Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Свет фонарей начал медленно угасать — один за другим, уступая место настоящим звёздам, что проступали на бархатном полотне ночи всё ярче, всё отчётливее. Тишина между лисицей и демоном была густой, насыщенной невысказанными, но услышанными словами.       Бай Циньюй — нет, Лин Фэй, позволившая себе на этот краткий, украденный у вечности миг быть только ею, — почувствовала, как реальность начала мягко, но неумолимо стягиваться обратно на её плечи, словно мантия. Тяжёлая. Холодная. Привычная. Но теперь она лежала иначе. Не давила, не душила — облекала, как облекает доспех, что притёрт по телу, а не врезается в кожу. С обретённой жемчужиной, с возвращённым именем и возвращённым Лисёнышем дышалось легче. Совсем чуть-чуть. Но это «чуть-чуть» было больше, чем лисица позволяла себе за все последние столетия.       — Мне пора, — наконец произнесла Бай Циньюй, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо.       Лин Фэй снова уступила место правительнице Снежного Города. Снова расправились плечи, снова застыло лицо, снова в янтарных глазах поселилась привычная, выверенная отстранённость — маска, которую Циньюй носила так долго, что та почти срослась с кожей. Но в глубине этих глаз, обращённых к Хуа Чэну, не было прежней ледяной стены. Была лишь глубокая, спокойная ясность. И тень — почти незаметная, но упрямая, — нежелания уходить.       Циньюй медленно, осторожно высвободила свою ладонь из его пальцев. Те разжались не сразу — задержались на долю вздоха дольше, чем следовало, — но удерживать Хуа Чэн не стал.       Лисица отступила на шаг. Ещё на один. Расстояние между ними увеличилось — ровно до той черты, за которой кончается близость и начинается приличие. Бай Циньюй словно прочертила невидимую границу, и теперь они снова были не Лин Фэй и её Лисёныш, а Ледяная Госпожа и Князь Демонов. И от этого — от этой внезапной, вынужденной чуждости — в воздухе повисло нечто неловкое, невысказанное, горькое. Так бывает, когда двое знают друг о друге слишком много, но вынуждены играть прежние роли.       Хуа Чэн увидел грусть в её глазах, — глубокую, спрятанную под слоями льда и гордости, — что проступила на краткий миг, когда Циньюй высвободила руку. Он не показал виду, что заметил. Только его пальцы, всё ещё помнившие тепло её ладони, чуть сжались и медленно опустились вдоль тела.       Хуа Чэн лишь слегка кивнул, и его силуэт на фоне тёмных дверей храма казался одновременно могущественным и странно, пронзительно одиноким.       — Дороги Призрачного Города ночью коварны, — произнёс демон негромко, и голос его звучал ровно, без тени прежней близости, но и без холода. — Даже для Ледяной Госпожи. Позволь проводить тебя.       Циньюй задержала на нём взгляд — долгий, изучающий, всё ещё неспособный до конца принять то, что открылось ей в эту ночь. Этот демон — Князь, чьё имя внушало трепет трём мирам, — и есть тот самый мальчишка? Тот, кто боялся выйти за калитку, кто путал корни трав, кто разбил её любимую чашу и ждал, что его выгонят? Она смотрела на него — на жёсткую линию скул, на алые одежды, на повязку — и всё ещё не могла соединить два этих образа в один.       Но лисье чутьё не лгало. И жемчужина — та, что теперь покоилась в глиняном сосуде, — не лгала.       Циньюй не ответила на его предложение — просто развернулась и пошла обратно. Хуа Чэн двинулся следом — не нагоняя, не отставая, держась ровно на полшага позади. Как раньше.       Они шли по улицам Призрачного Города. Демоны и духи, попадавшиеся навстречу, провожали их взглядами — долгими, настороженными, полными невысказанных вопросов. Ещё бы: сам Князь шёл пешком через весь город, провожая ту самую лисицу из всем известного увеселительного заведения. Никто не решался ничего сказать, но взгляды эти были красноречивее слов.       Циньюй шагала впереди, прямая, как клинок, не позволяя себе оглянуться. Но спиной ощущала его присутствие. Каждый его шаг. И это ощущение было странным: тревожным и успокаивающим одновременно. Лисица не знала, что делать с этой новой, неожиданной близостью, что возникла между ними там, у храма. Не знала, что говорить. Не знала, как теперь смотреть на него — как на Князя, которого опасалась, или как на Лисёныша, которого… по которому скучала все эти столетия.       Молчание между ними было наполнено тем же, чем и тишина у храма: невысказанными словами. Сотнями вопросов, на которые ни у неё, ни у него пока не находилось ответа. Вроде и надо что-то сказать, да только что? «Прости, что не узнала»? «Рада, что ты жив»? (но он не жив, точнее не в том смысле жив) «Почему ты не пришёл»? Всё это казалось мелким, недостаточным — и в то же время слишком огромным, чтобы решиться произнести вслух сейчас, посреди ночной улицы, под взглядами чужих демонов.       Так они и дошли — молча, плечом к плечу, хоть она и шагала на полшага впереди, — до самой границы ярких кварталов. Здесь как и всегда: фонари горели, музыка звучала, из-за дверей увеселительных заведений доносился смех и звон монет. Где-то впереди высился знакомый силуэт Павильона «Нежные Объятия». Её маленький островок владений.       Циньюй остановилась. Медленно обернулась. Встретилась с ним взглядом — и на мгновение в её глазах снова мелькнула та, прежняя Лин Фэй. Она выпрямилась, расправила плечи, и голос зазвучал с привычной, сдержанной твёрдостью — голос хозяйки, отдающей распоряжение.       — И последнее… — Лисица чуть запнулась, подбирая слова. — Не называй меня Лин Фэй.       Хуа Чэн напрягся.       — Не когда я в этом облике, — продолжила Циньюй, и голос её смягчился на долю тона.       Бай Циньюй чуть качнула головой, и в этом жесте не было ни высокомерия, ни приказа — только спокойная, практичная предусмотрительность лисицы, что веками училась выживать среди врагов.       — Я не хочу, чтобы возникла какая-то путаница. Или чтобы обо мне знали что-то сверх того, что я позволяю знать. Здесь, в Призрачном Городе, я пока что Бай Циньюй. Ледяная Госпожа. Хозяйка Павильона. И только.       Циньюй выдержала короткую паузу — и добавила, уже тише:       — Но когда мы одни… когда никого нет… — Её губы дрогнули в слабом, почти незаметном подобии улыбки. — Тогда — можно.       Хуа Чэн медленно выдохнул — и напряжение, что сковывало его плечи, отпустило.       — Как скажешь.       Циньюй кивнула — коротко, сдержанно, — и, не оглядываясь больше, направилась к стенам своего Павильона. Шаг её был твёрд, осанка — безупречна, и ни один демон, глазеющий из тёмного переулка, не заметил бы в ней и тени сомнения. Но где-то глубоко внутри, под ледяной бронёй, под маской, под титулами, — там всё ещё теплился отблеск совсем иного света.       Павильон встретил её привычным гомоном — тем особым, приглушённым шумом, какой бывает только в заведениях, где удовольствие поставлено на поток, а тайны чужих желаний охраняются строже, чем казна. Из-за резных ширм доносились переливы смеха — низкого, гортанного, принадлежавшего демоницам, и более лёгкого, серебристого, каким смеялись девушки-цветы-оборотни. Воздух был пропитан сладковатым, дурманящим запахом вина, благовоний и чего-то ещё — цветочной пыльцы, духов, тёплой кожи, — и всё это смешивалось в единый, густой, почти осязаемый аромат, что обволакивал с порога и не отпускал до самого рассвета.       Циньюй пересекла главный зал, не замедляя шага. Её появление заметили — ещё бы: хозяйка отсутствовала весь вечер, и её возвращение в столь поздний час не могло остаться незамеченным, — но никто не осмелился окликнуть. Только служанка, что попалась навстречу, поклонилась ниже обычного.       — Самое крепкое вино, что есть в погребах, — бросила Циньюй, не останавливаясь. — В мои покои. Сейчас же.       — Будет исполнено, госпожа.       Служанка исчезла, растворилась в полумраке коридора с той бесшумной расторопностью, что вырабатывается лишь годами службы у требовательной хозяйки. Циньюй же задержалась у двери во внутренние покои, где её уже поджидала старшая демоница. Пара коротких вопросов, пара столь же коротких ответов: торговля шла своим чередом, гости вели себя пристойно, одна из девушек попросила позволения отлучиться на рассвете в город — по личному делу. Циньюй кивнула, отпустила её движением руки и наконец переступила порог своих личных комнат.       Здесь было тихо. Та тишина, что она сама выстроила вокруг себя, — плотная, как стена, прохладная, как первый лёд на осенней воде. Знакомая. Привычная. Но сегодня — сегодня она ощущалась иначе. Будто в этой тишине появилась трещина, и сквозь неё сочилось что-то, чему здесь было не место: отблески фонарей, тёплый, едва уловимый запах сандала.       Циньюй на миг задержалась у большого медного зеркала в резной раме. Остановилась — впервые за долгое время не потому, что требовалось поправить причёску или проверить макияж, а просто… посмотреть. Из отполированной меди на неё смотрела именно Бай Циньюй. Та, кем она должна была быть. Ледяная Госпожа. Тёмные волосы уложены волосок к волоску, лицо спокойное, отстранённое, прекрасное в своей холодности. Ни тени той растерянной лисицы, что несколько мгновений назад сжимала чужую ладонь под тысячей фонарей. Ни следа.       Циньюй отогнала от себя дурные мысли — резко, как отбрасывают ненужный свиток, — и опустилась на низкую кушетку, застеленную бледно-голубым шёлком. На столике рядом уже стоял кувшин и одна-единственная чаша. Циньюй налила себе до краёв и выпила залпом, не пробуя.       День был слишком долгим. Слишком насыщенным. Слишком невозможным.       Вино обожгло горло — крепкое, терпкое, с горьковатым послевкусием того особого демонического зелья, что варили где-то в нижних кварталах. Она пила медленно, глоток за глотком, не пьянея, но позволяя теплу разлиться по телу, заполнить ту пустоту, что зияла в груди последние восемь столетий. Когда кувшин опустел почти наполовину, Циньюй отставила чашу и — не думая, не позволяя разуму вмешаться, — воплотила тот самый глиняный сосуд.       Он возник из воздуха — старый, с отколотым горлышком, склеенным пожелтевшей от времени смолой. Тот самый, в котором когда-то, в другой жизни, хранилась её самая большая драгоценность и самая страшная рана. Циньюй вытащила жемчужину.       Та легла на ладонь — гладкая, прохладная, с голубоватым отливом, что переливался в свете масляной лампы. За восемь веков она стала только прекраснее. Чужое тепло, чужая верность, чужая память отполировали её лучше любого мастера.       Циньюй покрутила её в пальцах. Маленькая. Лёгкая. Почти невесомая.       Вот он, перед ней, — ключ к тому, чтобы защитить Снежный Город. Вот она — её целостность, её завершённость, её девятый хвост. Та самая сила, которой ей не хватало все эти столетия, чтобы стать по-настоящему неуязвимой. Та самая часть её души, которую лисица вырвала из себя когда-то в порыве отчаяния и вложила в ладонь тощего мальчишки, уходящего на чужую войну.       Циньюй знала, что нужно делать. Нужно извлечь силу из жемчужины, не допустив полного слияния. Сохранить дистанцию. Остаться собой — той собой, что выстроила ледяную крепость вокруг сердца и поклялась никогда больше не впускать туда никого. Целой. Защищённой. Неуязвимой.       Разум уже начал выстраивать схему, уже начал прикидывать, как отделить одно от другого, как сохранить контроль, как…       …поддалась эмоциям.       Пальцы сжались вокруг жемчужины.       Лисица ощутила тихий, глубокий внутренний толчок — как будто что-то встало на место, что было пустым слишком долго. Жемчужина скользнула сквозь кожу, сквозь плоть, сквозь лёд — и заняла ту самую полость в груди, что зияла чёрной дырой все эти столетия.       И боль — та самая, замороженная, похороненная, запертая в самой глубине, — хлынула наружу.       Боль потери. Боль предательства. Боль одиночества. Боль долгих ночей у пустого очага. Боль прощания с тем, кого она считала погибшим. Всё, что она запретила себе чувствовать, всё, что заморозила слоями льда и расчёта, — всё это разом ожило, всколыхнулось, задышало. По телу пробежала дрожь — не от холода, от полноты. От внезапной, оглушительной, почти невыносимой целостности.       Циньюй замерла, прижав ладонь к груди. Там, под пальцами, под шёлком и кожей, под слоями магии и льда, — билось сердце. А за ним — где-то глубоко, в самой сердцевине — пульсировала жемчужина. И вместе с ней пульсировала память. Не только её — его. Тепло его ладони, хранившей эту жемчужину у самого сердца. Тихий шёпот: «Я не забыл». Свет тысячи фонарей. И голос — тот самый, детский, дрожащий: «Пойдём со мной на праздник».       Лисица закрыла глаза. Сглотнула. И позволила себе — всего на миг, на один-единственный вздох — побыть не Ледяной Госпожой. Просто лисицей, которой вернули утраченное.       И от каждой пульсации по телу расходилась волна тепла, а за ней — волна холода, что был её сутью, но теперь не замораживал, а обволакивал. Циньюй чувствовала, как энергия, веками дремавшая в крошечной сфере, теперь растекается по меридианам, заполняет пустоты, сшивает разорванные нити.       А потом по позвоночнику пробежала дрожь — не та, что бывает от холода или страха. Иная. Глубокая. Первородная. Циньюй узнала её сразу, хотя не испытывала уже много столетий. Так пробуждается сила, что была не утрачена, а лишь отложена на долгий, бесконечно долгий срок.       Она закрыла глаза. Отпустила контроль.       Первый толчок был едва различим — словно в глубине что-то давнее и сдержанное наконец дрогнуло, как туго натянутая тетива, которую слишком долго не отпускали. А потом медленно, лениво, словно пробуждаясь от долгой-долгой спячки, начал проявляться хвост.       Хвост тянулся медленно. Кончик его дрогнул, изогнулся, провёл по воздуху пробную, ленивую дугу — и замер.       Теперь их было девять. Девять серебристо-белых, светящихся в полумраке хвостов, что лениво покачивались за её спиной. Они лежали на кушетке, спускались на пол, и в этом было что-то древнее, первозданное — то, что было свойственно её клану в эпоху его величия, до того как Небеса объявили охоту. То, что делало её не просто сильной лисицей, а существом иного порядка. Девятихвостой. Целостной. Завершённой.       