       А потом она заметила их взгляды. Все трое смотрели не на её лицо. Они смотрели на её руки. На узоры.       Циньюй опустила взгляд.       По бледной, почти прозрачной коже расползались морозные узоры. Но не те, что она помнила с детства — красивые, изящные, похожие на застывшие кружева, которые появлялись, когда она слишком долго тренировалась, и исчезали после нескольких часов отдыха. Другие. Грубые, глубокие, похожие на трещины в старом, пересохшем русле реки, что не видело воды веками. Они не украшали — они разрывали. Ветвились от запястий к локтям, от локтей к плечам, прятались под рукавами, но она знала: они повсюду. И было больно. Невыносимо, обжигающе больно, будто она действительно замораживала себя заживо, будто её собственная стихия, верная и послушная всю жизнь, вдруг решила пожрать свою хозяйку.       Лисица сжала кулаки, и узоры на пальцах вспыхнули ярче, отзываясь острой, режущей болью. Циньюй зашипела сквозь зубы, и Хэй Фэн, не сдержавшись, подался вперёд.       — Госпожа, позвольте… — начал он, но осёкся под её взглядом.       «Значит, этот незнакомец знает, — поняла она, и мысль эта ударила её, точно ледяная глыба в грудь. — Знает мою уязвимость. Знал, что когда я приду буду ослаблена. »       Он не просто заманил её в ловушку. Он заставил её саму себя привести к гибели. Ей оставалось только дожидаться, пока она выдохнется, пока лёд не сожрёт её изнутри. А гора — древняя, капризная, чувствительная к любой слабости, как дикий зверь, чуящий кровь, — сделает всё за него. Добьёт. Поглотит. Забудет.       Вот значит на каком уровне осведомлённости это существо, — осознала Циньюй, и в этой мысли, в этом холодном, ледяном прозрении было столько ужаса, сколько она не испытывала уже много лет. Он знал о ней то, что знали лишь немногие. Он знал о горе то, что знала лишь она сама. И он использовал это знание, как опытный игрок в вэйци использует каждый камень на доске — хладнокровно, расчётливо, не оставляя противнику ни единого шанса.       Хэй Фэн, видя её состояние, больше не мог сдерживаться. Он опустился рядом на одно колено и осторожно, почти благоговейно, взял её руку в свои ладони. Пальцы Циньюй были ледяными и дрожали мелкой, непрекращающейся дрожью.       Хэй Фэн знал. Знал то, о чём Циньюй никогда не говорила вслух, но что понял за годы службы: её лёд был не просто силой, а частью сути, и когда эта суть выходила из-под контроля, когда её становилось слишком много, тело переставало справляться. Оно замерзало изнутри. И единственное, что могло помочь, — огонь. Чёрное пламя чёрного лиса — тёмное, безмолвное, не обжигающее, но дарующее тепло, способное растопить даже вековой лёд.       Хэй Фэн прикрыл глаза, сосредотачиваясь, и по его пальцам, сжимавшим её ладонь, побежали тонкие, едва заметные струйки тьмы. Суть его силы, что скользила под кожей, проникала в неё, находила очаги холода и мягко, бережно гасила их. Лис давал ей тепло. Ровно столько, чтобы Бай Циньюй могла дышать без боли, чтобы мысли прояснились, чтобы ноги держали её хотя бы какое-то время.       Циньюй вздрогнула, когда чужое тепло коснулось её. Это было странно, непривычно, почти болезненно. Но боль быстро отступила, сменившись глухим, ноющим теплом, что растеклось от запястья к плечу, к груди, к вискам. Морозные узоры на коже не исчезли, но поблекли, стали чуть менее глубокими. Дрожь унялась — не до конца, но достаточно, чтобы она смогла разжать стиснутые зубы и сделать вдох, не похожий на всхлип.       — Достаточно, — прошептала Бай Циньюй, и Хэй Фэн, повинуясь, убрал руки. Но остался рядом, готовый подхватить её в любой миг.       Бай Циньюй подняла взгляд на Хуа Чэна и Се Ляня, и в её глазах, всё ещё затуманенных болью, горел тот самый ледяной огонь. Но теперь в нём, помимо ярости и решимости, был ещё и страх, который она не позволяла себе чувствовать. Тот, что прятала за льдом, за насмешками, за властностью. Сейчас он проступал сквозь все слои защиты — тонкой, едва заметной трещиной в самой глубине зрачков.       — Всё… в порядке, — выдавила она, и голос её прозвучал хрипло, чужим, словно принадлежал не Ледяной Госпоже, а кому-то, кто лишь учился говорить после долгого молчания. — Я решила проблему.       Хэй Фэн нахмурился. Его чёрные глаза скользнули по её лицу — по бледным, почти прозрачным губам, по едва заметным морозным узорам, проступившим на висках и уходящим под линию волос. Он видел, как она сжимает пальцы, пытаясь скрыть остаточную дрожь, как напряжены плечи, как каждый вздох даётся ей с усилием — пусть меньшим, чем мгновение назад, но всё ещё заметным тому, кто знал, куда смотреть.       — Циньюй… — начал Се Лянь осторожно, делая шаг вперёд. Он видел достаточно, чтобы понять: с ней что-то не так, и её «в порядке» — ложь, прикрывающая бездну.       — Всё хорошо, принц, — отмахнулась она, и в её голосе, несмотря на слабость, прозвучали привычные, насмешливые нотки. Она даже попыталась улыбнуться — той самой ленивой, чуть снисходительной улыбкой. Но она вышла кривой, бледной, и в ней не было прежней силы. — Просто решила немного… отдохнуть. На ледяном полу, знаешь ли, очень полезно. Укрепляет тонус.       Се Лянь не улыбнулся в ответ. Его глаза смотрели на неё с той особой, тревожной внимательностью, с какой смотрят на раненого зверя, пытающегося скрыть свои раны. Он перевёл взгляд на Хэй Фэна, всё ещё стоявшего рядом с ней, и в этом взгляде читался немой вопрос. Хэй Фэн едва заметно качнул головой. Не сейчас.       Хуа Чэн, до сих пор молчавший, скрестил руки на груди и прислонился плечом к ледяной колонне. Его единственный глаз, острый и проницательный, не упускал ни единой детали — ни того, как Хэй Фэн держался чуть ближе, ни того, как морозные узоры на висках Циньюй пульсировали в такт её дыханию, ни того, с каким трудом она удерживала спину прямой.       — Решила проблему, говоришь? — протянул Хуа Чэн, и в его голосе, лишённом привычной насмешки, сквозило нечто иное — сдержанное, почти незаметное напряжение. — Что тут произошло?       Циньюй задержала на нём взгляд. На мгновение дольше, чем она позволяла себе смотреть на кого-либо, кроме самых близких. Что-то в его лице, в изломе бровей, в том, как он склонил голову, ожидая ответа, показалось ей смутно знакомым. Словно отголосок давнего сна, который не вспомнить, как ни старайся. Но лисица отогнала это чувство — прочь, в ту часть сознания, где хранилось то, чему она не давала имён. Мало ли как гора хочет её запутать.       Бай Циньюй отвела взгляд, и между ними словно опустилась невидимая, но ощутимая стена. Чёткая, холодная, непреодолимая. Он — Собиратель цветов под кровавым дождём, демон. Не друг. Не союзник. Лишь временный попутчик, оказавшийся здесь по стечению обстоятельств. И не более.       Хуа Чэн уловил это. Уловил мгновенно — по тому, как Циньюй перевела взгляд, как чуть выпрямила спину. Его глаз сузился едва заметно, но он ничего не сказал. Лишь бросил на неё короткий, почти неуловимый взгляд, в котором на долю секунды промелькнуло что-то тёмное, глубокое — тень чувства, не имеющего названия, — и тут же отвёл его, принимаясь обводить взглядом зал. Своды, стены, ледяные колонны.       — Как вы нашли меня? — спросила Циньюй, резко меняя тему, и её голос, хоть и слабый, прозвучал с требовательными нотками. — И почему Хэй Фэн здесь? Я же велела тебе оставаться в городе.       — Я отправил за тобой следящего светлячка, госпожа, — ответил он ровно. — Не для слежки. Для защиты.       