Циньюй медленно, всё ещё не решаясь поверить, подняла руку и провела ладонью по новому хвосту. Мех был мягким и отзывался на прикосновение едва уловимой дрожью. Тот лениво подрагивал, отзываясь на прикосновения. Она смотрела на них и всё ещё не могла до конца осознать: девять. Девять.       Дверь распахнулась без стука — так резко, что Циньюй вздрогнула и инстинктивно оскалилась, прежде чем узнала вошедшего.       — Лю Син! — выдохнула она, и в голосе её смешалось раздражение и облегчение. — Ты когда-нибудь научишься стучать?       — Прости, госпожа, прости! — он замахал руками, всё ещё тяжело дыша. Его рыжий хвост, обычно такой сдержанный и собранный, метался из стороны в сторону, выдавая крайнюю степень волнения. — Меня известили, что ты вернулась, но я был в соседних домах. Ты же знаешь Призрачный Город, не долго тут держится порядок и…       Лис втянул воздух. Выдохнул. Потом шагнул ближе, и его взгляд — встревоженный, цепкий — обшарил её лицо, фигуру, руки. Искал следы борьбы. Ранений. Чего-то, что потребовало бы его вмешательства.       — Как всё прошло? Он ничего тебе не сделал? — Вопросы сыпались один за другим, и в каждом звенела неприкрытая тревога. — Хуа Чэн, он… говорят, он непредсказуем. Если он посмел хоть пальцем…       — Лю Син. — Циньюй произнесла его имя с нажимом. — Ничего он мне не сделал. Всё прошло… иначе, чем я ожидала.       Рыжий лис замер на не успев и ответить, встретившись с ней взглядом. И только тогда — только теперь — заметил.       Хвосты.       Не призрачные проекции, что всегда сияли за её спиной, а живые. Настоящие. Их мех переливался в свете фонарей, и каждый кончик чуть заметно подрагивал в такт её дыханию. Лю Син моргнул. Пересчитал. Ещё раз.       — Госпожа… — начал он, и голос его сел до шёпота. — У тебя… их…       — Девять, — закончила Циньюй за него и чуть усмехнулась, увидев его лицо.       Лю Син смотрел на неё во все глаза, и в этом взгляде смешалось всё: недоверие, потрясение, восторг — и глубокое, искреннее облегчение.       Циньюй откинулась на подушки, всё ещё поглаживая девятый хвост, и заговорила. Медленно. Спокойно.       — Он отдал мне жемчужину. Действительно просто так. Без условий. Без требований. Без платы.       Лю Син медленно опустился на одну из подушек напротив неё, не сводя глаз с её лица.       — Кроме того… — Циньюй помедлила, и её хвосты чуть дрогнули, словно предчувствуя важность следующих слов. — Лю Син… помнишь, много веков назад, когда я только покинула Снежный Город? Я отправилась в одно королевство, Сяньлэ. Там я приютила одного мальчишку.       Лю Син нахмурился, роясь в памяти. Прошло столько времени, столько событий, столько разговоров — но эту историю он помнил. Бай Циньюй редко говорила о том периоде, но когда говорила — в её голосе всегда проскальзывало нечто, что он, будучи существом чутким и наблюдательным, давно научился распознавать. Тоску. Привязанность, в которой она ни за что не призналась бы вслух.       — Кажется… ты упоминала, — произнёс Лю Син осторожно. — Ребёнок, которого ты подобрала на улице. А потом он ушёл на войну, и…       — И не вернулся, — закончила Циньюй. — Я думала, не вернулся. —Она встретилась с ним взглядом и произнесла — медленно, раздельно, словно сама всё ещё не верила в то, что говорит: — Оказывается, этим мальчишкой был Хуа Чэн. Точнее… этот мальчишка им стал.       Повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивает фитиль в масляной лампе. Лю Син замер, и его рыжий хвост застыл неподвижно. Он смотрел на неё, переваривая услышанное, и на его лице одно за другим сменялись выражения: потрясение, неверие, понимание — и наконец, глубокая, тихая радость. Не за себя — за неё.       — Госпожа… — выдохнул Лю Син, и в голосе его прозвучало столько всего, что Циньюй на мгновение отвела взгляд. — Тот самый мальчишка. Которого ты искала. Которого ты…       Он не договорил. Не осмелился.       — Да, — сказала она просто. — Тот самый.       Лю Син помолчал. Потом его взгляд упал на столик — на кувшин с вином, почти опустевший, на одинокую чашу. Он чуть нахмурился, и от его внимания не укрылись ни лёгкий румянец на её щеках, ни то, как её пальцы всё ещё поглаживали девятый хвост — жест, который он не видел у неё никогда прежде. Успокаивающий. Почти детский.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Лю Син тихо, и в этом вопросе было куда больше, чем простое любопытство. — Всё же обрести жемчужину спустя столько времени… это ведь не просто возвращение силы. Это может отразиться на тебе. На твоём состоянии. На твоей…       — Я в порядке, — перебила Циньюй — слишком быстро, слишком привычно.       Лю Син не ответил. Только продолжал смотреть — тем самым взглядом, что всегда раздражал её своей проницательностью.       — Ты выпила почти весь кувшин, — заметил он ровно. — Ты никогда не пьёшь в одиночестве. Разве что…       — Лю Син. — В голосе её появилась сталь. — Я сказала: я в порядке.       Он склонил голову, признавая её право на эту маленькую ложь.       Циньюй вздохнула и одним движением заставила свои хвосты исчезнуть — все девять, до единого, — словно их и не было. Она выпрямилась на кушетке, и на лицо её вернулась привычная маска Ледяной Госпожи.       — Однако теперь надо думать о более важных вещах, — произнесла Бай Циньюй деловым тоном. — У нас есть дела, которые не ждут.       — Что ты намерена делать теперь, госпожа? — спросил Лю Син, и его хвост, до того нервно подрагивавший, замер в ожидании.       Циньюй задумалась на мгновение. Взгляд её уплыл куда-то в пространство — туда, где за стенами Павильона, за границами Призрачного Города, за горами и перевалами лежал её собственный дом. Её Снежный Город.       — Тот безликий незнакомец… — начала она медленно, и каждое слово ложилось в тишину, как камень на чашу весов. — Он вновь объявился. И ему зачем-то нужны ледяные духи. Я не знаю его целей, но знаю одно: провоцировать его сейчас было бы глупо. Вместо этого… — Циньюй выдержала короткую паузу, — мы будем укрепляться.       Лисица поднялась с кушетки, подошла к столу, где карты и свитки лежали вперемешку с письменными принадлежностями.       — Мне нужна формация. Не просто стена. Не просто купол. — Её палец очертил на карте невидимый круг там, где угадывались контуры Снежного Города. — Целый мир. Самодостаточная, вечная крепость изо льда и воли, встроенная в саму плоть гор и небо над Городом. Чтобы ни один бог, ни один демон, ни одно порождение бездны не проникли туда без моего позволения и не посмело нарушит его покой.       План, который зрел у неё в голове все последние дни, обрёл новые, чудовищные очертания. Теперь, с обретённой жемчужиной, с девятью хвостами, он переставал быть мечтой — он становился возможным. Для воплощения такой формации — способной отразить даже внимание самого Нефритового Императора — нужна была энергия, невиданная доселе. И в этом ей помогут чёрные лисы.       — Но, госпожа… — Лю Син осёкся, и его хвост беспокойно стегнул по воздуху. — Для подобной формации нужна жертва. Не просто энергия. Нужно основание — достаточно прочное, чтобы выдержать вес. Достаточно сильное, чтобы питать его веками. Жертва должна быть…       — Для этого я и обрела девять хвостов, — перебила Циньюй спокойно.       По спине Лю Сина пробежал холодок от того, как буднично, как просто она произнесла эти слова. Он знал этот тон. Так Бай Циньюй говорила, когда решение уже принято. Когда все взвешено. Когда обратного пути нет.       Страшно было даже думать, что за жертву она задумала.       — Так что, Лю Син, — продолжила Циньюй, не оборачиваясь, и её голос снова стал деловым, сухим, — попроси Хэй Фэна, чтобы он доставил послание Лисам Чёрного Пламени. Скажи: я созываю переговоры. Срочные. У меня есть что им предложить.       Лю Син моргнул — и вдруг усмехнулся. Напряжение, что сковывало его плечи, немного отпустило.       — О, кстати, об этом… — протянул он с той особой, лукавой интонацией, которая всегда появлялась, когда речь заходила об их общем товарище. — Наш милейший друг Хэй Фэн уже обо всём позаботился. Он, конечно, хотел сам услужиться перед тобой, госпожа, и лично отрапортовать о проделанной работе, но… — Лю Син развёл руками с притворным сожалением, — что ж, придётся мне испортить его момент славы.       Циньюй вскинула бровь, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство.       — Хэй Фэн обо всем позаботился. Ответ пришёл быстрее, чем ожидалось, — объявил Лю Син, и в голосе его прозвучала нескрываемая гордость. — Глава Лисов Чёрного Пламени, Хэй Ян, согласился на переговоры. Он прибудет в Снежный Город через три дня.       Циньюй кивнула, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный, расчётливый огонь, который был так знаком её спутникам. Мягкость, вызванная воспоминаниями и возвращённой жемчужиной, не исчезла — она затаилась, ушла вглубь, — но отступила, уступив место жёсткой воле правительницы.       — Отлично, — сказала она, и голос зазвенел, как лёд. — Значит, у нас есть три дня, чтобы подготовить… достойный приём. — Циньюй чуть усмехнулась, и в этом не было ни капли тепла. — И предложение, от которого он не сможет отказаться.       Лю Син присвистнул, наблюдая, как меняется её осанка, как в воздухе вокруг неё снова сгущается знакомый, благоговейный холод. Перед ним была уже не женщина, что минуту назад сидела среди девяти сияющих хвостов, перебирая мех рассеянными пальцами. Перед ним была Ледяная Госпожа — во всей своей мощи, во всей своей беспощадной решимости.       — Ох… — протянул Лю Син, и в его голосе смешались восхищение и лёгкий, почти благоговейный трепет. — Кто-то сейчас пожалеет, что согласился. Наша госпожа с девятью хвостами — это сила природы. Или, точнее… сила зимы.       Рыжий лис поднялся, шагнул к ней — и вдруг, не дожидаясь позволения, склонился и легко, почти невесомо, коснулся губами её щеки. В этом жесте не было ни подобострастия, ни дерзости — только та особая, доверительная теплота, которую он позволял себе лишь в редкие моменты, когда маска Ледяной Госпожи становилась чуть прозрачнее.       Циньюй замерла на долю вздоха. Но не отстранилась. Только бросила на него короткий взгляд — без гнева, без холода — и чуть качнула головой.       — Ты слишком много себе позволяешь, — заметила она, но в голосе не было осуждения.       — Я слишком долго за тебя волновался, — парировал Лю Син, и в его золотистых глазах блеснула лукавая искра. — Позволь мне хоть немного порадоваться, что ты вернулась. Причём, — Лю Син покосился на то место, где только что сияли её хвосты, — в лучшей форме, чем когда-либо.       Лис шагнул ближе — всё ещё соблюдая приличия, всё ещё не переступая незримой черты, что отделяла слугу от госпожи, но достаточно близко, чтобы видеть каждую ресничку.       — Я волновался. Честно. — Его голос теперь звучал мягче, без обычного шутовства. — И я заслужил хотя бы одного поцелуя в награду. А то, боюсь, этот демон в красном может тебя украсть.       Лю Син произнёс это легко, почти игриво, но в самой глубине его тёмных глаз мелькнула тень, что появлялась всякий раз, когда речь заходила о ком-то, кто мог занять в её сердце место, о котором он и мечтать не смел.       Циньюй замерла. Всего на миг — но достаточно, чтобы Лю Син заметил. Её пальцы, державшие свиток, дрогнули. На скулах проступил лёгкий, едва заметный румянец — не от вина, не от гнева, а от того особого, предательского смущения, которое она не могла контролировать.       «Этот демон в красном».       Циньюй поймала себя на том, что думает о нём. Снова. Вопреки всем своим правилам. Вопреки тому, что всего несколько часов назад она стояла перед ним и не знала — к какой категории его относить. Враг? Союзник? Лисёныш? Или…       Лисица оборвала эту мысль на полпути. Но было поздно. В груди, там, где теперь покоилась жемчужина, что-то дрогнуло — не больно, не страшно, а скорее… странно. Тепло, смешанное с холодом. Узнавание, смешанное с удивлением. Чувство — глубокое, тёмное, опасное, — которое она не позволяла себе испытывать уже много столетий.       Нежность, за которую было стыдно. И трепет — тот самый, что бывает, когда смотришь на кого-то и вдруг осознаёшь: он не чужой. Он никогда не был чужим.       Лю Син видел, как она отвела взгляд, как её ресницы дрогнули, и улыбнулся про себя, не показывая, но понимая.       — Украсть? — переспросила Циньюй, и голос её зазвучал чуть более резко, чем ей самой хотелось бы. — Кому, как не тебе, знать: я не вещь, которую можно украсть.       — О, я знаю. — Лю Син улыбнулся открыто, но в этой улыбке сквозило что-то очень тёплое, почти печальное. — Ты не вещь. Ты — Ледяная Госпожа. Ты — та, кого невозможно забрать, если она сама того не захочет. Но… — лис выдержал короткую паузу, — если вдруг захочет сама — кто я такой, чтобы стоять на пути?       Рыжий лис склонился и поцеловал её — в этот раз не в щёку, а чуть выше, в висок, легко, почти невесомо. Жест, полный почтения, привязанности — и тихого, смиренного обожания.       — Я рад за тебя, Цинь… — он осёкся и поправился с лёгкой, лукавой улыбкой: — Госпожа. Рад, что ты обрела то, что потеряла. И даже больше.       Циньюй медленно выдохнула. Её пальцы, всё ещё сжимавшие свиток, расслабились.       — Ты слишком сентиментален, — произнесла она ровно, но в голосе её не было ни холода, ни упрёка.       — Это всё человеческая кровь, — отозвался Лю Син с усмешкой. — Ничего не могу с собой поделать.       Циньюй покачала головой — и всё-таки позволила себе короткую, почти незаметную ответную улыбку.       Но в мыслях всё ещё звенело эхо его слов. «Демон в красном». «Украсть». Она подумала о том, как Хуа Чэн смотрел на неё там, у храма. О том, как его пальцы сжимали её ладонь. О том, как он произнёс: «Посмотрим вместе».       И в груди снова что-то дрогнуло. Обещающее. Тёплое. Живое.