В тот же миг из её тёмных волос выпорхнул крошечный огонёк. Тёмный, почти невидимый в сумраке пещеры, он покружил над её головой, словно проверяя, всё ли в порядке, и бесшумно вернулся к хозяину, растворившись в складках его одежды.       — Я не мог оставить тебя одну, — добавил Хэй Фэн тише, но с той же непоколебимой уверенностью.       Циньюй хотела возразить. Хотела отчитать его за неповиновение, напомнить, кто здесь отдаёт приказы, — по привычке, по той самой лисьей гордости, что не позволяла ей признавать чужую правоту. Но слова застряли в горле, и она лишь покачала головой — устало, почти обречённо. Сил на гнев не осталось. Только на то, чтобы принять эту заботу как данность и отложить разговор на потом.       Хуа Чэн, воспользовавшись тем, что внимание остальных было приковано к ней, медленно обошёл зал. Его шаги были бесшумны, а красные одежды, казалось, впитывали тусклый свет кристаллов, не отражая ни блика. Он двигался как тень — плавно, неторопливо, изучая каждую деталь. Его взгляд скользил по ледяным стенам, по полу, покрытому инеем и тёмными пятнами, по теням, что плясали в мерцающем свете, словно живые.       И вдруг он замер.       В углу, там, где тьма сгущалась, как застывшая смола, лежало что-то. Небольшое, сморщенное, почти невесомое — настолько, что казалось, будто оно вот-вот рассыплется в прах от малейшего дуновения. Хуа Чэн подошёл ближе, и слабый свет упал на иссохшее тело. Оно когда-то было человеком. В этой безжизненной оболочке было что-то от куклы, которую бросили, когда она перестала быть нужной. Точно так же, как тот монах в монастыре Водных Каштанов, чьё тело сдулось и превратилось в пустую шкуру.       — Пустой сосуд, — тихо сказал Хуа Чэн.       Он поднялся, отряхнул руки — машинально, хотя к ним не пристало ни пылинки, — и посмотрел на Се Ляня. Принц, до этого стоявший чуть поодаль и наблюдавший за тем, как Хэй Фэн помогает Циньюй прийти в себя, встретил его взгляд. Этого было достаточно. Пока чёрный лис, склонившись к своей госпоже, тихо что-то говорил ей, вливая тепло в её ледяные пальцы, Се Лянь подошёл ближе к Хуа Чэну.       — Что там? — спросил Се Лянь, понизив голос, чтобы не тревожить Циньюй.       — Пустая оболочка, — ответил Хуа Чэн, не оборачиваясь. Его взгляд всё ещё был прикован к иссохшему телу, но теперь в нём читалось нечто иное — холодный, почти незаметный интерес. — Такая же, как тогда.       Се Лянь приблизился и, склонившись над телом, рассмотрел его внимательнее. Да, сомнений быть не могло. Та же техника, та же искусность исполнения. Кукла, созданная чужой волей, способная действовать лишь по простому, заранее определённому приказу. Оболочка, которую можно было надеть, как одежду, а после — сбросить, когда она перестанет быть нужной. Ни души, ни следа истинного хозяина. Только пустота.       Им не нужно было слов. Хуа Чэн и Се Лянь молча переглянулись — коротко, но достаточно, чтобы между ними промелькнуло понимание. Кто-то играл в ту же игру, что и тогда. Кто-то, кто знал древние техники, кто умел создавать пустые сосуды и управлять ими на расстоянии. Кто-то, кто был здесь, в этом зале, совсем недавно. И кто-то, с кем Циньюй уже встретилась лицом к лицу.       Но обсуждать находку они не стали. Не здесь. Не сейчас. Не при ней — не тогда, когда она едва держалась на ногах, а морозные узоры на её висках всё ещё пульсировали в такт слабеющему сердцу.       Они вернулись к Циньюй и Хэй Фэну. Хуа Чэн остановился чуть поодаль, скрестив руки на груди и привалившись плечом к ледяной колонне. Его взгляд, устремлённый на Бай Циньюй, был непроницаем. Но где-то в самой глубине его единственного глаза, под слоем привычного безразличия, тлело нечто иное — беспокойство, которое он не позволял себе показать.       Лис поддерживал её — осторожно, почтительно, но твёрдо, чувствуя, как дрожит её тело под тонкой тканью платья. Циньюй не опиралась на него, но и не отстранялась — позволила себе эту маленькую, незаметную слабость.       — Нам ещё нужно найти настоящего Ли Яо, — сказала она, и в её голосе, несмотря на усталость, слышалась сталь. — Это был не он.       Она посмотрела в темноту, туда, где скрылся враг, и в её глазах, в самой их глубине, горел тот самый ледяной огонь. Но теперь в нём, помимо ярости, была ещё и надежда. Слабая, почти невесомая, но она была.       — А мы нашли его, — произнёс вдруг Хуа Чэн. — Твоего бригадира.       Он протянул руку, и на его ладони появилась небольшая, изящная кукла — неваляшка. Выточенная из тёмного, отполированного до блеска дерева, с круглым, чуть приплюснутым основанием и аккуратно прорисованным лицом. Глаза — два маленьких уголька, смотрели прямо, чуть испуганно. Губы — тонкая, едва заметная линия, будто застывшая в немом вопросе. Она была тёплой на ощупь — живой, пусть и застывшей в этом странном, игрушечном обличье.       Циньюй смотрела на эту маленькую, беспомощную игрушку, и в её груди разливалось странное, щемящее чувство. Живой. Ли Яо жив. Удалось. Хотя бы это.       — Он ранен? — спросила она, и в её голосе слышалась тревога, которую она не пыталась скрыть.       — Неваляшка сохраняет состояние тела, — ответил Хуа Чэн. — Он не умрёт.       Циньюй кивнула, и в этом движении было столько усталости и облегчения, что Хуа Чэн почувствовал, как внутри него что-то сжалось.       — Отлично, — сказала она, и её голос снова стал ровным, командным. — Тогда выбираемся отсюда.       Се Лянь шагнул к ней, видя как она силится не показаться слабой. В его руках была мантия — та самая, цвета ночной фиалки, отороченная густым серебристо-серым мехом. Принц бережно, почти благоговейно, протянул её хозяйке.       Бай Циньюй приняла мантию. Она накинула её на плечи, и мех, ещё хранивший тепло, немного согрел её.       Они спустились с горы, когда буря уже утихла.       Снег больше не хлестал в лицо, ветер не выл, как раненый зверь, а лишь тихо шелестел в кронах замёрзших сосен, провожая их последними, усталыми порывами. Небо над головой, ещё недавно чёрное и тяжёлое, начало светлеть, и в его бледной, предрассветной синеве проступили первые, робкие звёзды. Гора Сюэфэн, будто утомлённая собственной яростью, затихла, позволив им уйти без помех.       У убежища ледорубов их встретили лекари и стражи — те самые, которых Хэй Фэн отправил на подхват. Циньюй, собрав остатки сил, коротко объяснила ситуацию, передала неваляшку с запечатанным Ли Яо и отдала распоряжения. Лекари принялись за дело, унося бригадира в безопасное место.       А они двинулись дальше в обход города. Только когда за спиной остались последние дома, Циньюй позволила себе выдохнуть. И в этот момент Хэй Фэн заметил то, что она пыталась скрыть.       Ледяные узоры на её коже стали глубже.       Они расползались по рукам, поднимались к шее, пульсировали холодным, болезненным светом. Тонкие, как паутина, но такие глубокие, что казалось, лёд прорастает изнутри, пожирая плоть. Циньюй держалась прямо, но в каждом её движении, в том, как она осторожно ставила ноги, как прижимала руки к груди, чувствовалось напряжение.       Хэй Фэн понял — времени нет.       Он ловко, почти незаметно, выпроводил Хуа Чэна и Се Ляня. Попросил Цюй Лин проводить их к проходу, что вёл в Призрачный Город. В его голосе, ровном и спокойном, не было ни паники, ни спешки — только твёрдая, уверенная забота.       — Господа, — сказал Хэй Фэн, — Цюй Лин проводит вас. Вам нужно отдохнуть. А госпожа… о ней позаботятся.       Се Лянь, заметив напряжение в его глазах, хотел было возразить, но Хуа Чэн, коснувшись его плеча, покачал головой.       Цюй Лин, поклонившись, увела их в глубь павильона. Их фигуры скрылись за поворотом, и только тогда Хэй Фэн позволил себе обернуться к Циньюй.       Она стояла уже не в силах играть роль Ледяной Госпожи, и её лицо было белым, как снег. Губы — синими, а в глазах, в этих янтарных, всегда таких ярких глазах, гас последний огонь.       Она сделала шаг — и ноги подкосились.       Хэй Фэн подхватил её, прежде чем она успела упасть. Её тело было лёгким — слишком лёгким, почти невесомым. Он прижал её к груди, чувствуя, как холод, даже сквозь одежду, проникает в него, и понял — медлить нельзя.       — Прости, госпожа, — сказал Хэй Фэн, и в его голосе, ровном и спокойном, прозвучала та особая, тёплая нотка, которую она слышала так редко.       Купальни встретили их паром и теплом. Горячие ключи, бьющие из самых недр горы,       наполняли воздух густым, влажным маревом, в котором тонули очертания каменных стен и деревянных решёток.       Хэй Фэн опустил Циньюй на каменный край бассейна. Она сидела, не в силах держать спину прямо, и её голова безвольно клонилась к плечу. Волосы, влажные от пара, рассыпались по плечам, прилипали к бледным щекам. Его пальцы двигались с осторожностью, почти невесомо, будто Хэй Фэн касался не человека, а хрупкого лепестка лотоса, готового рассыпаться от неловкого движения.       Сначала мантия. Хэй Фэн снял её, давая ткани соскользнуть с плеч, и отложил в сторону.       — Я сама, — прошептала Циньюй, но в её голосе не было сил. Слова прозвучали как эхо, как тень прежней гордости, что ещё теплилась где-то в глубине угасающего сознания.       — Я знаю, — ответил Хэй Фэн, и в его голосе, в этом коротком, почти невесомом ответе, было столько уверенности и спокойной, непоколебимой заботы, что она, наконец, позволила себе расслабиться. Её пальцы, сжимавшие край каменного бассейна, разжались.       Лис снял с неё верхнее платье — фиолетовое, расшитое серебряными нитями, ныне потускневшее, — оставив лишь тонкое нижнее одеяние из шёлка, что прилипло к телу, обрисовывая острые линии плеч и ключиц. И, не колеблясь ни мгновения, подхватил её на руки.       Бай Циньюй была лёгкой. Слишком лёгкой. Как сухой лист, подхваченный ветром. И от этой пугающей невесомости у Хэй Фэна сжалось сердце.       Он шагнул в горячий источник.       Вода приняла их мягко, обволакивающе, скрывая от мира за завесой пара. Хэй Фэн опустился, погружаясь по грудь, и прижал Циньюй к себе. Её голова легла на его плечо — безвольно, доверчиво, как у смертельно уставшего ребёнка. Руки бессильно свисали в воду, пальцы, с проступившими сквозь кожу ледяными узорами, едва заметно подрагивали. Он чувствовал, как дрожит её тело, как узоры на коже пульсируют в такт слабеющему сердцу, сопротивляясь теплу.       Хэй Фэн закрыл глаза и сосредоточился. Ладони легли на её плечи — поверх тонкого шёлка, что уже промок насквозь и стал почти прозрачным. Пламя, послушное его воле, перетекло в неё, как вода перетекает из одного сосуда в другой. Сначала осторожно. Лис чувствовал, как её лёд, встретившись с его огнём, зашипел, застонал — но не отшатнулся. Не отступил. Он был упрям, этот лёд, — так же упрям, как и его хозяйка.       Тогда Хэй Фэн прижал её крепче. Его руки обвились вокруг неё, притягивая ближе, так что она оказалась прижата к его груди. Он чувствовал биение её сердца — слабое, неровное, как трепет крыльев раненой птицы. Чувствовал, как холод её тела, даже сквозь горячую воду, проникает в него, заставляя его собственное пламя разгораться ярче в ответ.       Узоры на её коже вспыхнули, замерцали — ледяные линии, ветвящиеся, как замёрзшие реки на старинной карте. В их мерцании, в этом безмолвном танце льда и пламени, было что-то древнее. Они боролись, но не уничтожали друг друга — они сплетались, перетекали, искали равновесие. Словно две стихии, веками враждовавшие, вдруг вспомнили, что когда-то были едины.       Но этого было мало.       Хэй Фэн медленно, почти невесомо, провёл рукой по её волосам, отводя мокрые пряди с лица. Его пальцы, ещё хранящие тепло чёрного пламени, коснулись её щеки — холодной, бледной, но такой родной. Он смотрел на неё — на ту, ради которой был готов отдать всё, что имел, и даже то, чего не имел. На ту, чьё имя он носил в сердце, как тайную молитву, не смея произнести вслух.       Его губы коснулись её губ — холодных, как лепестки замёрзшей сливы, и контраст был обжигающим. На мгновение Хэй Фэну показалось, что он прижался к пламени, а не ко льду, — настолько острым было ощущение. Но он не отстранился.       Хэй Фэн закрыл глаза и позволил своему пламени перетечь в неё через это прикосновение. Сначала осторожно, едва ощутимо. Тепло сочилось из его губ, как вода из родника — капля за каплей, — и он чувствовал, как лёд, встречаясь с ним, замирает, колеблется, не зная, отступать или сопротивляться. Её губы под его губами дрогнули — едва заметно, как трепещет крыло бабочки, попавшей в паутину. Он ощутил это движение, и его сердце пропустило удар.       Его рука, до того легко лежавшая на её щеке, скользнула выше — на затылок. Пальцы запутались в мокрых, тяжёлых прядях волос. Хэй Фэн притянул её ближе, и их губы, наконец, сомкнулись в полном, настоящем поцелуе — не осторожном прикосновении, а глубоком, требовательном слиянии.       Его язык коснулся её губ. Он провёл по их холодной, чуть шершавой поверхности, пробуя, уговаривая, умоляя раскрыться. И Циньюй — не сразу, не осознанно, а скорее повинуясь какому-то древнему, телесному инстинкту, что был сильнее боли и слабости, — позволила. Её губы дрогнули, разомкнулись, и его язык скользнул внутрь.       Её дыхание, сначала слабое, едва различимое, стало глубже, ровнее. Хэй Фэн чувствовал, как её грудь прижимается к его груди, как сквозь мокрую, тонкую ткань нижнего платья, бьётся её сердце. Каждый удар этого сердца отдавался в нём, и он подстраивал под него ритм своего пламени, вливая тепло в такт её пульсу.       А потом Циньюй ответила. Сначала робко, почти неосознанно — её язык, коснулся его языка. Прикосновение было лёгким, но Хэй Фэн почувствовал его всем своим существом. Оно отозвалось в нём вспышкой — не жара, а чего-то более глубокого, более тёмного, того, что он так долго подавлял.       Он углубил поцелуй. Его язык двигался теперь увереннее, сплетаясь с её языком в медленном, тягучем танце. Хэй Фэн чувствовал, как холод постепенно уступает место теплу — не его, а её собственному, пробуждающемуся изнутри. Вкус зимы на её губах начал таять, сменяясь чем-то иным — едва уловимым, но живым. Вкусом самой Циньюй, той, что он так хорошо знал.       Узоры на её коже, которые только что пульсировали холодной, враждебной болью, начали бледнеть. Сначала самые мелкие, на запястьях и предплечьях, — они истаяли, как иней под первыми лучами солнца. Затем более глубокие, на плечах и шее, — они поблёкли, стали едва заметными, как старые шрамы. И лишь те, что прятались у самого сердца, всё ещё мерцали, но и они теряли свою остроту, свою разрушительную силу.       Циньюй вздохнула — глубоко, полно, и в этом вздохе было что-то от пробуждения. Её руки, до того безвольно висевшие в воде, шевельнулись. Пальцы, холодные и тонкие, легли на его плечи — сначала неуверенно, словно она сама не понимала, что делает, а затем сжались, вцепились в ткань его одежды. Бай Циньюй притянула его ближе, и поцелуй стал жарче, отчаяннее.       Хэй Фэн чувствовал, как его собственные силы утекают, как тьма внутри истончается, уступая место усталости.       