***

      Три дня в Снежном Городе пролетели в лихорадочной, но бесшумной деятельности. С той самой минуты, как Циньюй переступила порог Павильона, вернувшись из Призрачного Города с копиями свитков и холодной решимостью в сердце, работа закипела. Она не стала терять времени. Угроза, исходившая от горы Сюэфэн — или, точнее, от того, кто намеревался покуситься на ледяных духов — не могла ждать.       Циньюй созвала всех заклинателей, что были в городе. Не так много их оказалось — Снежный Город не привлекал искателей славы, — но те, кто пришёл, были проверены временем и не раз доказывали свою преданность. Она собрала их в главном зале Павильона. Циньюй стояла во главе стола, и расстелила огромный свиток — карту горного хребта Сюэфэн, исчерченную пометками и расчётами.       — Город должен быть защищён, — произнесла лисица без предисловий, и голос её звучал ровно, но веско. — Самодостаточной формацией, встроенной в саму плоть гор и небо над нами. Такой, чтобы ни один дух, ни один демон, ни сама Сюэфэн не смогли нанести вред.       Бай Циньюй не стала говорить им об истинной причине — о безликом незнакомце, что прицепился к ней словно одержимый дух, о его непонятной, пугающей силе, о том, что её собственный холод был лишь малой частью того, с чем они могли столкнуться. Вместо этого Бай Циньюй говорила о ледяных духах, о нестабильности горы, о древних силах, что всегда дремали под снегами Сюэфэн и теперь начали просыпаться.       — Госпожа, — подал голос один из заклинателей, седой мужчина с обветренным лицом, проживший в Снежном Городе не один десяток лет, — то, о чём ты говоришь… это ведь не просто барьер. Это целый мир в миниатюре. Чтобы создать такую формацию, нужна энергия, какой не владеет ни одно существо в трёх мирах.       — Нужна, — согласилась Циньюй и обвела взглядом собравшихся. — И я знаю, где её взять.       Она не сказала «у меня есть девять хвостов». Это знание предназначалось лишь для самых близких. Но в голосе, в самой его глубине, прозвучала такая уверенность, что никто не решился спорить.       Заклинатели разошлись, унося с собой свитки с указаниями, карты, расчёты. Кто-то качал головой, кто-то бормотал о безумии, но никто не отказался. Потому что это была она. Их Ледяная Госпожа. И если она говорила «сделаем» — значит, так тому и быть.       А потом началась подготовка к переговорам с Хэй Яном.       Зал готовили с особой тщательностью — той, что граничила с одержимостью. Слуги сбивались с ног, но никто не роптал: все понимали, что от этой встречи зависит многое.       И всё это время — между советами с заклинателями, между проверкой залов и изучением свитков, добытых на Небесах, — Циньюй чувствовала, как внутри неё что-то меняется.       Жемчужина.       И вместе с ней возвращались чувства — те, что она так долго замораживала, запирала, хоронила под слоями льда.       Это было похоже на то, как если бы человек, долгие годы питавшийся пресной, безвкусной пищей, вдруг вновь попробовал что-то сладкое. Или солёное. Или острое. Или горькое. Или кислое. Всё сразу. Все оттенки, все нюансы, всё богатство вкусов, от которого он успел отвыкнуть, обрушивались на него разом, и он не знал, плакать ему или смеяться.       Циньюй не плакала. И не смеялась. Но иногда, оставаясь одна, она замирала, прижимая ладонь к груди, и прислушивалась. Там, под шёлком и кожей, под слоями магии и льда, что-то теплилось. Что-то, чего она не ощущала уже много столетий.       Радость? Печаль? Нежность? Она не могла разделить их — они сплелись в тугой клубок, и каждый новый день добавлял к этому клубку новые нити.       Девушки Павильона заметили перемены в госпоже раньше, чем она сама. Они перешёптывались за её спиной — тихо, чтобы не рассердить, но с той особой, тёплой интонацией, с какой говорят о ком-то, кто наконец-то начал выздоравливать после долгой болезни.       — Госпожа стала чаще улыбаться, — заметила одна, разливая чай. — Нет, не той улыбкой, которой она встречает гостей. Другой. Настоящей.       — И голос у неё теперь другой, — поддержала вторая, поправляя свиток на стене. — Раньше, бывало, скажет слово — и как льдом по сердцу. А теперь… теперь она будто оттаяла. Чуть-чуть. Но заметно.       — Это всё тот небесный принц, — хихикнула третья, но тут же осеклась под строгим взглядом старшей.       — А может, и не принц вовсе, — вдруг вставила четвёртая, самая молоденькая, что до этого молчаливо перебирала лепестки для благовоний. Она подняла глаза на подруг, и в них блеснул тот особый, лихорадочный огонёк, какой бывает лишь у тех, кто вот-вот выложит самую сочную сплетню. — Может… тот самый… Он.       Она произнесла это шёпотом, но даже шёпот её, казалось, прозвенел на весь зал. Девушки замерли и подались ближе, чуть не опрокинув чайник.       — Кто — «он»? — нетерпеливо переспросила первая.       Девушка оглянулась, проверяя, нет ли поблизости лишних ушей, и выдохнула — едва слышно, одними губами, но каждое слово упало в тишину, как раскалённый уголёк:       — Собиратель Цветов под Кровавым Дождём.       По залу пробежал взволнованный, восхищённый вздох. Несколько мгновений никто не решался нарушить тишину — так, словно само имя, произнесённое вслух, могло призвать его обладателя из теней.       — Он приходил в наш Павильон, — добавила вторая почтительно. — Вместе с нашей госпожой и тем небожителем.       — Как же жаль, что именно в тот день, когда он к нам пожаловал, я взяла выходной… — простонала четвёртая, роняя лепестки обратно в корзину и сжимая руки на груди с таким отчаянием, словно упустила величайшую драгоценность в своей жизни. — Сестрицы говорили — он такой… такой… — она запнулась, подбирая слова, и выпалила: — Жуткий. И прекрасный. Аура такая, что колени подкашиваются. А уж глаз у него — один-единственный, говорят, видит насквозь. Как же бы хотелось на него посмотреть… хоть одним глазком! Краешком глаза! Через щёлочку в шторе! Я бы даже дышать не смела, только бы взглянуть!       — Тише ты, — шикнула старшая, но в её голосе не было настоящей строгости. — Если бы госпожа услышала, что ты тут о её… о Князе Демонов так вольно рассуждаешь… Но да, — она помедлила, и на её губах тоже мелькнула слабая, почти незаметная улыбка, — я в тот день прислуживала. И видела. И могу сказать одно: он смотрел на неё так, как будто… будто вернулся домой. В том взгляде было столько всего, что у меня мурашки по коже побежали. Как будто он ждал эту встречу не годы — столетия. Как будто она была его первым и последним обещанием, которое он поклялся сдержать, чего бы это ни стоило.       Она замолчала и, спохватившись, резко выпрямилась, поправила рукав и нахмурилась — точь-в-точь как прежде.       — Всё, хватит сплетен. Разболтались тут. Живо за работу.       Хэй Фэн и Лю Син заметили перемены, разумеется, тоже. Они знали её дольше всех — дольше, чем любая из девушек, дольше, чем кто-либо в Павильоне. И они видели не только внешние проявления — улыбки, взгляды, смягчившийся голос. Они чувствовали глубинную суть происходящего.       Однажды вечером, когда Циньюй задержалась у окна, глядя на снежные вершины, Хэй Фэн и Лю Син сидели у очага в малом зале и вели один из тех тихих разговоров, что бывают лишь между теми, кто вместе прошёл через многое.       — Она будто другая, — произнёс Лю Син, и в голосе его не было привычной насмешливости. Только задумчивость. — Такая, какой я её не видел уже… сколько? Столетия? Никогда? Она словно просыпается, понимаешь? Как будто всё это время спала с открытыми глазами, а теперь…       — А теперь проснулась, — закончил за него Хэй Фэн. — Жемчужина.       Лю Син кивнул. Он знал эту историю — знал с тех самых пор, как Циньюй, в минуту редкой откровенности, рассказала ему о том как лишилась жемчужины. Как вырвала её сама.       — Я никогда не видел её такой… живой, — продолжил он тише. — Даже когда она смеялась, даже когда злилась — всё равно это был лёд. А теперь… теперь словно весна наступает. Понимаешь?       Хэй Фэн молча кивнул.       — Это хорошо? — спросил Лю Син, и в его вопросе была тревога — та самая, которую он прятал за шутками и флиртом.       — Это опасно, — ответил Хэй Фэн.       Лю Син вздохнул и снова уставился в огонь.       — Ещё как опасно, — пробормотал он. — Но, кажется, ей это нужно. Давно нужно.       Цюй Лин была, пожалуй, единственной, кто не прятал свою радость за тревогой. Старая птица-дух, что видела Циньюй в самые тёмные её времена просто радовалась. Открыто. Искренне. По-матерински.       — Наконец-то, — сказала она однажды, подавая Циньюй чай. — Наконец-то ты позволила себе немножко тепла. Я уж думала, не доживу.       Циньюй промолчала, но чашку из её рук приняла с неожиданной мягкостью. И когда сделала первый глоток, ей вдруг показалось, что чай сегодня слаще обычного. Или это просто она наконец начала чувствовать его вкус.       Но было и иное. То, о чём она почти не говорила вслух. Жемчужина вернулась — и вместе с ней вернулись не только чувства. Вернулась сила. Та самая, первозданная, что была у неё до того, как она вырвала часть себя. И эта сила требовала стабилизации.       Девять хвостов были не просто символом могущества — они были знаком завершённости, целостности, гармонии. Но гармония эта требовала равновесия. А равновесие, как назло, ускользало.       Циньюй чувствовала это по ночам, когда оставалась одна. Лёд, что был её сутью, теперь пульсировал иначе — мощнее, но и нестабильнее. Иногда, в минуты сильных эмоций, она замечала, как иней сам собой выступает на кончиках пальцев, как холод расползается по комнате, заставляя пламя в лампах дрожать. И она не всегда могла это контролировать.       Тот факт, что Хэй Ян тоже был девятихвостым, подкидывал некие мысли. Мысли, которые она гнала прочь, но они возвращались — настойчивые, как зимний ветер.       Два девятихвостых. Мужское и женское начало. Идеальный баланс. Идеальная стабилизация.       В древности, когда кланы ещё не враждовали, такие союзы были не просто желательны — они были необходимы. Равновесие стихий, закреплённое союзом двух равных, создавало опору, что позволяла обоим достичь невозможного. Так гласили легенды. Так утверждали свитки, что она теперь носила с собой.       Циньюй думала об этом. Не могла не думать. И чем ближе был день переговоров, тем чаще она ловила себя на том, что прокручивает в голове слова Хэй Яна — те самые, что он произнёс. «Ты и я, Линшуан. Союз льда и пламени. Истинный. Через слияние душ».       Она отвергла его тогда. С презрением. С насмешкой. Сказала, что без жемчужины это невозможно, и думала, что вопрос закрыт. Но теперь жемчужина вернулась. А Хэй Ян ехал в её город, чтобы говорить о союзе.       И Циньюй не знала, что скажет ему на этот раз.

***

      Полумрак, разбавленный мягким, серебристым сиянием ледяных светильников, струился по стенам, отбрасывая тени, что танцевали на гобеленах, изображающих древних лисов среди заснеженных пиков. В воздухе стоял тончайший аромат — смесь засушенного горного вереска и едва уловимого, холодящего ноздри дыхания ледников. Всё дышало сдержанной, но несомненной роскошью, лишённой и тени показной вычурности. Циньюй возвышалась в центре этого великолепия, и ждала.       Её наряд был под стать моменту — не просто платье, а вызов и утверждение. Верхнее одеяние струилось каскадом переливчатого синего, переходящего в глубокий фиолетовый, словно вечернее небо над горными хребтами. На этом тёмном полотне серебряной нитью, тонкой, как паутина, были вышиты цветы — не живые, а те, что рисует мороз на замёрзшем окне: причудливые, кристаллические, недолговечные в своей красоте. Нижнее платье мерцало белизной свежего снега, и когда она делала шаг, казалось, будто позёмка струится у её ног. Широкие рукава, отороченные серебристым мехом, спадали мягкими складками, открывая запястья, унизанные тонкими ледяными браслетами. Причёска её была строга, но несколько прядей намеренно выпущены, чтобы смягчить острые линии лица, а у глаз, подведённых красным, лежали едва заметные мерцающее тени. Это был облик не просто госпожи, но императрицы вечной зимы, готовой заключить союз или объявить войну.       Тяжёлые двери распахнулись. Циньюй инстинктивно подалась вперёд, ожидая увидеть знакомую, насмешливую фигуру Сюнь Мина, его ленивую грацию и неизменную полуулыбку, как всегда, на полшага позади своего господина. Но вошёл он один. Хэй Ян, Глава Клана Чёрного Пламени, переступил порог её чертогов в полном одиночестве, и это было заявление громче любых боевых гонгов.       Хэй Ян был облачён в церемониальные одежды своего клана — удлинённый халат цвета запёкшейся крови, расшитый по подолу и вороту языками чёрного пламени, которые, казалось, действительно колыхались при каждом его движении. Его длинные, иссиня-чёрные волосы были подняты в высокий, строгий хвост, открывая точеное, волевое лицо, на котором старый шрам через бровь выглядел не изъяном, а знаком отличия. От него волнами исходила сила — концентрированная, первозданная мощь огня, что пылает в недрах земли, — и впервые за долгое время Циньюй почувствовала, как её собственный лёд внутри отзывается на это тепло не угрозой, а странным, влекущим любопытством.       Их взгляды встретились, и на мгновение в зале повисла звенящая, как натянутая струна, тишина.       — Глава Хэй Ян, — Циньюй первой нарушила молчание, и её голос прозвучал с подобающей моменту холодноватой любезностью. Она изящно склонила голову, указывая на приготовленные для переговоров места. — Добро пожаловать. Я велела подать чай.       — Моё почтение, Госпожа Бай, — ответил лис, и в его низком, обволакивающем голосе не было и тени подобострастия. Только достоинство и тот самый опасный, искрящийся интерес, что она помнила по их встрече в подземном городе. Он не спеша прошёл вперёд, заняв место напротив. — Ты, кажется, ищешь кого-то ещё?       Циньюй позволила себе лёгкий, ничего не значащий наклон головы.       — Я ожидала, что твой заместитель, Сюнь Мин, составит тебе компанию, — произнесла она, беря в руки изящный чайник. — Он был столь… убедителен во время нашей прошлой беседы. Я полагала, переговоры — его стихия.       Хэй Ян чуть усмехнулся, но усмешка эта вышла скорее хищной, чем весёлой. В его тёмно-красных, как спелая рябина, глазах мелькнула тень.       — Сюнь Мин остался приглядывать за кланом. — Он сделал паузу, принимая из её рук чашу с дымящимся напитком, и добавил с нарочитой небрежностью, за которой, впрочем, угадывался точный расчёт: — И для того, что я намерен обсудить сегодня, свидетели не требуются.       Циньюй ждала, что он заговорит о деле сразу — едва опустится в кресло, едва пригубит чай из тонкой фарфоровой чаши в цветах инея. Но Хэй Ян не торопился. Он принял чашу, поблагодарил лёгким кивком, однако не выказал ни капли делового нетерпения. Его взгляд, тёмный и глубокий, медленно обвёл зал — высокие своды, ледяные светильники, серебряные гобелены. Задержался на ней.       — У тебя прекрасный дом, Бай Циньюй, — произнёс Хэй Ян, и в этом простом замечании прозвучало что-то, не имевшее отношения к архитектуре. — Живой. Тёплый… несмотря на лёд.       — Я предпочитаю, чтобы моим гостям было удобно, — ответила Циньюй, чуть склонив голову. Простая любезность. — Однако я полагала, Глава Хэй Ян, ты хотел обсудить условия союза. Прошу, не будем откладывать.       Лис чуть усмехнулся.       — О делах мы ещё успеем поговорить, — произнёс Хэй Ян. — Торопиться некуда. Я три дня скакал через перевалы не для того, чтобы, едва переступив порог, сразу зарыться в свитки. Мы слишком давно не виделись, Лин… — он запнулся и поправил сам себя: — Бай Циньюй.       Лисица поймала взглядом, как пальцы главы коснулись чаши, и зачем-то отметила: Хэй Ян тоже нервничал. Кончики его хвостов, разложенных по подлокотникам кресла, едва заметно вздрагивали.       — Мы не виделись долгими веками, — продолжил лис, и голос его стал тише, интимнее. — Ты стала совсем другой. Но что-то… — Хэй Ян на мгновение замялся, подбирая слово, — что-то осталось. Не знаю, как объяснить. Запах, может быть. Иней на рассвете.       Циньюй отвела взгляд — слишком поспешно для той, кто привык контролировать каждое движение. Иней на рассвете. Так когда-то давно — в другой жизни, под другим небом, — пахло в их пещере, когда мать будила её на утреннюю тренировку. Он запомнил. Спустя столетия — запомнил.       Она пригубила чай, пряча за краем чаши мимолётное смятение.       — Мы оба изменились, — сказала Циньюй наконец. — Почти тысяча лет — достаточный срок, чтобы стать кем угодно.       — Да, — согласился он, и в этом прозвучала какая-то странная, далёкая горечь. — Я часто думал… какими бы мы выросли, если бы ничего не случилось. Если бы не было Охоты. Если бы твоя мать…       Хэй Ян осёкся. Имя Бай Цюэхуа повисло в воздухе незримой тенью.       Циньюй не шелохнулась. Только иней на краю её собственной чаши стал чуть толще.       — «Если бы» — опасные слова, Хэй Ян, — ответила Бай Циньюй ровно. — Ими легко застелить дорогу в безумие. Я предпочитаю смотреть вперёд.       — Я тоже, — кивнул лис. — Но иногда… — его взгляд скользнул по её лицу, по скулам, по линии подбородка, по тому, как падал свет на темные волосы, — …иногда прошлое напоминает о себе. Вопреки нашей воле.       Хэй Ян помолчал, отставил чашу и чуть подался вперёд — совсем немного, но этого хватило, чтобы расстояние между ними сократилось до опасного.       — Знаешь, — заговорил он вновь, и голос его приобрёл бархатистость, что была его оружием не хуже меча, — я ведь помню тебя ребёнком. И вижу тебя сейчас. И должен признать… — его глаза блеснули, — в этом облике ты куда более убедительна. Серебро идёт тебе больше, чем белизна.       Циньюй чуть прищурилась, и в уголках её губ мелькнула тень — не улыбка ещё, но её предвестница.       — Ты делаешь мне комплименты, Глава Хэй Ян? — спросила она, и в голосе её прорезалась особая, лисья интонация, которую она обычно приберегала для гостей Павильона. Игривая, но с холодом. — Это часть твоей переговорной стратегии?       — Ни в коем разе, — ответил лис, и улыбка его стала шире, обнажив кончики клыков. — Просто наблюдение. Ты всегда была красива, Линшуан. Даже в детстве. Но теперь… — Хэй Ян развёл руками, и в этом жесте не было и тени насмешки — только уверенность, — теперь ты ослепительна. И, кажется, даже не подозреваешь об этом.       Бай Циньюй усмехнулась — на этот раз уже по-настоящему.       — Ты, кажется, забываешь хозяйкой какого Павильона я являюсь, — произнесла Циньюй. — Я прекрасно осведомлена о своей внешности. И знаю цену подобным словам.       — О, я не сомневаюсь, — парировал Хэй Ян. — Но цена моих слов — совсем иная. Я — не твой гость, а ты — не одна из твоих… хм… подопечных.       Лис выделил последнее слово с той особенной, почтительной дерзостью, которая заставила её бровь дрогнуть.       — Я — глава клана, — продолжил Хэй Ян. — И я привык говорить то, что думаю. А думаю я, что ты стала ещё прекраснее, чем я помнил. И это, поверь, не лесть и не стратегия. Это констатация факта.       Циньюй подняла на него взгляд, и на мгновение их глаза встретились — янтарь и рябина. Она не отвела взгляда. Он — тоже. Между ними, в тишине зала, повисло напряжение, которое не имело отношения ни к политике, ни к союзам, ни к формации над Снежным Городом.       — Ты дерзок, — произнесла Циньюй наконец, и голос её прозвучал тише, чем обычно. Но в нём не было ни холода, ни угрозы.       — Так говорила твоя мать, — усмехнулся Хэй Ян, и от упоминания Бай Цюэхуа по спине Циньюй пробежал лёгкий, едва уловимый озноб. — Помнишь тот день? Госпожа Цюэхуа посмотрела на меня своим ледяным взглядом и сказала: «За смелость хвалю. И намерение — тоже». Я потом три ночи не спал. Боялся, что не оправдаю.       — Ты оправдал, — сказала Циньюй — быстрее, чем подумали.       Хэй Ян замер. Всего на миг — но она заметила. Заметила, как дрогнули его пальцы на подлокотнике. Как в алых глазах мелькнуло что-то давнее, тёплое, почти забытое.       — Ты тоже, — ответил он, и голос его теперь был лишён всякой игривости. — Я помню, как ты стояла там, на празднике. Три хвоста, сияющие, как луна. И я, глупый лисёнок, думал: «Вот. Вот она — та, за кем я пойду». Глупо звучит, правда?       — Очень глупо, — согласилась Бай Циньюй, но в уголках её губ дрогнуло что-то тёплое.       Хэй Ян рассмеялся — негромко, низко.       — Вот так всегда, — сказал он, качая головой. — Стоило мне только расслабиться, как ты тут же ставила меня на место. Обычно снежком в лоб.       Циньюй невольно фыркнула.       — Ты сам напрашивался. Вечно лез под руку.       — А ты вечно была слишком хороша, чтобы не лезть, — парировал он.       И снова — тишина. Но теперь она была другой. Уютной. Тёплой. Тишиной двух старых друзей, которые когда-то, в другой жизни, держались за руки в кромешной тьме тоннеля.       Хэй Ян откинулся на спинку кресла, и его хвосты лениво колыхнулись.       — Знаешь, — заговорил он, и голос его теперь был задумчивым, — я часто вспоминал тот день. Ярмарку. Ледорубов. Ты смотрела на них так, будто увидела чудо. А я смотрел на тебя и думал: «Вот бы она так же смотрела на меня».       — Ты был ребёнком, — напомнила Циньюй.       — Я и сейчас недалеко ушёл, — усмехнулся он. — По крайней мере, в том, что касается тебя.       Она покачала головой, но ничего не ответила. Только пальцы её, державшие чашу, чуть дрогнули.       Хэй Ян заметил. Всё он замечал — этот проклятый девятихвостый лис, чьи глаза видели не только внешнее, но и то, что пряталось под слоями льда. Его алые глаза, цвета спелой рябины, изучали её с новой, непривычной пристальностью.       — Ты изменилась, — произнёс он наконец.       Циньюй чуть приподняла бровь.       — Ты уже говорил.       — Нет. — Он покачал головой, и чёрные пряди скользнули по плечам. — Не внешне. Не так, как я думал. Ты ощущаешься иначе. Твоя аура… — Хэй Ян осёкся, подбирая слова. — В прошлый раз, там, под землёй, ты была сильна. Очень сильна. Но в тебе была пустота. Я чувствовал её — словно кто-то вынул сердцевину и оставил только оболочку.       Бай Циньюй напряглась, но не отвела взгляда.       — А теперь… — он подался вперёд, и ноздри его дрогнули, втягивая воздух, — теперь ты целая. Девятихвостая. — Голос его упал до шёпота. — Ты вернула жемчужину.       Это был не вопрос. Утверждение — точное, как удар клинка.       — Да.       Хэй Ян замер. По-настоящему замер — так, как замирает хищник, увидевший нечто, чего не ожидал. Его пальцы, до того спокойно лежавшие на подлокотнике, сжались. Девять хвостов за спиной перестали колыхаться.       — Ты… ты правда вырвала её? — спросил он, и в голосе его прозвучало почти детское недоверие. — Своими руками?       — Да.       Хэй Ян впал в ступор. Потом медленно, очень медленно выдохнул — так, словно воздух в лёгких вдруг стал тяжелее камня.       — Ты же понимаешь, чем это может быть чревато? — спросил он, и голос звучал глухо, с той особенной, сдерживаемой хрипотцой, которую Циньюй не слышала у него никогда прежде. — Ты… ты можешь не завести потомство. Совсем. Никогда.       Циньюй почувствовала, как внутри что-то холодно дёрнулось.       — И это всё, что делает меня такой ценной? — спросила лисица, и голос её зазвенел опасной, ледяной нотой. — Способность к размножению?       — Что?.. Нет! — Хэй Ян выпрямился, и в его алых глазах мелькнуло искреннее возмущение. — Ты прекрасно знаешь, что нет. Но ты знаешь, что для нас, лисиц, это важно. Это не просто продолжение рода. Это передача силы. Это… это часть нашей сути. Нашего будущего.       — Ты же сам говорил, кто я, — парировала Циньюй, и в голосе её прорезалась та особая, лисья насмешка, что была её щитом и оружием одновременно. — Лисица Надежды. Белое Бедствие. Аномалия, за которой охотились Небеса. Какая трогательная забота. Не думала, что Глава клана Чёрного Пламени станет тревожиться о том, сумею ли я однажды оставить после себя потомков. — Она усмехнулась, но усмешка эта была горькой, как полынный отвар. — Для меня как раз это и хорошо. Не нужно прерывать зародившуюся жизнь от какого-нибудь захожего гостя. Это ли не преимущество для меня как куртизанки? Лишнее обременение мне ни к чему.       Хэй Ян смотрел на неё с таким выражением, будто она только что ударила его наотмашь.       — Ты не куртизанка.       — Я — хозяйка Павильона, всем известного, чем он промышляет, — поправила Циньюй с той же холодной, отточенной усмешкой. — Разницы никакой.       — Разница есть, — отрезал Хэй Ян, и в голосе его зазвенела сталь. — Ты — правительница. Воительница. Хранительница целого города. Ты — последняя из Белого Инея. И то, что ты носишь маску, не делает её твоим лицом.       — Моё лицо давно стало маской, — сказала Бай Циньюй. — Спроси любого в трёх мирах.       — А я не спрашиваю, — резко ответил Хэй Ян. — Я смотрю. И я вижу.       Лис встал, обошёл столик и опустился на одно колено рядом с её креслом — не как слуга, не как проситель. Как воин, который хочет заглянуть в глаза.       — Нельзя так, — произнёс Хэй Ян тише, и в голосе больше не было ни стали, ни упрёка. Только тревога. — Ты же понимаешь, что теперь это останется с тобой навсегда. Жемчужина вернулась — но шрамы никуда не делись. Твоё тело… оно помнит. Только с очень духовно развитым лисом у тебя что-то и может получиться. Только с тем, чья энергия способна исцелить, а не ранить.       Циньюй вздохнула — устало, глубоко, будто сбрасывая с плеч невидимый груз.       — И вот мы опять вернулись к началу, — произнесла она, и в голосе прозвучала та самая, знакомая ему насмешка, но теперь — приправленная горечью. — Ты снова пытаешься залезть ко мне в постель.       Хэй Ян не отшатнулся. Не рассмеялся. Только покачал головой.       — Я всего лишь беспокоюсь. Это серьёзно, Лин… Циньюй. Ты же всё равно в будущем захочешь иметь семью. Это в нашей крови — искать свой клан, свой дом. А будущий супруг, он ведь наверняка захочет иметь наследие. И если с этим будут трудности…       Хэй Ян осёкся, увидев, как изменилось её лицо.       «Семья».       Слово ударило в тишину, как камень в замёрзшую воду. По поверхности пробежали трещины — тонкие, почти невидимые, но необратимые.       Внутри Циньюй что-то горько вздрогнуло. Что-то, что она похоронила много столетий назад вместе с матерью, братом, сестрой, Хуайянь — вместе со всеми, кого она любила и кто погиб из-за неё. Семья. Это было не для неё. Не для Ледяной Госпожи. Не для той, кто привыкла быть одна — потому что одиночество не предаёт, не умирает, не оставляет после себя выжженную пустоту.       Но где-то там, глубоко-глубоко — там, где ещё теплился последний, робкий огонёк той, прежней Линшуан, что когда-то смеялась и верила в будущее, — это желание не умирало. Оно спало. Дремало, убаюканное льдом и расчётом. А теперь — теперь, когда жемчужина вернулась, когда чувства хлынули через край, — оно зашевелилось. Тихо, робко, почти неслышно. Как подснежник, пробивающийся сквозь вековую мерзлоту.       Циньюй закрыла глаза — на одно короткое, почти незаметное мгновение. А когда открыла, в них снова был лёд. Но Хэй Ян — он видел. Он заметил ту самую трещину.       — Зачем мне такой супруг, которому нужна не жена, а плодящая кобыла? — произнесла лисица, и голос её прозвучал ровно, почти насмешливо, но под этой насмешкой, если прислушаться, таилась вековая, невыплаканная боль. — Если единственная его забота — наследие, пусть ищет себе другую. Я не племенная лиса.       Хэй Ян смотрел на неё — долго, очень долго. Его алые глаза, такие знакомые, впитывали каждую чёрточку её лица: гордо вздёрнутый подбородок, сжатые в тонкую линию губы, лёд в глазах и почти невидимую дрожь в уголках век.       — Я не это имел в виду, — сказал Хэй н наконец, и голос его был тих и серьёзен. — Я не говорил, что супруг должен требовать наследника. Я говорил, что он может его захотеть. И что если ты когда-нибудь захочешь семью… я хочу, чтобы ты знала: это возможно. Трудно. Но возможно.       Хэй Ян встал с колена, отряхнул невидимую пыль с одежд и вернулся на своё место напротив. Но взгляда не отвёл.       — А теперь — к делу, — произнёс он, и голос его снова стал твёрдым, деловым. — Ты права. Мы здесь не ради старых воспоминаний. Показывай свои свитки.       Циньюй выдохнула — и вместе с дыханием отпустила то странное, щемящее чувство, что кольнуло её при слове «семья». Она потянулась к свиткам, разворачивая первый.       Но краем глаза всё же заметила, как Хэй Ян смотрит на неё — не как на союзника, не как на противницу. Как на кого-то, кто всё ещё, спустя восемьсот лет, оставался для него важнее любых договоров. тем временем… в Павильоне в Призрачном городе       Здесь, в крыле, что раскинулось в стороне от главных залов, царил совсем иной мир: мягкий полумрак, разбавленный тёплым, золотистым светом масляных ламп, аромат дорогих благовоний, смешанный с терпким запахом вина и едва уловимым, сладковатым дурманом цветущих трав. С низких столиков свисали шёлковые кисти, на подушках, расшитых серебром и алым, нежились демоницы, чьи глаза горели в полутьме, как драгоценные камни, и девушки-оборотни, чьи движения были так же плавны и опасны, как у диких кошек.       Сюнь Мин полулежал среди подушек в самом центре покоев — расслабленный, опасный и до неприличия довольный собой. Со стороны могло показаться, будто он не в чужих чертогах, а на собственном троне принимает подношения верных вассалов. Его чёрные, с серебряным отливом волосы были распущены и струились по плечам, а длинные пальцы лениво перебирали прядь волос одной из демониц, что сидела у его ног. Вторая, с алыми, как вишня, губами, склонилась к самому его уху и что-то нашептывала, обжигая дыханием. Третья, с кошачьими зрачками и пушистым хвостом, что нервно подрагивал в такт музыке, наполняла его чашу из тонкого фарфора. Он улыбался обволакивающей и опасно-ласковой улыбкой, от которой у любого, кто знал его, бежали мурашки.       Однако взгляд его, поверх голов девушек, то и дело обращался к двери.       — Так где же твой драгоценный Хэй Фэн? — протянул Сюнь Мин, и в его голосе яд смешался с притворной обидой. Он даже не удостоил Лю Сина взглядом, однако каждое слово, брошенное в его сторону, было пропитано холодной, едва прикрытой враждебностью. — Я жду уже целую вечность. Неужели он настолько занят, что не может найти минуту для старого… друга?       