А потом Бай Циньюй медленно, нехотя, отстранилась, словно пробуждаясь от долгого, тяжёлого сна. Её губы, ещё хранящие его тепло, приоткрылись, и она втянула воздух — глубоко, жадно, как утопающий, вынырнувший на поверхность. Её глаза, янтарные, всё ещё затуманенные, встретились с его глазами.       — Хэй Фэн… — прошептала она, и в её голосе, в этом коротком, почти невесомом звуке, было столько всего, что у него перехватило дыхание.       Он прижал её крепче. Узоры на её коже исчезли. И Лис смог наконец облегченно выдохнуть.       Циньюй закрыла глаза и прижалась головой к его плечу. Она чувствовала, как его рука обнимает её за талию, прижимая к себе, не давая соскользнуть в воду. Его дыхание, ровное и спокойное, касалось её виска, и в этом размеренном ритме было что-то успокаивающее, почти гипнотическое.       Она позволила себе расслабиться.       Хэй Фэн чувствовал, как напряжение уходит из её тела, как холод отступает, уступая место теплу. Его пальцы мягко скользили по её плечу, и в этом прикосновении, в этой краткой, почти невесомой ласке, было столько нежности, сколько он никогда не проявлял на людях.       — Хэй Фэн… — прошептала Циньюй.       — Ты в порядке? — спросил Хэй Фэн наконец, и в его голосе, тихом и мягком, прозвучала тревога.       Циньюй немного отстранилась. Вода плеснула, потревоженная движением. Она подняла на него взгляд, и Хэй Фэн увидел: в её глазах, ещё мгновение назад таких усталых и пустых, снова загорелись искорки. Те самые, лисьи, которые он знал так хорошо, что мог бы узнать из тысячи. Хитрые, живые, опасные. Искры, что обещали неприятности — или приключения, что для лисы было одним и тем же.       Лисица приблизилась к его лицу — медленно, плавно, как змея, гипнотизирующая жертву. Её дыхание, тёплое и пахнущее талой водой, коснулось его губ. И прежде чем Хэй Фэн успел понять, что происходит, прежде чем успел отстраниться или, наоборот, притянуть ближе, она поцеловала его в уголок губ, легко, почти невесомо. Её губы, всё ещё прохладные, но уже не ледяные, скользнули по его коже — от уголка рта к щеке, оставляя за собой влажный, едва ощутимый след. А потом, задержавшись на мгновение у его уха, Циньюй выдохнула — тихо, интимно, так, что у него по спине пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом:       — Всё благодаря тебе.       В её голосе, несмотря на лёгкость, слышалась искренняя благодарность.       В других обстоятельствах Хэй Фэн не раздумывая принял бы правила её игры. Он ответил бы более пылким поцелуем, обнял бы крепче, позволил бы себе на миг забыть, кто они друг другу. Но сейчас он не поддался. Рука, всё ещё лежащая на её талии, чуть сжалась — не требовательно, а скорее в попытке удержать самого себя, не дать себе сорваться.       — Беспечная, — сказал Хэй Фэн, и его голос, обычно такой ровный и спокойный, был глухим, сдавленным, будто слова вырывались сквозь боль. — Безрассудная. Самоуверенная.       Каждое слово падало тяжело, как камень в воду, и расходилось кругами в тишине купальни.       — Отправилась на гору без меня, без охраны, без… — Хэй Фэн запнулся, не в силах закончить. Потому что то, что он хотел сказать, было слишком страшным, чтобы произносить вслух.       — Хэй Фэн… — начала Циньюй, но он перебил.       — Я расскажу Лю Сину, — продолжил Хэй Фэн, и его голос, только что дрожавший от невысказанной боли, обрёл напускную строгость. — Пусть знает, как ты умеешь рисковать собой. Пусть потом изводит тебя своими нескончаемыми поучениями. Быть может, хоть это вложит в тебя толику осторожности.       Чёрный лис говорил это, глядя куда-то поверх её плеча, в клубящийся пар, но в уголках его губ, в том, как они чуть заметно дрогнули, пряталась тёплая, едва уловимая улыбка. Ворчал Хэй Фэн так, как ворчат над теми, кем дорожат слишком сильно, чтобы смотреть на их безумства спокойно.       — Ох, — выдохнула Циньюй, и в её голосе, несмотря на усталость, прозвучала та самая лисья насмешка. — Только вы двое так спокойно можете меня отчитывать.       Лисица покачала головой, и в этом жесте, в этой короткой, почти незаметной усталости, было столько всего, что слова казались лишними. Усталость веков. Благодарность, не облечённая в слова. Признание того, что без них — без него, без Лю Сина, без этих двоих, что имели смелость говорить ей правду в лицо, — она, возможно, давно бы уже потеряла себя.       — Что бы я без вас делала? — добавила Циньюй тихо.       Хэй Фэн замолчал. Его руки, лежащие на её талии под водой, чуть сжались — не требовательно, а скорее в попытке удержать самого себя, не дать себе снова сорваться в ту бездну чувств, что грозила поглотить его мгновение назад.       — Ты могла умереть, — произнёс лис наконец, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно, словно доносился из-под толщи воды. — Там, на горе. В том зале. Ты могла умереть, и я бы даже не узнал. Светлячок нашёл бы только лёд.       Каждое слово падало тяжело, как камень в тихую воду, и расходилось кругами боли в его собственном сердце.       Циньюй смотрела на него, и в её груди разливалось странное, щемящее чувство — то самое, что она испытывала так редко и чего всегда боялась. Чувство вины. Не за то, что пошла на гору — это был её долг. А за то, что заставила его пережить этот ужас. Ужас ожидания. Ужас неизвестности.       Лисица не знала, что ответить. Не знала, как утешить того, кто всегда был для неё опорой, но никогда не просил ничего взамен. Того, кто никогда не жаловался, не требовал, не показывал своих ран. Того, кто просто был рядом — всегда, сколько она себя помнила. Тень за её спиной. Меч у её ног. Сердце, бьющееся в такт её собственному.       Бай Циньюй протянула руку и положила ладонь на его затылок. Её пальцы, ещё прохладные, запутались в его чёрных, жёстких волосах — влажных от пара, тяжёлых, пахнущих травами горячих источников. Она притянула его ближе, не позволяя отстраниться, не позволяя снова надеть ту маску непроницаемости, за которой он так привык прятаться. Её ладонь скользнула ниже, к основанию шеи, и замерла там, чувствуя под пальцами биение его пульса — частое, сбивчивое, выдающее бурю, что бушевала внутри.       — Я здесь, — сказала Циньюй, и в её голосе, тихом и мягком, прозвучало обещание. — Я жива. И я… я не уйду.       Хэй Фэн замер. Он смотрел на неё, и в этом взгляде читалось облегчение, гнев, и та невысказанная, отчаянная мольба, которую он никогда не позволил бы себе произнести вслух: не оставляй меня. Не уходи туда, куда я не смогу за тобой последовать. Не заставляй меня снова ждать, не зная, вернёшься ли ты.       Затем, медленно, словно преодолевая невидимую преграду, Хэй Фэн отстранился. Его руки чуть ослабили хватку. А лицо вновь обрело привычную непроницаемость — ту самую маску, за которой Бай Циньюй привыкла видеть верного стража, но не того, кто только что сжимал её в объятиях, кто целовал её с отчаянием утопающего.       Хэй Фэн помог ей выбраться из источника. Он поднялся первым — вода схлынула с его плеч, с тёмной ткани одежд, что облепила сильное, жилистое тело, — и протянул ей руку. Его ладонь, широкая и тёплая, легла в её ладонь, и он потянул её вверх — осторожно, но уверенно, зная, что у неё едва хватит сил стоять самостоятельно. Циньюй поднялась, и вода, потревоженная движением, плеснула о каменные края бассейна, рассыпаясь брызгами, что заискрились в свете масляных светильников.       