Рыжий лис стоял у двери, сложив руки на груди. Его хвост сейчас был напряжён, а уши плотно прижаты к голове. С первой встречи Лю Син невзлюбил этого лиса. Этот его скользкий, вкрадчивый голос, эти манеры, этот взгляд, который, казалось, видел насквозь и уже прикидывал, как использовать увиденное. И ему совершенно не нравилось, что именно он был вынужден играть роль привратника перед этим незваным гостем.       — Он занят, — коротко бросил Лю Син, не скрывая холода в голосе. — Дела Снежного города.       — Дела города? — переспросил Сюнь Мин с той же ленивой, растянутой интонацией. Он наконец соблаговолил повернуть голову и одарить Лю Сина долгим, изучающим взглядом. — Какая занимательная отговорка. Я, знаешь ли, тоже здесь по делу. И уж точно моё дело не менее важно, чем пересчитывать запасы риса или разбирать дрязги горожан.       Демоница у его ног тихо рассмеялась, сверкнув острыми зубами. Другая, с кошачьими зрачками, потянулась к чаше с вином, но Сюнь Мин мягким, но непреклонным жестом остановил её.       Лю Син открыл было рот, чтобы ответить что-то не менее колкое, но в этот момент дверь за его спиной отворилась, и в комнату вошёл Хэй Фэн.       Он был, как всегда, воплощением суровой, молчаливой мощи. Чёрный плащ клубился за его плечами, тяжёлый меч покоился на поясе, а лицо, словно вытесанное из камня, не выражало ни единой эмоции. Только его уши, чёрные и острые, слегка дёрнулись, когда он увидел, кто именно его дожидается. Он замер на пороге, и его взгляд скользнул по Сюнь Мину с тем же выражением, с каким смотрят на ядовитую змею, свернувшуюся кольцами на подушке.       — О! — Сюнь Мин просиял так, будто увидел самого дорогого гостя. Он отстранился от девушек и слегка приподнялся на подушках, его хвост игриво стегнул по воздуху. — Лёгок на помине! А мы тут как раз о тебе говорили. Твой верный страж, — он небрежно кивнул в сторону Лю Сина, — уже готов был выставить меня за дверь. Представляешь?       Хэй Фэн ничего не ответил. Просто прошёл в комнату и остановился, глядя на Сюнь Мина сверху вниз.       Сюнь Мин, ничуть не смутившись, обернулся к своим спутницам и с той же неотразимой, обволакивающей улыбкой обратился к каждой из них. Он взял за руку демоницу с алыми губами, поднёс её пальцы к своим губам, но не коснулся, лишь обжёг дыханием.       — Девочки, вы были, как всегда, очаровательны, — промурлыкал он, и его голос струился, словно тёмный мёд. — Но, увы, дела. Мне нужно кое-что обсудить с этим суровым господином. С глазу на глаз.       Демоница с алыми губами надула губки, но тут же лукаво улыбнулась и, скользнув мимо Хэй Фэна, как тень, исчезла за дверью. Девушка с кошачьими зрачками бросила на Сюнь Мина долгий, многообещающий взгляд и последовала за подругой, её пушистый хвост мазнул по колену Хэй Фэна, но тот даже не шелохнулся.       Сюнь Мин проводил их взглядом, и улыбка на его губах стала шире, обнажив кончики клыков. Затем он снова повернулся к Хэй Фэну, и в его глазах заплясали те самые опасные искорки, которые Лю Син так ненавидел.       — Ну, вот мы и одни, — сказал он, растягивая слова, словно смакуя их. — Давно не виделись. И, я смотрю, всё так же не рад меня видеть.       Лю Син проводил взглядом последнюю из девушек и уже намеревался выйти следом. Но остановился. Его рыжие уши, обычно игриво подрагивающие, сейчас стояли торчком, а хвост нервно хлестнул по воздуху.       Он не двинулся с места.       Сюнь Мин, уже успевший вальяжно раскинуться на подушках, скользнул по нему взглядом — долгим, оценивающим, с той особой, ленивой брезгливостью, которую он приберегал для тех, кого считал ниже себя.       — А, ты ещё здесь? — протянул он, и в голосе его не было ни злобы, ни раздражения. Только скука. Та самая, с какой отмахиваются от назойливой мухи. — Мы закончили. Иди.       Лю Син не шелохнулся. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Он перевёл взгляд на Хэй Фэна — и в этом взгляде читалось всё: тревога, упрямство и молчаливый вопрос. «Ты уверен? Я не оставлю тебя с ним».       Хэй Фэн встретил его взгляд и едва заметно качнул головой. Жест был коротким, почти неуловимым, но Лю Син, знавший его много лет, понял без слов.       — Лю Син, — произнёс Хэй Фэн, и его низкий голос прозвучал ровно, без тени сомнения, — этот лис ничего мне не сделает.       Лю Син постоял ещё мгновение. Потом резко, почти зло, выдохнул, развернулся и вышел, с силой задёрнув за собой дверь. Сюнь Мин проводил его взглядом и усмехнулся.       — Какой преданный пёс, — пробормотал он себе под нос. Затем повернулся к Хэй Фэну и сделал широкий, радушный жест в сторону подушек напротив. — Располагайся. Чувствуй себя как дома.       Хэй Фэн не двинулся с места. Он стоял, скрестив руки на груди, и его массивная фигура в чёрном плаще казалась высеченной из того же тёмного дерева, что и стены Павильона. В его взгляде не было ни тепла, ни узнавания. Только холодное, спокойное ожидание.       Сюнь Мин нахмурился. Затем склонил голову набок, разглядывая его с тем же ленивым любопытством, с каким разглядывают редкого зверя в клетке. Он похлопал ладонью по подушкам рядом с собой.       — Что же ты стоишь, как неродной? — протянул он. — Садись ближе. Я не кусаюсь. По крайней мере, я люблю когда просят.       Хэй Фэн не сдвинулся ни на цунь. Вместо этого он обошёл столик и опустился на дальний край — туда, где подушки были сложены ровной стопкой, нетронутые гостьями. Расстояние между ними осталось приличным — достаточным, чтобы Сюнь Мин понял: его игры здесь не пройдут.       — А ты всё такой же, — усмехнулся Сюнь Мин, и в его голосе мелькнула тень давнего, почти забытого воспоминания. — Стесняешься старого друга.       Он вздохнул — театрально, прижав ладонь к груди, — и снова откинулся на подушки, подбирая под себя ноги с грацией сытого хищника.       — А я, признаться, сегодня намеревался только развлекаться, — произнёс Сюнь Мин, и его голос стал тише, интимнее, обретая ту особую, вкрадчивую бархатистость, от которой у многих его собеседников пересыхало в горле. — Девушки здесь, знаешь ли, превосходны. Особенно та, с кошачьими зрачками. У неё такой язычок… — он замолчал, смакуя воспоминание, и его взгляд скользнул по Хэй Фэну с откровенной, почти наглым оцениванием. — Впрочем, мужская компания тоже имеет свои прелести. Особенно когда мужчина столь же… хорош собой, как ты.       Он улыбнулся — медленно, обнажая кончики клыков.       Хэй Фэн не моргнул. Ни один мускул не дрогнул на его лице, и только в глубине тёмных глаз мелькнуло что-то похожее на брезгливость.       — Я пришёл говорить о деле, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, без тени эмоций.       Сюнь Мин снова улыбнулся — на этот раз шире, и перевёл взгляд на дверь, за которой только что скрылся Лю Син.       — А я-то думал, — протянул он, растягивая слова, как дорогой шёлк, — ты придёшь требовать у меня объяснений. За то, что я приблизился к твоей драгоценной госпоже. За тот наш… разговор.       Сюнь Мин посмотрел на Хэй Фэна с тем же ленивым, оценивающим прищуром, с каким разглядывают диковинную безделицу.       — Ты ведь помнишь? — продолжил Сюнь Мин, и в его голосе, поверх обычной насмешливости, прорезалась странная, почти ностальгическая нота. — Тогда, в подземном городе. Ты стоял, как скала. Защищал её. Смотрел на меня так, будто я уже мёртв.       Сюнь Мин тихо рассмеялся — низко, гортанно.       — Я оценил. Правда. Давно меня так не… злили.       Хэй Фэн молчал. Его взгляд, устремлённый на Сюнь Мина, был непроницаем. Но пальцы, сложенные на коленях, чуть сжались — единственное движение, выдававшее, что слова эти не прошли мимо.       Сюнь Мин заметил. Всё он замечал — этот проклятый лис, чьи глаза видели куда больше, чем ему позволяли.       — Ладно, ладно, — протянул он, отмахиваясь. — Не хочешь играть — не надо. Перейдём к делу.       Он потянулся к чаше с вином, сделал глоток, и его лицо на мгновение стало серьёзным — но лишь на мгновение.       — Ты хочешь знать, откуда у нас техники запечатывания льда, — произнёс он, и это был не вопрос. Констатация. — Я прав?       — Прав, — коротко ответил Хэй Фэн.       Сюнь Мин покрутил чашу в пальцах, глядя на тёмную, густую жидкость, что колыхалась на дне. Потом пожал плечами с той небрежностью, которая была его второй натурой.       — Это всё наш дражайший глава, — сказал он, и в его голосе прозвучала тень раздражения, смешанного с чем-то похожим на восхищение. — Он хотел изловить Ледяную Госпожу. Завлечь. Привести. Заставить выслушать. Глава передал мне это задание. А для успешной охоты нужны были особые техники — такие, что могут удержать даже её лёд. Все же Ледяная Госпожа слыла лисицей очень прыткой, не хотелось быть замороженным ей.       — Кто?       Сюнь Мин усмехнулся — криво, почти зло.       — А вот это уже интереснее, — произнёс он, отставляя чашу. — За несколько лет до всей этой затеи к нам пожаловал один странный «человек».       Сюнь Мин сделал паузу, и его лицо, обычно такое расслабленное, на миг стало сосредоточенным — словно он вспоминал что-то, что предпочёл бы забыть.       — Человек ли — неясно. Я вообще не уверен, что это был человек. Слишком… странный. Слишком… безликий. — Сюнь Мин усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Он сказал, что ищет одно старое искусство. Искусство охоты. Спросил, не сохранилось ли у нас чего-нибудь с тех времён.       — И вы дали ему, — произнёс Хэй Фэн, и это был не вопрос.       — Дали, — подтвердил Сюнь Мин, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная нотка вины. — Вернее, я дал. Глава не знает об этом. Я тебе как старому другу говорю: Хэй Ян бы и в жизни не воспользовался чем-то небесным. Ты же знаешь его. Упрямый, как вулкан. Гордый. Он бы скорее умер, чем принял помощь от тех, кто уничтожил наш род.       — Но ты принял, — резюмировал Хэй Фэн.       — А мне как-то всё равно, — пожал плечами Сюнь Мин. — Главное — результат. А результат таков: мы получили техники запечатывания льда. Он получил свои. Все остались довольны.       — Кроме госпожи Бай, — добавил Хэй Фэн, и в его голосе прозвучала сталь.       Сюнь Мин вздохнул — на этот раз без тени театральности, почти устало.       — Ты не пойми меня неправильно, — сказал он, и в его голосе, впервые за весь разговор, не было ни насмешки, ни игры. — Мы ни в коем случае не хотели вредить Госпоже Бай. Просто… если вдруг она начнёт брыкаться, надо же было её чем-то приструнить. Для её же безопасности.       Сюнь Мин помолчал, глядя куда-то в сторону, и добавил тише: — Но та клетка… признаю, это было лишним. Мой недосмотр. Недоглядел. Не думал, что стражи окажутся такими… ретивыми.       Хэй Фэн смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Он знал Сюнь Мина с детства. Знал его ложь — гладкую, как отполированный нефрит. Знал его правду — редкую, но всегда точную. И сейчас, в этом коротком признании, он услышал правду. Искреннюю. Неожиданную.       — Ты изменился, — сказал Хэй Фэн наконец.       Сюнь Мин поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли благодарность.       — Может быть, — ответил он. — А может, просто устал притворяться.       Они замолчали. Тишина, повисшая между ними, была не враждебной, но и не дружеской. Скорее — выжидательной. Словно два клинка, скрещённых в стойке, замерли, оценивая друг друга.       Хэй Фэн помолчал, переваривая услышанное. Затем поднял взгляд — тяжёлый, прямой, не допускающий уклончивых ответов.       — Тот лис, что предупредил стражу, — произнёс он. — Кто он?       Сюнь Мин не дрогнул. Ни один мускул не шевельнулся на его красивом, ленивом лице. Он лишь чуть склонил голову к плечу, изображая задумчивость.       — Ах, этот, — протянул он, растягивая слова, как дорогой шёлк. — Не знаю. Понятия не имею, о ком ты говоришь.       Хэй Фэн прищурился. Сюнь Мин говорил убедительно. Так, что даже его чутьё лиса, привыкшего различать малейшие оттенки фальши, — на мгновение дрогнуло.       Сюнь Мин заметил это колебание. И продолжил — теперь с той же ленивой, обволакивающей интонацией, что гипнотизирует жертву перед броском:       — Зачем бы мне посылать кого-то предупреждать стражу? Мы, Чёрное Пламя, не вмешиваемся в дела Белого Инея. Если кто-то из наших и оказался там, то это была его личная инициатива. Возможно, кто-то из молодых. Хотели выслужиться перед Ледяной Госпожой. Или просто проходил мимо и решил помочь. Кто знает? — Сюнь Мин развёл руками, и в этом жесте не было ни тени смущения. — В конце концов, она впечатляет. Даже наших юнцов тянет к ней, как мотыльков на пламя.       Хэй Фэн молчал. Его взгляд, устремлённый на Сюнь Мина, был непроницаем. Но внутри него что-то скреблось. Чутьё кричало: «Ложь. Это ложь». И в то же время — молчало. Не могло ухватиться за нить, не могло найти трещину в этой гладкой, безупречной поверхности.       Сюнь Мин научился манипулировать. Нет — он всегда умел, но теперь его мастерство достигло такого уровня, что даже Хэй Фэн, знавший его с детства, не мог с уверенностью сказать, где кончается правда и начинается игра. Это была не та прежняя, грубая ложь, которую он помнил. Это была пыль в глаза. Искусная, многослойная, почти неуловимая. Сюнь Мин смешивал крупицы истины с ядом, и смесь эта была столь точной, столь выверенной, что даже самое острое чутьё давало сбой.       Хэй Фэн поднялся. Движение вышло медленным, тяжёлым — так поднимается скала, нехотя отрываясь от земли. Он смотрел на Сюнь Мина сверху вниз, и в его тёмных глазах не было ни ярости, ни угрозы. Только спокойная, холодная ясность.       — Если узнаю, что ты солгал, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, без тени угрозы, — я вернусь.       Сюнь Мин улыбнулся — той самой, неотразимой и опасной улыбкой, за которой пряталась бездна.       — Буду ждать с нетерпением, — промурлыкал он. — Можешь захватить с собой того рыжего. Он такой… забавный. Так и хочется его подразнить.       Хэй Фэн ничего не ответил. Он встал и направился к двери.       Сюнь Мин проводил взглядом массивную фигуру Хэй Фэна, замершую у двери, и лениво потянулся, словно кот, разомлевший на солнце. Он не собирался отпускать его так просто. Слишком редко им выпадала возможность поговорить наедине — без свидетелей.       — Кстати, — произнёс он, и голос его прозвучал небрежно, почти случайно, словно он только что вспомнил о сущей мелочи, — ты в курсе, что сейчас твоя драгоценная госпожа ведёт переговоры с моим главой?       Хэй Фэн замер. Его широкая спина, обтянутая чёрной тканью, напряглась.       — Конечно, в курсе, — продолжил Сюнь Мин, и в его голосе зазвучала особая, вкрадчивая интонация, с какой рассказывают пикантные сплетни. — Они там, вдвоём. Глава и Ледяная Госпожа. Наедине. Уютно устроились в её покоях, пьют чай, вспоминают детство… Ты же знаешь, они знакомы с давних пор. Очень, очень давних.       Сюнь Мин сделал паузу, смакуя эффект. Хэй Фэн не оборачивался, но Сюнь Мин видел, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулак.       — Ни одна женщина перед Хэй Яном не устоит, — добавил Сюнь Мин мечтательно, глядя куда-то в потолок. — Даже ваша Ледяная Госпожа. Особенно она. В ней столько огня… а огонь, как известно, тянется к огню.       — К чему ты клонишь? — глухо спросил Хэй Фэн.       — Ни к чему, — пожал плечами Сюнь Мин. — Просто размышляю вслух. Наверняка они, пока мы тут говорим, уже предаются безудержной страсти. Два девятихвостых лиса, лёд и пламя… ты только представь, какая сила родится от такого союза. Какое потомство. И какая мощь.       Хэй Фэн медленно повернулся. Его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было бледным, а в тёмных глазах горел опасный, сдерживаемый огонь.       — Ты несёшь чушь, — произнёс Хэй Фэн, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо.       — Чушь? — Сюнь Мин удивлённо приподнял бровь.       Сюнь Мин подался вперёд, и его голос стал тише, интимнее, проникая под кожу, как яд.       — Знаешь, а ведь это было решено. Очень, очень давно.       Хэй Фэн молчал, но в его глазах, в этой тёмной, бурлящей глубине, что-то дрогнуло. Сюнь Мин заметил. И продолжил — теперь с той особой, почти сочувственной интонацией, которая была опаснее любой насмешки.       — Ты, верно, думаешь, что Хэй Ян случайно оказался там? В Белом Инее? Что его пригласили на праздник просто из вежливости, как наследника союзного клана? — он покачал головой. — Нет, мой дорогой друг. Всё было совсем иначе.       Он отпил вина, смакуя каждое слово, как дорогое угощение.       — Бай Линшуан — твоя госпожа, наша Ледяная Госпожа — была обещана Хэй Яну ещё тогда. Именно поэтому он был вхож в Белый Иней так легко. Не как гость. Как будущий супруг.       — Что ты несёшь? — голос Хэй Фэна прозвучал хрипло, сдавленно.       — Я? — Сюнь Мин приложил ладонь к груди с видом оскорблённой невинности. — Я передаю. Это я подслушал разговор одних из выживших старейшин тех времён. Они обсуждали договорённости. Сохранились даже документы — старые свитки, в которых прописаны условия союза между Белым Инеем и Чёрным Пламенем. Хочешь взглянуть?       Сюнь Мин не стал дожидаться ответа.       — Тогда ходили разговоры о том, что Лисица Надежды должна сочетаться браком с наследником Чёрного Пламени. Чтобы скрепить союз. Чтобы объединить лёд и пламя. Чтобы создать нечто… большее.       Хэй Фэн молчал. Его лицо было по-прежнему непроницаемым, но Сюнь Мин видел — видел, как подёрнулись холодом его глаза, как напряглась челюсть.       — А знаешь, что самое интересное? — продолжил он, и его голос стал почти ласковым. — Вся эта затея со знакомством их в детстве — все эти тренировки, игры, совместные занятия — это был лишь способ смягчить дальнейший выбор малышки Линшуан. Чтобы она уже была в него влюблена, когда придёт время. Чтобы не сопротивлялась. Чтобы сама хотела этого союза.       Сюнь Мин сделал паузу, давая словам осесть в тишине, и добавил — почти шёпотом, доверительно, как сообщают страшную тайну:       — Кажется, идея была самой её матери. Госпожи Бай Цюэхуа.       Хэй Фэн вздрогнул. Едва заметно — лишь кончики чёрных ушей дрогнули, — но Сюнь Мин уловил это движение. Уловил и насладился им, как гурман наслаждается первым глотком редкого вина.       — Теперь, когда многие узнали, что за белую лису привели к нам в подземный город, разговоры об этом вновь поднялись, — продолжил он, и его голос снова стал небрежным, почти ленивым. — Старейшины вспомнили старые договорённости. Подняли архивы. И оказалось, что формально она — хоть и единственная в своём роде, последняя из Белого Инея, — всё же является главой своего клана. А значит, договорённости всё ещё в силе.       Он посмотрел на Хэй Фэна долгим, изучающим взглядом.       — Так что… так или иначе, она должна быть с Хэй Яном. Это не просто желание моего главы.       Сюнь Мин откинулся на подушки и улыбнулся — мягко, почти сочувственно.       — Наверняка она скоро и сама это узнает. Если уже не знает. И тогда… — он развёл руками, — …твоя преданность, твоя верность, твоё молчаливое обожание — всё это станет ненужным. Потому что у неё будет он. Глава. Супруг. Равный.       Сюнь Мин склонил голову к плечу, и в его тёмных глазах блеснули опасные искорки.       — А ты, Хэй Фэн, останешься в стороне. Как всегда.       Тишина, повисшая после этих слов, была тяжёлой, как каменная плита. Хэй Фэн стоял, не шевелясь, и в его глазах, устремлённых на Сюнь Мина, бушевала буря — та самая, которую он так тщательно прятал за маской невозмутимости.       — Ты закончил? — спросил Хэй Фэн, и голос его прозвучал глухо, но в нём была сталь.       Сюнь Мин улыбнулся шире.       — О, я могу продолжать бесконечно, — промурлыкал он. — Но, думаю, на сегодня достаточно. Иди. Подумай над моими словами. А когда надумаешь… — Сюнь Мин сделал широкий жест в сторону подушек напротив, — …мы всегда можем продолжить этот разговор. В более располагающей обстановке.       Сюнь Мин чуть понизил голос, добавив почти интимно:       — Твой клан всё ещё ждёт тебя, Хэй Фэн. Подумай и об этом. Зачем тебе служить той, кто никогда не будет твоей, когда можно вернуться к своим? К тем, кто знает тебя с детства? К тем, кто оценит тебя… по-настоящему?

***

      К тому времени, когда Хэй Ян отставил последний свиток с пометками о численности войск, за окнами уже сгустились ранние зимние сумерки. Они проговорили несколько часов — и за это время оба успели и заключить предварительные договорённости, и прощупать друг друга на предмет скрытых намерений.       Договорились они о многом.       Во-первых, о воинах. Чёрное Пламя направит в Снежный Город боевые отряды — те самые, о которых они спорили ещё в подземном городе. Они перейдут под начало Бай Циньюй, но с оговоркой: командование на местах останется за командирами клана, подчиняющимися ей через Хэй Яна как верховного главнокомандующего. Это был компромисс — не полное подчинение, которого она требовала изначально, но и не та унизительная «помощь на условиях», которую предлагали его советники.       Во-вторых, о рыжих лисах. Все полукровки, все изгои, все, кто пожелает покинуть пределы Чёрного Пламени, получат свободный проход в Снежный Город. Циньюй брала их под свою защиту — и под свою власть. Хэй Ян согласился на это с той же спокойной уверенностью, с какой соглашался на всё, что считал разумным. Рыжие были ему не нужны; они были разменной монетой, и он заплатил ею без колебаний.       В-третьих, о знании. Техники «Белого Инея» — те, что она добыла на Небесах, — будут переданы клану Чёрного Пламени. Не все, но лучшие: те, что позволят их воинам освоить лёд, не теряя собственной огненной природы. Взамен Хэй Ян обязался предоставить ей доступ к архивам Чёрного Пламени — к тем древним свиткам, что уцелели после Великой Охоты и хранились в подземных хранилищах.       И, наконец, в-четвёртых: торговля. Снежный Город открывал свои ворота для купцов Чёрного Пламени — тех, кто рискнёт выйти на поверхность. Их вулканическая сталь, их обсидиан, их редкие минералы, рождённые в магмовых недрах, найдут путь на рынки трёх миров. Взамен Чёрное Пламя будет получать продовольствие, ткани, древесину — всё, чего им так не хватало под землёй.       Когда последний пункт был оговорён и закреплён магической печатью на свитке, Циньюй откинулась на подушки, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Но теперь это была приятная усталость — усталость после хорошо сделанной работы. О самом главном — о том, что именно нужно Циньюй, чтобы построить формацию над городом, — она пока умолчала. Слишком высока была ставка. Слишком непросто было доверить эту тайну тому, кто, при всей своей обходительности, оставался главой другого клана.       — Кажется, на сегодня всё, — произнесла Циньюй, сворачивая последний свиток и откладывая его в сторону. — Детали можно обсудить позже, когда твои мастера прибудут в город.       Хэй Ян кивнул, но не двинулся с места. Он сидел всё в том же кресле, лениво поигрывая кончиком собственного хвоста, и в его алых глазах горел до боли знакомый ей огонёк — предвкушение, смешанное с расчётом. Он не торопился уходить.       — Да, деловые вопросы мы уладили, — согласился он, и голос его прозвучал мягче, интимнее, словно между ними внезапно опустилась невидимая завеса, отделившая политику от чего-то более личного. — Но есть ещё кое-что, о чём я хотел бы с тобой поговорить. Не как глава с главой, а как… старый друг.       Циньюй насторожилась. Она слишком хорошо знала этот тон. Он был мягок, как вулканический пепел, — кажущийся безобидным, пока не засыплет с головой.       — Слушаю, — произнесла она, и в её голосе, несмотря на всю усталость, зазвенела привычная сталь.       Хэй Ян чуть подался вперёд, и его алые глаза, цвета спелой рябины, встретились с её янтарными.       — Я чувствую, что ты ещё не стабилизировала силу жемчужины, — сказал он, и это был не вопрос. — Она вернулась к тебе недавно, верно? Я вижу это по тому, как дрожат твои хвосты. По тому, как иней появляется на кончиках пальцев.       Циньюй не ответила. Только её пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались, и иней, о котором он говорил, тонкой коркой покрыл ногти.       — Я не спрашиваю, как ты её вернула, — продолжил он, и голос его стал тише, интимнее. — Это твоё дело. Но как девятихвостый лис я знаю, что обретение такой силы — это не только дар, но и бремя. Особенно если жемчужина долгое время была отделена от тебя.       Хэй Ян сделал паузу, давая словам осесть в тишине.       — Я помню, как сам проходил через это. Это было давно — очень давно, — но я помню. Тело не слушается. Сила вырывается из-под контроля. Чувства обостряются до такой степени, что каждый вдох ощущается иначе, каждый звук режет слух, каждый взгляд… — он посмотрел на неё, и в его алых глазах мелькнуло то самое, давнее, — …каждый взгляд прожигает до костей.       Циньюй отвела глаза. Он был прав. Чертовски прав. Она чувствовала это каждую минуту с того самого момента, как жемчужина вернулась в её грудь. Особенно после того, что случилось на горе. После того, как лёд едва не поглотил её. После того, как Хэй Фэн…       Она оборвала мысль. Не сейчас.       — К чему ты клонишь? — спросила Циньюй, и голос её прозвучал ровно, но в нём была нотка настороженности.       Хэй Ян чуть улыбнулся сдержанной улыбкой.       — Я ни к чему не клоню, Линшуан, — ответил он. — Я предлагаю. Есть способ стабилизировать жемчужину быстрее, чем в одиночку. Древний способ, известный нашим кланам с незапамятных времён.       Она знала, что он скажет дальше. Знала — и всё же ждала, когда он произнесёт это вслух.       — Парная культивация, — сказал Хэй Ян, и слова эти упали в тишину, как камни в спокойную воду. — Два девятихвостых лиса. Лёд и пламя. Мужское и женское начало. Когда их энергии сплетаются, они уравновешивают друг друга. Это не просто обмен силой. Это… — он запнулся, подбирая слово, — …резонанс. Гармония. То, что не может дать ни одно снадобье, ни одна техника.       Хэй Ян замолчал, давая ей осмыслить услышанное. Потом добавил — мягче, тише:       — Это не требование, Циньюй. Не условие сделки. Это предложение. От старого друга.       Бай Циньюй замерла. В его голосе не было ни давления, ни настойчивости. Он не пытался её убедить — он просто напоминал. О том, что они пережили вместе. О том, что он был рядом, когда её мир рушился. О том, что он всё ещё здесь — вернулся спустя столько веков.       И это было самым опасным. Не его сила. Не его власть. А эта тихая, спокойная уверенность. Эта невысказанная, но ощутимая близость, которая никуда не делась за столетия разлуки.       Циньюй смотрела на него, и в её груди боролись два чувства. Одно — холодное, расчётливое, лисье — говорило: «Это выгодно. Ты получишь стабилизацию быстрее, чем в одиночку. Ты получишь союзника, который будет связан с тобой сильнее любых договоров. Ты получишь защиту для города». Другое — то самое, что проснулось вместе с жемчужиной, — шептало: «Он просит не как союзник. Он просит как мужчина. И ты знаешь, что он прав. Ты чувствуешь это. Но хочешь ли ты этого?».       Бай Циньюй действительно чувствовала. Жемчужина в её груди пульсировала теплом, отзываясь на его присутствие. Его пламя — даже сейчас, когда он сидел неподвижно, — тянулось к ней, и её лёд тянулся в ответ. Это было естественно. Это было древнее, как сама природа лисиц. Лёд и пламя, мужчина и женщина, инь и ян — две половины одного целого, стремящиеся слиться.       Но третье чувство — самое глубокое, самое скрытое, то, в котором она не признавалась даже себе, — молчало. Оно не отталкивало Хэй Яна, нет. Но оно не тянулось к нему так, как тянулась её сила. Чего-то не хватало. Какой-то крошечной, но важной детали. Какой-то искры.       Или, может быть, наоборот — чего-то было слишком много. Слишком много воспоминаний. Слишком много общей боли. Слишком много веков, прожитых порознь.       «Мне ли быть такой разборчивой?» — спросила Циньюй себя, и в этой мысли, в этой горькой, почти насмешливой интонации было что-то от прежней, ледяной Циньюй. «Я — хозяйка Павильона. Я торгую удовольствием. Я знаю, что близость бывает разной — на одну ночь, на один вечер, на одно мгновение. Почему же сейчас, когда на кону стоит судьба моего города, я колеблюсь? Почему я не могу просто согласиться, как соглашалась на сотни других сделок?»       Ответа не было. Только тихий, настойчивый голос где-то в глубине души — голос, который она не узнавала, но который становился громче с каждым днём. Голос, который говорил: «Ты не хочешь. Не с ним. Не так».       — Я подумаю, — сказала она наконец, и в её голосе прозвучала та самая, привычная отстранённость, за которой она прятала всё — сомнения, страх, ту самую трещину во льду, что стала шире после возвращения жемчужины.       Хэй Ян кивнул. Он не показывал разочарования. Не давил. Не настаивал. Только в алых глазах, в самой их глубине, мелькнуло что-то — не досада, нет, скорее, терпеливое ожидание. Он знал: время на его стороне. И он умел ждать.       — Конечно, — ответил Хэй Ян, и в его голосе не было ни тени обиды. — Думай столько, сколько нужно. Я не тороплю. Но помни: эта сила, — Хэй Ян кивнул на её грудь, где билась жемчужина, — она не будет ждать вечно. Ей нужно равновесие. И чем дольше ты тянешь, тем труднее будет его достичь.       Хэй Ян поднялся — медленно, с той же тяжёлой, вулканической грацией, с какой делал всё. Хвосты за его спиной колыхнулись, и на миг в их движении почудилась тень — тень огромного, терпеливого зверя, что ждёт своего часа.       — Я останусь в городе до завтра, — сказал он. — За это время ты успеешь обдумать и это… и всё остальное. А теперь позволь откланяться. Ты устала, и я это вижу. Не буду злоупотреблять твоим гостеприимством.       Хэй Ян поклонился — коротко, но с достоинством, — и направился к выходу из зала.       Но голос Циньюй его остановил:       — Хэй Ян.       Он замер. Обернулся — медленно, с той же сдержанной грацией, что была свойственна ему во всём. В алых глазах мелькнул вопрос.       Циньюй сидела, выпрямившись, но пальцы её, лежавшие на коленях, чуть подрагивали — она и сама не до конца понимала, зачем окликнула его. Просто… Хэй Ян уходил. Просто он был здесь — живой, настоящий, тот, кто помнил её ребёнком, тот кто делил те кусочки её счатливого прошлого, и она не могла отпустить его вот так. Сухо. По-деловому. Словно они и не были друг другу никем.       Жемчужина в груди пульсировала теплом — неровным, сбивчивым, как сердцебиение испуганной птицы. Она ещё не привыкла к этой полноте чувств, к этой странной, почти болезненной открытости. Слишком долго лёд был её бронёй, её защитой, её второй кожей. А теперь — теперь он истончился, и каждый порыв, каждая эмоция пробивали его насквозь, не встречая прежнего сопротивления.       Ей не хотелось оставаться одной. Не сейчас. Не после всего, что случилось.       — Останься, — произнесла Циньюй, и голос прозвучал мягче, чем она намеревалась. — Уже поздно. Ты проделал долгий путь. Было бы… невежливо отпустить тебя, не предложив ужина.       Хэй Ян смотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, в котором читалось не удивление, а скорее осторожное, почти нежное понимание. Он видел её насквозь. Видел усталость. Видел внутреннюю борьбу. Видел эту новую, непривычную уязвимость, которую она пыталась скрыть за вежливыми словами.       — С удовольствием, — ответил он просто.       Она поднялась и повела его за собой — в зал меньший, скрытый в глубине Павильона. В то крыло, куда допускались лишь самые близкие.       Здесь не было высоких кресел и монументальных колонн — лишь низкие, широкие кушетки, застеленные мехами, и столики из тёмного, отполированного до блеска дерева, на которых уже поблёскивали фарфоровые чаши и блюда с лёгкими закусками. Светильники с лисьим пламенем горели вполсилы, отбрасывая на стены мягкие, дрожащие тени. В углу, за резной ширмой, тихо потрескивала жаровня, и от неё тянуло сухим, уютным теплом — не обжигающим, а обволакивающим, как объятия старого друга. Воздух был пропитан ароматом сушёных трав, горных цветов и едва уловимым, терпким запахом старого дерева.       Циньюй опустилась на одну из кушеток, жестом приглашая Хэй Яна занять место напротив. Он сел — не так, как сидел во время переговоров, а свободнее, расслабленнее, подогнув под себя ногу и опершись локтем о валик. Его хвосты мягко улеглись вокруг, не выставляясь напоказ, но и не прячась.       — Здесь уютнее, — заметил Хэй Ян, оглядываясь. — Ты всегда умела обустраивать пространство. Помню, как в детстве ты превратила ледяную пещеру в настоящий дворец — с занавесями из инея и светильниками из застывших снежинок.       — Я была ребёнком, — отозвалась Циньюй, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки. — Мне нравилось, когда вокруг красиво.       — Ты и сейчас такая же, — сказал он, и в его голосе не было лести.       Служанки уже расставляли на столике блюда — одно за другим, бесшумно, слаженно, не поднимая глаз. Тонкие ломтики снежного барана, приправленные горными травами. Маринованные побеги бамбука, доставленные с южных склонов. Маленькие пирожки с начинкой из грибов и пряностей, от которых поднимался тонкий, дразнящий пар. И, конечно, вино.       Когда служанки ушли, она сама разлила вино по чашам. Движения её были точными, но без привычной церемонной холодности — скорее, с той спокойной, домашней уверенностью, какую редко кто видел.       Хэй Ян принял чашу. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — тёплое пламя и прохладный лёд, — и по телу Циньюй пробежала лёгкая, едва заметная дрожь. Не от холода. От чего-то иного — того, что она пока не готова была назвать.       — Ты стала другой. — произнёс он, глядя на неё поверх края чаши. — Той, — он помолчал, подбирая слово, — более живой.       — Это жемчужина, — ответила Циньюй, и её голос прозвучал ровно, но без привычной стали. — Она вернула то, что я заморозила. Чувства. Эмоции. Всё это… — она неопределённо повела рукой, — …снова работает. Иногда чересчур.       Хэй Ян понимающе кивнул.       — Я помню, каково это, — сказал он. — Когда я обрёл девятый хвост, меня бросало из крайности в крайность несколько месяцев. То ярость, то смех, то слёзы — и всё без причины. Старейшины боялись, что я сойду с ума. Но это прошло. Пройдёт и у тебя.       — Надеюсь, — тихо ответила она. — Потому что пока я чувствую себя так, словно с меня содрали кожу и оставили на ледяном ветру.       Хэй Ян не стал утешать её пустыми словами. Не стал говорить, что всё будет хорошо. Просто сидел рядом и в его молчании было больше поддержки, чем в любых речах.       — Ты помнишь лепёшки, которые пекла тётушка Лань? — спросила вдруг Циньюй, и в её голосе прозвучало что-то тёплое, почти ностальгическое. — На празднике. Когда мы спустились в Снежный Город. Ты тогда впервые попробовал их и сказал, что ничего вкуснее в жизни не ел.       Хэй Ян тихо рассмеялся.       — Я помню, — ответил он. — И ещё помню, как ты пыталась стащить вторую лепёшку, а Хуайянь сделала вид, что не замечает.       Циньюй улыбнулась — на этот раз по-настоящему.       — Она всегда делала вид, что не замечает, — сказала она. — Когда я убегала на тренировки с тобой. Когда тайком читала свитки, которые мне ещё не полагались. Когда…       Она замолчала. Имя «Хуайянь» повисло в воздухе — тёплое и горькое одновременно. Воспоминание о той, кто был ей почти сестрой и кто погиб там, на заснеженном склоне, заслоняя её от удара.       Хэй Ян не стал нарушать эту тишину. Он просто сидел рядом, и его присутствие было спокойным, умиротворяющим — как пламя свечи в тёмной комнате.       — Странно, — произнесла Циньюй, глядя куда-то в сторону. — Мы сидим здесь, пьём вино, вспоминаем детство. Как будто и не было этих лет. Как будто мы всё ещё те дети, что бегали по снегу и мечтали о великих подвигах.       — А разве мы не они? — спросил Хэй Ян, и в его голосе была та самая, мягкая уверенность, что отличала его от всех прочих. — Мы выросли. Обрели силу. Потеряли многое. Но что-то ведь осталось. То, что было тогда, — наши клятвы, наши страхи, наши мечты, — оно никуда не делось. Оно здесь.       Циньюй подняла на него взгляд, и в её янтарных глазах блеснуло что-то — не слёзы, нет, но то самое, что она так долго прятала.       — Ты научился говорить правильные слова, — сказала она.       — Только для тебя.       Они говорили и говорили — о прошлом, о детстве, о пустяках, что всплывали в памяти, как старые, потёртые свитки, извлечённые на свет из пыльного хранилища. Слова текли медленно, тягуче, как мёд, и с каждым словом расстояние между ними сокращалось — незаметно, неумолимо, словно сама судьба подталкивала их друг к другу.       Сначала это было лишь лёгкое, почти случайное касание: его пальцы скользнули по её запястью, когда Хэй Ян потянулся за чашей. Циньюй вздрогнула, но не отдёрнула руки. Прикосновение обожгло — его кожа была горячей, как нагретый солнцем камень, и этот жар проник сквозь прохладу её собственной плоти, растёкся по венам, отозвался где-то глубоко внутри, в том самом месте, где билась жемчужина.       Циньюй позволила. Сама не зная почему — может, виной тому была усталость, может, вино, может, та странная, новая уязвимость, что поселилась в ней вместе с возвращённой силой. А может — одиночество. То древнее, вековое одиночество, что всегда пряталось под ледяной бронёй, но теперь, когда лёд истончился, выползло наружу и требовало тепла. Любого тепла. Лишь бы не оставаться одной.       Хэй Ян был терпелив, как вулкан, что веками копит силу перед извержением. Его пальцы, горячие и чуть шершавые, скользнули выше — от запястья к локтю, от локтя к плечу, — и каждое прикосновение было осторожным, почти вопросительным. «Можно?» — спрашивали его руки. «Можно», — отвечало её молчание.       Лис пересел ближе — одним плавным, текучим движением. Теперь их разделяли не несколько шагов, а лишь тонкий слой воздуха, нагретый его присутствием. Бай Циньюй чувствовала запах его кожи — дыма, нагретого камня, горьковатых трав и чего-то ещё, древнего, мускусного, что было сутью Чёрного Пламени. Этот запах кружил голову, обволакивал, проникал в лёгкие и оседал где-то в животе тёплой, тягучей тяжестью.       — Ты напряжена, — произнёс Хэй Ян, и его голос был низким, обволакивающим, как гул подземных недр. Его пальцы легли на её плечо — мягко, но уверенно, и начали медленно, размеренно разминать застывшие мышцы. — Расслабься. Ты среди друзей.       Циньюй хотела ответить — что-то колкое, привычное, что-то, что сразу вернуло бы между ними дистанцию. Но слова застряли в горле. Потому что его прикосновения были приятны. Слишком приятны. Они будили в ней то, что она так долго отрицала, — простую, телесную потребность в тепле, в близости, в другом живом существе рядом.       Циньюй прикрыла глаза, позволяя себе на мгновение забыться. Его пальцы двигались от плеча к шее, к основанию черепа, и каждое их движение посылало по телу волны тепла. Напряжение, копившееся днями начало понемногу отпускать. Мышцы, сведённые вечной готовностью к бою, расслаблялись под его руками, как лёд тает под весенним солнцем.       Но где-то глубоко внутри, под слоем удовольствия и усталости, шевелилось что-то ещё. Слабое, едва уловимое сопротивление. Не страх. Не неприязнь. Скорее — смутное ощущение, что Циньюй делает что-то неправильное. Что-то, что не следовало бы делать. Не потому что это плохо — а потому что… почему?       Лисица не находила ответа. Только тень — смутная, неоформленная, — маячила на краю сознания. То ли воспоминание о чьём-то взгляде. То ли отголосок чьего-то голоса. То ли просто глупая, беспричинная тревога.       Лёд и пламя. Равновесие. Две половины одного целого — так он сказал. Её тело отзывалось на его близость с той же неумолимостью, с какой прилив следует за луной. Девять хвостов и девять хвостов. Мужское и женское. Древняя, как сам мир, гармония противоположностей. Это было естественно. Это было правильно. Это было то, чего хотела сама природа. Так почему же внутри неё, под всем этим жаром, что-то продолжало тихо, настойчиво шептать: «Подожди. Остановись. Это не то, что тебе нужно»?       Бай Циньюй заставила этот голос замолчать. Усилием воли — тем самым, что помогало ей выживать веками, — она отбросила сомнения. Сейчас она не хотела думать. Сейчас Циньюй хотела просто чувствовать. Чувствовать тепло. Чувствовать себя живой. Чувствовать себя желанной — не как Ледяная Госпожа, не как хозяйка Павильона, а как женщина. Просто женщина, которая слишком долго была одна.       Циньюй открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Его алые глаза были совсем близко — такие знакомые, такие древние, полные того же векового одиночества, что и её собственные. И в этом взгляде был вопрос. Тот самый, который Хэй Ян не решался задать словами.       Она чуть подалась вперёд, сокращая последнее расстояние между ними, и её губы коснулись его губ.       Первый поцелуй был осторожным, почти невесомым — как касание крыла бабочки. Её губы, ещё хранящие прохладу её сути, лишь на мгновение прижались к его горячим, обветренным губам — и тут же отстранились, словно она сама испугалась того, что сделала.       Но Хэй Ян не дал ей уйти.       Его рука, до того лежавшая на её плече, скользнула выше — по шее, по затылку, запуталась в прядях волос, притянула обратно. И второй поцелуй был уже иным — не осторожным, а глубоким, требовательным.       Его губы были горячими. Обжигающе горячими. Они впивались в её губы с той же неумолимостью, с какой его стихия поглощала всё на своём пути. И Циньюй отвечала — сначала робко, потом всё увереннее, всё более жадно. Её собственный лёд, встречаясь с его огнём, не таял — он пел. Звенел, как хрустальный колокол, отзываясь на каждое прикосновение его языка.       Циньюй не заметила, как оказалась у него на коленях. Всё произошло слишком быстро. Его руки обвили её талию, притягивая ближе, так что она почувствовала жар его тела сквозь все слои одежды. Её собственные пальцы, обычно такие сдержанные, сами собой легли на его плечи, на шею, запутались в чёрных, жёстких прядях его волос.       Поцелуй углублялся, становясь всё более страстным, всё более откровенным. Их дыхание смешивалось — её, прохладное, пахнущее инеем и горными травами, и его, горячее, с привкусом вина и дыма. Его язык, проникнув в её рот, сплетался с её языком в медленном, чувственном танце — то отступая, то возвращаясь, то дразня, то лаская. Хэй Ян исследовал её, пробовал на вкус.       Его руки блуждали по её телу — не грубо, но властно, с той особой, уверенной нежностью, что была свойственна ему во всём. Они скользили по её спине, по изгибу талии, по бёдрам, прикрытым шёлком, и каждое прикосновение оставляло за собой огненный след. Сквозь тонкую ткань Циньюй чувствовала жар его ладоней, что проникал под кожу, разливался по венам, заставлял сердце биться быстрее, громче, отчаяннее.       Его губы оторвались от её губ и скользнули ниже — по подбородку, по шее, по тому чувствительному месту за ухом, где пульс бился часто-часто, выдавая её волнение. Циньюй тихо, почти беззвучно выдохнула — не то стон, не то вздох, — и этот звук был для него лучшей наградой.       Хэй Ян принялся за завязки — одну за другой, не торопясь, смакуя каждое мгновение. Его пальцы двигались с той же точностью, с какой он привык обращаться с оружием, но сейчас в них не было ничего от воина. Только мужчина. Только желание.       Первая завязка поддалась, и шёлк соскользнул с её плеча, обнажая бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Его губы тут же последовали за тканью — Хэй Ян целовал её плечо, ключицу, то место, где билась жилка у основания шеи, и каждое прикосновение его губ обжигало, как клеймо. Циньюй вздрогнула — не от холода, нет, от совсем иного, — и её пальцы сильнее сжались на его плечах, то ли отталкивая, то ли, наоборот, притягивая ближе.       Вторая завязка. Ткань скользнула ниже, открывая линию лопаток, изгиб позвоночника. Хэй Ян провёл по ложбинке между ключицами кончиком языка — медленно, почти благоговейно, — и услышал, как её дыхание сбилось окончательно. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, заполняло всю комнату своим неровным, прерывистым ритмом.       Бай Циньюй чувствовала всё слишком остро. Слишком ярко. Жемчужина в груди пульсировала, посылая по телу волны тепла, и с каждым новым прикосновением его губ, его рук, его языка эти волны становились всё сильнее. Она больше не контролировала ситуацию, больше не была Ледяной Госпожой — той, кто всегда на шаг впереди, кто просчитывает каждое движение, кто никогда не позволяет себе терять голову.       Сейчас Циньюй была просто женщиной. Женщиной, которая таяла в руках мужчины. Которая позволяла ему целовать себя, раздевать себя, прижимать к себе так, словно он боялся, что она исчезнет, растворится, снова пропадёт. Женщиной, которая плавилась от его жара, как льдинка на горячем камне, и не находила в себе сил — да и не хотела находить, — чтобы остановить это.       Хэй Ян стянул верхнее одеяние с её плеч окончательно, и оно соскользнуло вниз. Теперь на ней оставалось лишь нижнее платье — тонкое, почти невесомое, что обрисовывало каждую линию её тела, каждый изгиб. Его взгляд скользнул по ней — по плечам, по груди, по талии, — и в этом взгляде было столько неприкрытого, голодного желания, что у неё перехватило дыхание.       