Движения его были неторопливыми, но уверенными, без тени неловкости — в них чувствовалась та особая, молчаливая забота, которую Хэй Фэн дарил ей на протяжении многих лет. Он не смотрел на неё прямо — давал ей возможность сохранить остатки гордости, не показывать, насколько она слаба. Но его руки, поддерживающие её под локоть, его плечо, подставленное, чтобы она могла опереться, говорили громче любых слов.       Капли скользили по бледной коже лисицы, по изгибу шеи, по ключицам, оставляя за собой влажные, поблёскивающие дорожки. Волосы, отяжелевшие от влаги, струились по спине, прилипали к плечам, и в их мокрых прядях запутались крошечные капельки, сверкающие, как алмазная пыль. От неё поднимался пар — лёгкий, едва заметный, словно сама её суть, ещё недавно такая ледяная, теперь согревалась изнутри.       Бай Циньюй ступила на каменный пол босыми ногами, и холод камня обжёг ступни. Лисица вздрогнула, и Хэй Фэн, заметив это, мягко, но настойчиво подвёл её к низкой деревянной скамье у края бассейна — той, на которую опускаются после долгого омовения, чтобы перевести дух. Циньюй села, не протестуя.       Хэй Фэн опустился рядом с ней — свои одежды он уже высушил. Руки лиса потянулись к завязкам её нижнего платья — тонкого шёлка, что промок насквозь и облепил тело, став почти прозрачным, отяжелевшим от влаги. Его пальцы двигались с осторожностью, почти невесомо. Они коснулись тонкой ткани на её плече и замерли на мгновение, будто спрашивая позволения.       Циньюй не сказала ничего. Лишь чуть наклонила голову вперёд, открывая ему доступ к завязкам.       И тогда, с бережной нежностью, лис помог снять промокшую, отяжелевшую одежду.       Ткань, освобождённая от завязок, соскользнула с её плеч, обнажая бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Хэй Фэн замер. Его взгляд, помимо воли, скользнул по изгибу её шеи, по ключицам, по плечам — округлым, но беззащитным в своей обнажённости, по линии груди, что мягко вздымалась и опускалась в такт её дыханию. Хэй Фэн боялся, что на коже вновь проступят те самые ледяные узоры, что терзали её плоть. Но её кожа, хоть и бледная, была чиста. Лишь лёгкий румянец, подаренный теплом источника, окрашивал плечи, спину, щёки. Ни одной морозной трещины. Ни одного ледяного узора. Только живая, тёплая, дышащая плоть, по которой ещё пробегали редкие капли воды, скатываясь вниз, к пояснице, и исчезая под тканью, что ещё прикрывала бёдра.       Он выдохнул — беззвучно, но так глубоко, словно всё это время не дышал вовсе.       Хэй Фэн протянул ей мягкую ткань для омовения, расшитую по краю серебряными цветами сливы. А следом — шёлковое одеяние с длинными, широкими рукавами и серебряной вышивкой по вороту. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, когда Циньюй взяла вещи. Его руки оказались удивительно нежными… и едва заметно дрожали.       — Бай Циньюй… — его голос сорвался на шёпот, едва различимый в тишине купальни, нарушаемой лишь мерным плеском воды в источниках.       Хэй Фэн звал её по имени редко. Слишком редко. «Госпожа», «хозяйка», «моя госпожа» — эти обращения были его бронёй, его границей, его способом держать дистанцию, которую сам никогда не нарушал. Но имя Хэй Фэн произносил лишь в минуты, когда маски спадали. Когда не оставалось ни «госпожи», ни «стража», а были только он и она.       И каждый раз, когда это случалось, она знала: он предельно серьёзен.       — Чтобы ты ни говорила, — продолжил лис, и его голос, хоть и звучал ровно, был полон той решимости, что граничит с одержимостью, — одну на Сюэфэн я тебя больше не отпущу.       Циньюй не стала возражать, не стала отшучиваться, как делала это всегда, пытаясь скрыть смущение или неловкость. Лисица лишь приняла его слова, ощутив в них ту глубину отчаяния, что скрывалась за внешней невозмутимостью. Только сейчас она поняла, как сильно заставила его волноваться. Сильнее, чем могла себе представить. Сильнее, чем он позволял себе показать.       Лисица опустила взгляд на свои руки, всё ещё сжимающие ткань для омовения. Пальцы чуть дрожали — то ли от холода, то ли от слабости. Циньюй начала медленно, неловко вытирать плечи, шею, руки, и каждое движение давалось с трудом — тело всё ещё помнило боль, всё ещё не верило, что опасность миновала.       Хэй Фэн, видя это, молча взял ткань из её рук. Она не сопротивлялась. Он промокнул влагу с её плеч, с шеи, с рук — бережно, почти благоговейно, словно касался не женщины, а святыни. Затем помог ей облачиться в сухое одеяние — шёлк скользнул по коже, прохладный и гладкий, укрывая её от холода, что уже пробирался сквозь стены купальни.       Наконец, когда тишина стала почти невыносимой, Хэй Фэн нарушил её.       — Что случилось? — спросил он, и голос его, хоть и ровный, прозвучал с той требовательной ноткой, что не допускала уклончивых ответов. — Это был тот самый? Что он хотел?       Циньюй подняла на него взгляд. Она помолчала, собираясь с мыслями, а затем заговорила — медленно, словно каждое слово приходилось выталкивать сквозь толщу льда:       — Это был он. Тот самый. Который приходил в Павильон. Который знал про жемчужину. Который…       — Который навёл на Хуа Чэна, — закончил за неё Хэй Фэн, и в его голосе была уверенность, которую не поколебать.       — Да, — кивнула Циньюй. — И теперь он получил то, что хотел.       Она рассказала ему всё. Не подробно — слишком устала для подробностей, — но достаточно, чтобы он понял. О том, как существо в теле ложного Ли Яо заманило её в ловушку, притворившись умирающим. О том, как оно требовало частицу её силы, угрожая городу. О том, как она отдалаэту частичку. О том, как исчез, едва он получил своё, оставив после себя лишь сморщенную, безжизненную куклу.       Хэй Фэн слушал, и его лицо темнело с каждым её словом. Тени сгущались в глазах, на скулах, в уголках губ, сжатых в тонкую, напряжённую линию. Он не перебивал — лишь пальцы его, лежащие на колене, медленно сжимались в кулак, да желваки ходили под кожей, выдавая бурю, что клокотала внутри.       — Значит, он знал, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, словно доносился из-под земли. — Знал, что ты будешь ослаблена.       — Он знал всё, — согласилась Циньюй. — Вопрос в том — зачем ему эти духи? И для чего ему частица моей силы? Он не сможет управлять ими без меня. Ледяные духи Сюэфэн не подчиняются чужой воле. Они признают лишь кровь этой горы. Лишь мой род.       Бай Циньюй умолкла — и в наступившей тишине, нарушаемой лишь их дыханием да глухим, далёким плеском воды в источниках, повисла тяжесть. Нечто несказанное, не обретшее слов, но оттого ещё более явственное. Тень догадки, что скользила на грани сознания, не желая облекаться в плоть.       Хэй Фэн не спешил нарушить молчание. В тёмной глубине его глаз мелькнула тень — то ли прозрение, то ли зарождающееся понимание, — но он сдержал её, не позволяя вырваться наружу. Мысли его текли неторопливо, как воды подземной реки: он собирал воедино разрозненные нити — безликий незнакомец, чёрные лисы, техника запечатывания льда, ловушка на горе, — пытался связать их в узор, что всё ещё ускользал, не желая складываться в цельное полотно.       Наконец он нарушил молчание.       — Ты ведь заметила, — произнёс Хэй Фэн, и в ровном, сдержанном голосе его прозвучала едва уловимая напряжённая нота, — чёрные лисы воспользовались техникой запечатывания льда. Той самой, что восходит к Небесам.       Циньюй замерла. Её пальцы, теребившие край шёлкового одеяния, застыли, сжав ткань.       — Да, — сказала она, и в её голосе прозвучало напряжение. — И что с того?       — Вопрос: кто дал им её? — продолжил Хэй Фэн, и его голос стал тише, почти шёпотом, словно он боялся, что стены имеют уши. — Почему это так удачно совпало с тем, что тебя вызволили? Лисы могли попытаться связаться с тобой и раньше. У них были века. Но действовать начали лишь недавно. Это… странно.       Он помолчал, давая ей время осознать, позволяя словам осесть в тишине, как инею на холодном стекле.       — Всё это — не случайность, — добавил он. — Слишком много совпадений. Слишком удобно. Слишком… выверено.       Циньюй слушала, и в её голове, усталой, начинали складываться новые детали той самой мозаики, которую она пыталась собрать с того самого дня в Павильоне. Осколки, разбросанные во времени и пространстве, вдруг начинали находить друг друга, складываясь в пугающий узор.       — Как ты понял, что они использовали ту технику? — спросила лисица, и в её голосе прозвучало любопытство, смешанное с тревогой.       Хэй Фэн посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В его глазах, тёмных и глубоких, отражался свет масляных светильников, и в этом отражении ей почудилось что-то древнее, знающее. Потом он ответил, и его голос был тих, но твёрд:       — Если бы всё дело было только в той клетке, ты бы не была так слаба. Продержалась бы дольше. Ты же помнишь тот раз, когда у тебя на горе тоже появились узоры? Но тогда ты не теряла сознание и не замерзала.       Циньюй вспомнила. Это было давно, много лет назад — возможно, столетия, она уже не считала, — когда она только начинала осваивать Сюэфэн, приручать её дикий, необузданный лёд. Тогда, после долгой, изнурительной битвы с ледяными духами, на её коже проступили узоры. Почти как в детстве, когда учителя отправляли её отдыхать, завидев первые серебристые линии.       — Тогда узоры были другими, — сказала она, и в её голосе прозвучало понимание, горькое, как полынь. — Они не причиняли боли.       — А сейчас причиняли, — кивнул Хэй Фэн. — Потому что что-то напрочь подавило твою силу, госпожа. Не просто ослабило — выпило, выжгло, оставив пустоту. А после, когда ты пошла на Сюэфэн, сила вернулась. Гора признала свою хозяйку и влила в тебя всё, что могла. Но для ослабленного тела… — он запнулся, и в его голосе прозвучала та самая, сдавленная боль, которую она слышала так редко, — тела без жемчужины… такое перенести сложнее. Гора дала тебе силу, но не дала сосуда, способного её удержать. И лёд начал пожирать тебя изнутри.       Они замолчали. Каждый думал о своём, но мысли их сходились в одной точке. Кто-то, кто знал их слабые места, кто умел ждать веками, кто просчитывал ходы на много шагов вперёд.       — Техника запечатывания льда, — сказала Циньюй, и в её голосе прозвучала сталь, та самая, что возвращалась к ней вместе с теплом. — Она принадлежит Небесам. Восходит к древним трактатам, что хранятся в небесных чертогах. Значит, у чёрных лис есть связи на Небесах.       Она замолчала, и в наступившей тишине повисла недосказанная мысль — тяжёлая, как грозовая туча.       Хэй Фэн не ответил сразу. Но в его глазах, в этой тёмной, бездонной глубине, мелькнуло что-то, что подтверждало её догадку. Он смотрел на неё, и в этом взгляде читалось знание, которым он не спешил делиться.             — Слишком непохоже на тех, кто презирает Небеса, — наконец произнёс Хэй Фэн, и голос его был тих, почти задумчив. — Чёрные лисы всегда держались особняком. Они не ищут союзов ни с демонами, ни с небожителями. Их гордость — их проклятие. Чтобы они пошли на сговор с кем-то извне… — лис покачал головой. — Это возможно лишь в одном случае: если им предложили нечто, от чего они не могли отказаться. Или если ими управляют, сами того не ведая.       Он помолчал, и его взгляд стал острее, пронзительнее.       — Может ли статься, что они в сговоре с тем существом? С тем, что приходило к тебе?       Циньюй почувствовала, как по спине пробежал холодок — на этот раз не от льда, а от осознания. Она вспомнила тот вечер в Павильоне, вспомнила голос, вспомнила его слова о жемчужине, о её уязвимости, о том, как «вовремя» появились чёрные лисы.       — А чёрные лисы… получили эту технику от него? — продолжила она вслух, и голос её дрогнул. — Значит, у него есть связи на Небесах? Или… он сам с Небес…       Мысль оборвалась, не желая облекаться в слова. Слишком чудовищной она была. Слишком многое объясняла — и слишком многое ставила под вопрос.       — Но Небеса уже давно прекратили охоту на лисиц, — прошептала Циньюй наконец. — С чего бы им теперь охотится на них? И обмен… обмен на что? На информацию? На то, чтобы заманить меня в ловушку? На что-то, что от нас ускользает?       — Возможно, — ответил Хэй Фэн, и в его голосе прозвучала та особая, мрачная уверенность, что была его сутью. — Или… он просто использовал их. Как использовал тебя. Как использует всех.       Его слова упали в тишину, как камни в бездонный колодец, и эхо их ещё долго звучало в её сознании.       Циньюй сжала кулаки, и её пальцы, ещё слабые, ещё хранящие память о ледяных узорах, побелели от напряжения. Ткань шёлкового одеяния смялась под её хваткой.       — Зачем ему это? — спросила она, и в её голосе прозвучала не просто ярость. Отчаяние. То самое, которое она не позволяла себе чувствовать все эти века, пряча его за льдом, за властностью, за маской Ледяной Госпожи. — Зачем ему духи? Зачем ему моя сила? Зачем всё это?       Она подняла на него взгляд, и в её янтарных глазах, в самой их глубине, плескалась та самая боль, которую Бай Циньюй так долго скрывала. Боль от того, что её, ту, что привыкла повелевать льдом, превратили в пешку. Боль от того, что кто-то играл её судьбой, её городом, её людьми, а она даже не знала имени врага.       Хэй Фэн посмотрел на неё долгим взглядом. Он протянул руку и накрыл её сжатые кулаки своей ладонью — тёплой, живой, надёжной.       — Не знаю, госпожа, — ответил Хэй Фэн, и голос его был тих, но твёрд, как скала, что выдерживает любые бури. — Но я узнаю.       Циньюй смотрела на него — на его лицо, всё ещё хранящее следы тревоги, но уже обретшее прежнюю непреклонность, на его глаза, в которых горело пламя чёрного лиса, на его руку, что укрывала её пальцы, как щит укрывает воина. И в её груди разливалось странное, щемящее чувство — тёплое, почти забытое.       — Спасибо, Хэй Фэн, — прошептала она, и в её голосе, усталом и слабом, прозвучала искренность, которую она редко позволяла себе показывать.       Тишина, повисшая после их разговора, была не тяжёлой, но какой-то странно-прозрачной, будто воздух в купальнях напитался не только паром, но и теми невысказанными словами, что так и не сорвались с губ.       Хэй Фэн помедлил. В его глазах, в этой тёмной глубине, мелькнуло что-то — нерешительность, которую он редко себе позволял. Словно он стоял на краю обрыва и не знал, стоит ли делать шаг. Потом, собравшись с духом, он тихо спросил:       — Могу ли я задать один вопрос?       — Спрашивай, — произнесла Циньюй, не глядя на него.       Пальцы её, всё ещё слабые, но уже более послушные, поднялись к волосам и сняли с них серебряную бабочку — ту самую, что когда-то была одной из бабочек Хуа Чэна, а теперь стала изящным украшением, застывшим в её причёске. Она бесцельно вертела её в пальцах, и свет масляных ламп, отражаясь от гладкого металла, бросал на стены причудливые, танцующие тени. Бабочка казалась живой — вот-вот вспорхнёт и улетит, — но оставалась в её руках, послушная, застывшая, как напоминание о чём-то, что она сама ещё не до конца осознала.       — Ты думаешь, Хуа Чэн отдаст тебе жемчужину? — спросил Хэй Фэн, и в его голосе прозвучала непривычная осторожность. — Просто так? После всего, что случилось и то что о тебе знает?       Циньюй задумалась. И вдруг, с той внезапной, почти пугающей ясностью, что приходит только в минуты полного опустошения, когда не остаётся сил на самообман, она поняла: она не знает ответа.       Прежде Циньюй просчитала бы сотни исходов, предвосхитила бы тысячу ходов. Взвесила бы каждое слово, каждый жест, каждый намёк. Обратила бы эту встречу в тонкую партию — в изощрённую игру, где всякое движение выверено до последней черты, словно на доске для вэйци, где ни один камень не ставится без расчёта. Она была лисой. Она была Ледяной Госпожой. Она не имела права на незнание.       А сейчас…       — Хуа Чэн сказал, что отдаст, — ответила Циньюй, и в её голосе, вместо привычной стальной уверенности, прозвучало что-то другое. То, чему она сама не могла подобрать названия. — Что подумает об этом. Что…       — Что? — Хэй Фэн смотрел на неё, и в его взгляде было удивление. Чистое, неподдельное удивление человека, который никогда не видел свою госпожу в таком состоянии. Он знал её веками — решительную, расчётливую, никогда не оставляющую места сомнениям. А сейчас перед ним сидела женщина, которая не могла закончить фразу. — Ты ему веришь? Просто… веришь?       Циньюй замерла. Её пальцы, теребившие бабочку, остановились. Серебряные крылья застыли, поймав свет фонарика, и на стене замерла тень — причудливая, изломанная, как её собственные мысли.       Она поверила.       Она, Бай Циньюй, Ледяная Госпожа, Хозяйка Снежного Города, женщина, пережившая предательство, потерю клана, века одиночества, — она верила Князю демонов. Тому, чьё имя заставляло трепетать миры. Тому, кто владел её жемчужиной — её сердцем, её силой, её целостностью — и не использовал её. Тому, кто мог бы сломать её одной мыслью, но не стал.       Потому что он, этот Собиратель цветов под кровавым дождём, смотрел на неё так, как никто не смотрел все эти восемьсот лет. До боли знакомый взгляд.       Циньюй не могла понять, почему от этого взгляда у неё сжимается сердце. Но где-то глубоко, под слоем льда и вековой усталости, жило чувство, что она знает его. Знала всегда. И он знал её.       Внутренний голос, холодный и расчётливый, попытался взять верх. «Ну как можно так просто довериться? Хуа Чэн явно что-то задумал. Он предложит что-то взамен. Потребует чего-то. Нужно быть готовой ко всему. Нужно просчитать. Нужно…»       Бай Циньюй не смогла продолжить мысль, потому что в глубине души, там, где жила та самая, отчаянная, почти детская надежда, Циньюй знала: он отдаст. Просто так. Потому что… потому что он обещал. И потому что она, глупая, старая лиса, хотела верить. Впервые за долгие века — просто верить, не просчитывая, не ожидая подвоха, не готовясь к удару в спину.       — Можно ещё один вопрос? — голос Хэй Фэна вырвал её из раздумий, как резкий порыв ветра вырывает лист из замёрзшей лужи.       Циньюй подняла на него взгляд, и в её янтарных глазах, всё ещё хранящих отблески усталости, мелькнуло любопытство — слабое, но живое.       — Госпожа вы… — Хэй Фэн запнулся, собираясь с духом, и в этой паузе, короткой, но такой значительной, было что-то, что Бай циньюй невольно напряглась. Он смотрел на неё так, словно готовился произнести приговор. — Вы что… привязались к этим двоим?       Слова ударили её, точно ледяной ветер в лицо. Она открыла рот, чтобы возразить, чтобы рассмеяться, чтобы отмахнуться привычным «что за глупости», — и не смогла. Слова застряли в горле, как рыбья кость, и она лишь смотрела на него, чувствуя, как краска — предательская, невозможная для Ледяной Госпожи краска — заливает щёки.       — И должен ли я напомнить, — продолжил Хэй Фэн, и его голос стал тише, почти шёпотом, словно он боялся, что стены услышат, — о том спасительном поцелуе для Его Высочества? Даже для своей выгоды ты бы никогда в жизни не притронулась «так» к небожителю. А тут…       Он не договорил. Не нужно было.       Циньюй почувствовала, как жар приливает к лицу, к шее, к самым кончикам ушей. Она, Ледяная Госпожа, хозяйка Снежного Города, женщина, что замораживала врагов одним взглядом, сейчас сидела перед своим верным стражем и чувствовала себя не иначе как юной девицей, застигнутой на месте проступка. Той самой Линшуан, что когда-то краснела от взгляда старших и прятала лицо в рукавах.       — Времени мало было, — попыталась оправдаться Циньюй, и в её голосе, вместо привычной стальной уверенности, прозвучало что-то совсем другое. Сбивчивое, торопливое, почти жалкое. — Вот и сделала… что сделала.       Циньюй замолчала, понимая, как нелепо звучит. А потом, собрав остатки гордости, выпалила — уже громче, почти с вызовом:       — И вообще, мне надо завоевать доверие. То, что я так веду себя с ними, ничего не значит. Лишь мой способ получить желаемое. Раз ты подумал, что я якобы привязалась к ним, — значит, я хорошо выполняю свой план.       Она говорила это, глядя куда-то поверх его плеча, в клубящийся пар, и голос её становился всё более напористым, почти агрессивным. Так защищаются те, кто чувствует, что их ложь вот-вот раскроют.       — Да и вообще, этот Хуа Чэн сам странный в своей одержимости этим глупым принцем. Не знаю, за что и почему тот так прилип к Се Ляню, но оставь я его умирать, этот демон бы уже убил меня. Пришлось спасать. Чистый расчёт, не более.       Бай Циньюй произнесла это — и замолчала. Потому что даже сама себе не верила.       Слова повисли в воздухе, пустые и ломкие, как осенние листья. Циньюй заметно притихла. Её пальцы, нервно теребившие серебряную бабочку, замерли, и в этом застывшем жесте было столько напряжения, что Хэй Фэн, заметив это, понял: он задел что-то очень личное. То, что она прятала даже от себя самой.       Хэй Фэн знал её достаточно долго, чтобы видеть: она запуталась. Бай Циньюй, всегда такая уверенная, всегда знающая, что делать, сейчас блуждала в потёмках собственных чувств.       Бай Циньюй попыталась взять себя в руки. Попыталась вернуть ту самую ледяную маску, за которой так удобно прятаться. Она выпрямила спину, расправила плечи, подняла подбородок — каждое движение было выверенным, знакомым, отработанным веками. Её лицо обрело привычную непроницаемость, а в глазах, ещё мгновение назад таких растерянных, снова зажёгся холодный, ледяной огонь.       — Хватит, — сказала лисица, и голос её прозвучал ровно, почти безжизненно. — Ты задал свои вопросы. Я ответила. Тема закрыта.       Она попыталась строго, почти сурово пресечь его попытки докопаться до сути. Но в самой глубине её янтарных глаз, если знать, куда смотреть, ещё теплилось то, что она так старательно прятала. Смятение. Уязвимость. И та самая, отчаянная надежда, которую Циньюй не позволяла себе чувствовать.       Хэй Фэн склонил голову — коротко, почтительно, как делал всегда.       — Как прикажете, госпожа.       Циньюй уже готова была отпустить его, позволить тишине вновь окутать купальни, но что-то — то ли напряжение последних часов, то ли странная, звенящая откровенность, повисшая между ними, — заставило её заговорить вновь.       — Кстати, — сказала Циньюй, и её голос снова стал ровным, командным, — мне показалось, или ты знаком с Сюнь Мином?       Вопрос повис в воздухе, и Хэй Фэн на мгновение замер. В глазах мелькнула тень того, кем он был когда-то, и кем больше никогда не станет.       — Да, госпожа, — ответил он. — Мы знаем друг друга. Давно. Ещё до… до того, как я покинул клан.       Циньюй не перебивала.       — Он был моим другом, — продолжил Хэй Фэн, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины, из тех мест, куда не заглядывал годами. — Или я так думал. Он был сильным, талантливым, любимцем старейшин. А я… я был слабым. Как ты знаешь, родился со сломанными духовными жилами. Для клана, где сила была всем, я был… обузой.       Хэй Фэн замолчал, и в этой паузе, тяжёлой и вязкой, повисло всё то, о чём он не говорил веками.       — Когда меня вышвырнули, он стоял в первых рядах. — Голос его стал глуше, словно доносился из-под толщи воды. — И смотрел, как меня уводят умирать. Не заступился. Не сказал ни слова. Просто… смотрел.       Циньюй знала эту боль. Знала, каково это — быть преданным тем, кому доверял. Знала, каково это — стоять на краю пропасти и смотреть, как те, кто должен был поддержать, отворачиваются.       — Ты не рассказывал мне об этом, — тихо сказала она. Это был не упрёк — скорее, вопрос, который она не решалась задать вслух: почему? Почему он молчал все эти годы?       Хэй Фэн опустил взгляд. В глазах мелькнула тень неловкости. Он не привык говорить о себе. Не привык быть тем, кого жалеют. Или понимают.       — Просто не хотел быть обузой для тебя, — ответил он. — У тебя и без того хватало забот. Ты помогла восстановить мои жилы, дала мне цель, дом. А моё прошлое… оно не должно тебя отвлекать. Не должно быть твоим бременем.       Бай Циньюй смотрела на него, и в её груди разливалось странное, щемящее чувство — то самое, что она испытывала так редко и чего всегда боялась. Нежность, смешанная с горечью. Понимание, что он нёс эту ношу в одиночку все эти годы, не смея обременить ею её.       — Ты никогда не был обузой, Хэй Фэн, — сказала Бай Циньюй, и в её голосе, впервые за эту долгую, страшную ночь, прозвучало тепло. Настоящее, живое, не скованное льдом. — Никогда. Запомни это.       Хэй Фэн поднял на неё взгляд, и в глазах мелькнуло удивление — чистое, неподдельное, — а за ним благодарность. Та, что не требует слов. Он ничего не ответил. Лишь едва заметно кивнул, принимая её слова.       — Может, он изменился? — спросила Циньюй, возвращаясь к прежней теме. В её голосе не было надежды — скорее, осторожное любопытство, та самая лисья хитринка, что всегда искала лазейку даже в самых безнадёжных обстоятельствах. — Сюнь Мин. Люди меняются, Хэй Фэн. Лисы — тоже. Ты изменился. Я изменилась. Может, и он…       — Или просто научился лучше прятаться, — сказал Хэй Фэн, и в его голосе не было горечи. Только усталость. Усталость от того, что приходится помнить. — Время меняет всех, госпожа. Но не всех — в лучшую сторону.       Он произнёс это так, словно ставил точку. И Циньюй поняла: эта тема закрыта. Не потому, что он не доверял ей, а потому, что слишком глубоки были раны, чтобы бередить их сейчас, когда впереди ждали куда более насущные заботы.       Хэй Фэн замолчал, собираясь с мыслями, и когда заговорил вновь, голос его упал до шёпота, едва слышного в тишине купальни:       — Однако сейчас речь не о нём. Госпожа, всё происходящее не может быть случайным. Чёрные лисы в последние месяцы заметно оживились… и за этим, несомненно, кроется нечто большее.       Переход был резким, почти грубым, но Циньюй не стала его упрекать. Она понимала: он дал ей ровно столько, сколько мог, и теперь уводил разговор в сторону, чтобы не обнажать душу дальше. И она приняла это.       — Ты хочешь сказать…       — Я хочу сказать, что кто-то ведёт их, — перебил Хэй Фэн, и в голосе его прозвучала стальная уверенность. — Некто, кто передал им техники небесных охотников. Некто, кому ведомо о вас, о жемчужине, о горе. Тот, кто избрал этот час и подтолкнул их к действию. Он умолк — всего на краткое мгновение, но пауза эта натянулась, как тетива лука, и Циньюй невольно затаила дыхание.       — Чёрные лисы презирают Небеса, — продолжил он, и слова его ложились тяжело, словно удары клинка. — Они не стали бы по своей воле прибегать к чуждому искусству. Значит, их вынудили… или одарили им взамен. За сведения. За услугу. За…       — За меня, — спокойно завершила Циньюй. Голос её был ровен, лишён страха — в нём звучала лишь холодная, прозрачная ясность. — Они получили это в обмен на меня.       — Быть может, — кивнул Хэй Фэн. — Или за возможность заманить вас в ловушку. Или… — он на мгновение запнулся, и в тёмной глубине его взгляда мелькнуло нечто невыразимое, — или они сами лишь фигуры в чужой расстановке. Как и мы.       Они замолчали. Каждый погрузился в собственные мысли, но все они сходились в одной точке: где-то в тени скрывался некто, ведущий с ними опасную игру — терпеливый, знающий их слабости и умеющий ждать, пока все ходы сложатся в нужный узор.       — Мне нужно выяснить, — произнёс наконец Хэй Фэн, и в голосе его вновь зазвенела решимость, — кто был тот лис, что предупредил дозорных. Откуда он явился. Чьей воле служит. И что на самом деле замышляют чёрные лисы.       — И как ты намерен это сделать? — спросила Циньюй, и в её голосе, помимо любопытства, прозвучало беспокойство. Она знала: его пути редко бывали безопасными.       — Найду, — ответил он. В этом коротком слове звучала такая уверенность, что она невольно коснулась его взглядом с тенью улыбки. — У меня есть свои пути. Не все они лежат через парадные ворота.       Он не стал вдаваться в подробности, и она не стала спрашивать. Доверие между ними было таково, что слова часто оказывались лишними.       Хэй Фэн поднялся — плавно, без единого лишнего движения, — и протянул ей руку. Его ладонь, широкая и тёплая, замерла в воздухе, ожидая. Циньюй, помедлив лишь мгновение, вложила свои пальцы в его, и он помог ей встать. Движение вышло лёгким, почти невесомым — он принял на себя весь её вес, не давая почувствовать слабость.       — А пока, госпожа, — добавил Хэй Фэн, возвращаясь к привычной сдержанности, но в голосе его, если прислушаться, ещё теплилась забота, что он редко позволял себе показывать, — вам следует восстановить силы. Помните: близится Праздник середины осени, и вы намеревались проникнуть в Небесные Чертоги. Без ясного разума и крепости духа этот замысел останется лишь тенью.       Циньюй кивнула. Она вспомнила свой план — дерзкий, почти безрассудный: явиться на кануне Небесного пира под чужой личиной, затеряться среди небожителей, найти ответы на вопросы, что терзали её последние месяцы. Прежде он казался ей выверенным до последней детали. Теперь же, после случившегося в горах, после встречи с существом, что знало о ней всё, после осознания, что кто-то ведёт игру, в которой она — лишь фигура, — теперь она ясно понимала: ставки возросли, а враг оказался ближе и опаснее, чем она предполагала.       — Ты прав, — тихо произнесла она, и в её голосе, усталом, но уже не сломленном, прозвучало согласие. — Отдых — не роскошь, но оружие. И я воспользуюсь им сполна.       Она сделала шаг к выходу из купальни, и шёлковое одеяние колыхнулось вокруг неё, как вода. Хэй Фэн последовал за ней — как всегда, на полшага позади, — но прежде чем покинуть купальни, бросил последний взгляд на источник, где ещё клубился пар, храня тепло и отзвуки недосказанных слов.       Они покинули купальни, оставляя позади пар, тепло и утихшую тревогу. Впереди их ждал новый день — и новая схватка: Небесный пир, где, быть может, скрывались ответы на вопросы, терзавшие её последние месяцы. А за ним — тени, что сгущались вокруг, ожидая своего часа.