Хэй Ян наклонился и поцеловал её снова — теперь не нежно, а жадно, требовательно, в каждом прикосновении его губ, в каждом движении его языка читалось: «Моя. Моя. Ты должна быть моей». Зубы легко прихватили нежную кожу над ключицей — не больно, но достаточно, чтобы оставить метку, крошечный алый след, который будет напоминать о себе завтра. Потом ещё одну. И ещё. Он метил её, как хищник метит свою территорию, и от этой властности, не знающей преград страсти у неё кружилась голова.       Её голова откинулась назад, обнажая горло — беззащитное, бледное, такое хрупкое под его губами. Из её груди вырвался тихий, сдавленный стон. Её пальцы сильнее сжались на его плечах, ногти впились в ткань его одеяния, и Циньюй не заметила, как начала подаваться навстречу его прикосновениям — инстинктивно, повинуясь древнему, как сама жизнь, зову.       Она знала этот танец. Знала по опыту. Но с Хэй Яном всё было иначе.       Он не был её подчинённым. Он был равным. Девятихвостый лис, глава клана, воин, чья сила не уступала её собственной. И когда он прикасался к ней, в этих прикосновениях не было ни подобострастия, ни робости, ни того молчаливого обожания, с каким на неё смотрели её лисы. Было лишь желание — чистое, первобытное, не знающее субординации. Он хотел её не как госпожу. Он хотел её как женщину. Как равную. Как ту, кого знал с детства и кого, возможно, любил все эти восемьсот лет.       И именно это было самым опасным.       Потому что с ним Циньюй не могла оставаться в привычной роли — той, кто контролирует, кто направляет, кто позволяет или не позволяет. Здесь не было дистанции. Здесь не было стены между «госпожой» и «слугой».       Его руки тем временем принялись за нижнее одеяние. Тонкий шёлк, прохладный и гладкий, скользил под его пальцами, как вода. Хэй Ян нащупал край ткани у её плеча и потянул вниз — медленно, смакуя каждое мгновение. Ткань соскользнула с одного плеча.       Хэй Ян склонился и поцеловал это место. Его губы были горячими, язык — влажным, и этот контраст с её собственной прохладой заставлял её вздрагивать, заставлял её пальцы сжиматься сильнее, заставлял её дыхание сбиваться. Циньюй чувствовала его запах — дым, нагретый камень, горьковатые травы и тяжёлый, мускусный аромат возбуждения. Этот запах заполнял её ноздри, проникал в лёгкие, оседал где-то глубоко внутри, смешиваясь с её собственным, более тонким и холодным.       А затем его губы скользнули выше — по шее, по подбородку, к самому уху, — и Циньюй ощутила его горячее дыхание на своей коже. Хэй Ян на мгновение замер, и в этом кратком, но бесконечно долгом миге было что-то почти невыносимое — ожидание, предвкушение, обещание. А потом Хэй Ян заговорил — шёпотом, низким и хриплым, идущим откуда-то из самой глубины его груди, из тех тёмных, потаённых недр, где веками дремала его сила и его страсть.       — Ты даже не представляешь, — выдохнул Хэй Ян, и каждое слово обжигало её ухо, как прикосновение раскалённого металла, — как долго я ждал. Я помнил твой голос. Твой смех. Твои глаза. Я помнил, как ты смотрела на меня там, на тренировках, — не как на чужака, не как на соперника, а как на друга. Как на равного. Ты была единственной, кто видел во мне не просто подающего надежды лиса Чёрного Пламени, а… меня.       Его губы коснулись мочки её уха — легко, почти невесомо, — и по её телу пробежала дрожь, которую она не смогла скрыть.       — Я ждал, Линшуан, — продолжил он, и в его голосе теперь звучала та самая, глубинная хрипотца, что бывает у тех, кто слишком долго сдерживался. — Ждал и надеялся, что однажды ты вернёшься. Что однажды ты будешь моей. И вот ты здесь. Ещё прекраснее, чем я помнил. И я… — он на мгновение умолк, и его дыхание стало тяжелее, прерывистее, — …я больше не хочу ждать.       Ткань скользнула ниже. Второе плечо обнажилось, и теперь шёлк держался лишь на груди — тонкая, почти невесомая преграда, готовая упасть в любой момент. Край ткани замер у самой линии сосков, и в этом напряжении было что-то почти невыносимое. Он не спешил. Он смотрел на неё — на её плечи, на изгиб шеи, на ключицы, на ложбинку между грудей, что уже приоткрылась, — и в его алых глазах горело такое желание, что она чувствовала его кожей, как жар от открытого пламени.       Его пальцы коснулись её груди — поверх шёлка, всё ещё прикрывающего самое сокровенное, — и она вздрогнула. От ощущения — острого, пронзившего всё тело от макушки до кончиков хвостов. Его ладонь была широкой, горячей, и сквозь тонкую ткань она чувствовала каждую линию, каждую косточку его пальцев. Хэй Ян сжал грудь — не грубо, но уверенно, пробуя, оценивая, наслаждаясь. И она, против воли, выгнулась навстречу этому прикосновению.       Хэй Ян принял это как приглашение. Его пальцы нащупали край шёлка и потянули вниз — теперь уже без колебаний. Ткань скользнула, открывая её полностью. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, и Циньюй вздрогнула — но этот холод тут же был прогнан его горячими ладонями, что легли на её грудь, сжимая, лаская, пробуя на ощупь.       Хэй Ян опустил голову, и его губы сомкнулись вокруг одного из сосков. Его язык — горячий, влажный, требовательный — заскользил по нежной коже, и этот контраст температур — его жар и её прохлада — был почти невыносим. Циньюй ахнула — тихо, сдавленно, — и её спина выгнулась дугой, прижимаясь к нему ещё плотнее. Пальцы запутались в его волосах, сжали пряди.       Её дыхание стало частым, прерывистым, поверхностным. Сердце колотилось где-то в горле. Его рука скользнула ниже — по животу, по талии, по бедру, сминая шёлк, что всё ещё прикрывал её ноги. Хэй Ян сжал её бедро — крепко, до лёгкой, сладкой боли, — и Циньюй почувствовала, как внутри разгорается ответный огонь. Тот самый, что она так долго подавляла. Чистое, ничем не замутнённое желание — такое, какого она не испытывала уже много, очень много лет.       «Что я делаю?»       Словно ведро ледяной воды плеснули в лицо.       Мысль пронзила сознание, как клинок, — острая, холодная, беспощадная. Циньюй замерла. Всем телом. Мышцы, только что расслабленные и податливые, окаменели. Дыхание, глубокое и частое, сбилось. Пальцы, запутанные в его волосах, разжались.       Циньюй смотрела на него — на этого мужчину, что склонился над её обнажённой грудью, чьи губы всё ещё касались её кожи, чьи руки всё ещё сжимали её бёдра, — и не узнавала ни его, ни себя. Словно она только что очнулась от долгого, дурманящего сна и увидела всё в холодном, безжалостном свете реальности.       Что она делает? Зачем? Ради чего?       Циньюй упёрлась ладонями в его грудь — не сильно, но достаточно, чтобы Хэй Ян замер. Движение вышло резким, почти отчаянным, словно она отталкивалась не от мужчины, а от края пропасти, в которую едва не упала. Её пальцы, ещё мгновение назад сжимавшие ткань его одежд, комкавшие её в порыве страсти, теперь дрожали. Мелко, противно, неконтролируемо — так дрожат руки у того, кто только что избежал смертельной опасности. Не от страсти — от осознания. От того внезапного, отрезвляющего ужаса, что обрушился на неё, как снежная лавина, сметая всё на своём пути — желание, тепло, дурман, — и оставляя после себя лишь холодную, звенящую пустоту.       «Я чуть не отдалась ему. Прямо здесь. На этой кушетке. Как…»       Циньюй не закончила мысль. Не смогла. Слова рассыпались, как сухие листья под порывом ветра, не в силах выдержать тяжести того, что она только что осознала.       Циньюй отстранилась — резко, почти грубо, — и соскользнула с его колен, прежде чем он успел её удержать. Движение вышло неловким, лишённым её обычной грации: она споткнулась о край кушетки, пошатнулась, но устояла. Нижнее одеяние, она подхватила одной рукой, судорожно прижимая к груди, как щит, как последнюю преграду между ним и собой. Другой рукой оперлась о край кушетки, пытаясь вернуть равновесие — не только телесное, но и душевное. Дыхание её было частым, рваным, поверхностным — так дышат не после близости, а после битвы. А щёки — бледными, почти бескровными, несмотря на всё тепло, что он ей дарил мгновение назад.       Хэй Ян не двинулся с места. Он остался сидеть — всё с той же спокойной грацией, — но в его алых глазах мелькнуло что-то новое. Не гнев — он был слишком мудр для гнева. Не обида — он был слишком горд для обиды. Скорее — тень понимания, смешанного с чем-то, очень похожим на разочарование.       — Линшуан?.. — начал Хэй Ян.       Циньюй не ответила. Она стояла, прижимая руку к груди — не просто к ткани, а глубже, туда, где под тонким шёлком и бледной кожей билась жемчужина. Там, под её ладонью, всё ещё горело его тепло — отголоски его поцелуев, его прикосновений, его пламени, что проникло под кожу и теперь медленно, нехотя угасало, оставляя после себя лишь смутное, щемящее чувство потери.       Бай Циньюй не могла вымолвить ни слова. Губы шевелились, но звука не было — лишь сухой, прерывистый выдох, похожий на всхлип. Что она могла сказать? Что сама не понимает, что с ней происходит? Что она, прожившая тысячу лет, вдруг испугалась — не его, нет, а себя? Что та часть её, что всегда была холодна и расчётлива, вдруг замолчала, а та часть, что была заморожена веками, вдруг заговорила — и её голос оказался громче, требовательнее, отчаяннее?       Потому что ответа у неё не было. Потому что часть её — та самая, древняя, лисья, — всё ещё тянулась к нему, всё ещё желала завершить начатое, всё ещё шептала: «Это правильно. Это естественно. Так было задумано. Чего ты боишься? Просто возьми». Этот шёпот был сладким, как мёд, и ядовитым, как цикута. Он проникал в самые глубины её сознания, в те потаённые уголки, где ещё теплилась память о детстве — о совместных тренировках, о краденых лепёшках, о том, как он держал её за руку в тёмном тоннеле, когда весь мир рушился у них над головами.       Но другая часть — та, что проснулась вместе с жемчужиной, — кричала иное. Она не помнила детства. Она не знала Хэй Яна. Она вообще не знала никого из тех, кто был с ней до того, как она вырвала из себя сердце. Эта часть была новой — или, наоборот, слишком старой, той, что спала веками и только теперь начала пробуждаться. И она говорила — нет, кричала, билась о стены её сознания, как птица о прутья клетки: «Нет. Не так. Не с ним. Не сейчас. Ты не хочешь этого. Ты хочешь чего-то другого. Кого-то другого. Того, чьё имя ты боишься произнести даже мысленно».       — Я… — её голос сорвался на полуслове, как струна, натянутая сверх меры. Циньюй сглотнула, чувствуя во рту металлический привкус — то ли крови, то ли страха. Попыталась снова. — Прости. Я не могу. Я думала, что смогу, но…       Слова застревали в горле, как кости. Как объяснить ему то, чего она сама не понимала? Как рассказать о той невидимой преграде, что выросла внутри — не против него, нет, он был ей дорог, по-своему, по-старому, по-детски, — а против чего-то иного, чему она пока не могла дать имени? Как описать это ощущение — будто она стоит на перепутье, и один путь ведёт в прошлое, к тем, кого она знала и кто знал её, а другой — в будущее, туманное, неясное, пугающее, но манящее, как огонь манит мотылька? И там, в этом будущем, нет Хэй Яна. Там вообще нет никого из её прошлой жизни. Там есть только…       Она оборвала мысль.       «Что со мной? — пронеслось в голове, и мысль эта была лихорадочной, почти панической, как у зверя, загнанного в угол. — Я — хозяйка Павильона. Я видела сотни, тысячи мужчин — юных и зрелых, дерзких и робких, демонов. Я торговала близостью, как торгуют чаем или шёлком, — легко, бездумно, не вкладывая в это ни грана души. Мои лисы, они были в моей постели, и это ничего не значило. Ровным счётом ничего. Просто способ дать им то, чего они хотели, а себе — то, чего требовало тело. Почему сейчас… почему сейчас я не могу сделать тоже самое?»       Душа молчала. Но в этом молчании, в этой звенящей, абсолютной тишине, что воцарилась внутри, было больше ответов, чем она готова была услышать. Потому что ответ был прост — слишком прост для той, кто привыкла всё усложнять. Раньше ей было всё равно. Она не чувствовала. Жемчужина, вырванная из груди, лишила её не только силы, но и способности к настоящей, глубокой, ранящей близости. Все эти столетия она спала с мужчинами так же, как ела или пила, — удовлетворяя потребность, насыщаясь энергией, не более. Никаких чувств. Никаких обязательств. Никакой уязвимости. Идеальная защита. Идеальное одиночество.       А теперь жемчужина вернулась. И с ней вернулось всё — способность чувствовать, способность раниться, способность… любить? Нет. Это слово было слишком сильным, слишком опасным, слишком чуждым для той, кто поклялась никогда больше не повторять эту ошибку. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось в самой глубине её существа, и теперь Бай Циньюй не могла просто взять и отдаться мужчине — даже тому, кто был ей дорог, даже тому, кто был равным, даже тому, чьё тело так отчаянно желало её. Потому что теперь это имело значение. Потому что теперь каждое его прикосновение отзывалось в ней не одним лишь трепетом плоти. Это было… чем-то большим. Чем-то, что она не была готова ему дать.       Её пальцы, дрожащие, но быстрые, подхватили край соскользнувшего одеяния и одним резким, почти яростным движением вернули его на плечи. Ткань легла неровно, второпях, — одна сторона выше другой, складки пошли наискось, — но она уже не замечала этого. Её руки двигались сами, механически, как у куклы: поправить ворот, одёрнуть рукава, затянуть пояс туже, чем следовало, — туго, до боли, до хруста, будто этот шёлковый пояс мог защитить её не только от его взгляда, но и от собственных желаний. От самой себя.       Хэй Ян не двигался. Он сидел, всё так же спокойно, всё так же неподвижно, и в его алых глазах отражалась она — растрёпанная, бледная, с припухшими от поцелуев губами и лихорадочным румянцем на скулах. И в его взгляде, помимо разочарования, было что-то ещё. Что-то тёплое, понимающее. Он не злился. Не осуждал. Он ждал — с тем же терпением, с каким вулкан ждёт своего часа.       — Не нужно извиняться, — произнёс он наконец, и голос его был ровным, спокойным, как гул подземных недр. — Ты имеешь право остановиться. Всегда. В любой момент.       Хэй Ян поднялся — медленно, без резких движений, — и протянул ей руку. Не чтобы коснуться. Чтобы поддержать. Но Циньюй не приняла его руки. Сделала шаг назад — один, другой, — увеличивая расстояние между ними до безопасного, до того, на котором уже не чувствовался жар его тела и запах его кожи.       — Прости, — повторила она, и на этот раз голос её прозвучал твёрже. — Я не должна была… начинать то, что не могу закончить.       — Ты ничего мне не должна, Линшуан, — ответил Хэй Ян.       Имя резануло слух. Вмиг Циньюй резко стала той собой — прежней, знакомой, отточенной годами. Она надела эту маску, как надевают доспехи перед битвой: быстро, привычно, не задумываясь. Пальцы, только что дрожавшие и комкавшие шёлк, обрели стальную твёрдость. Спина, только что гнувшаяся под его ласками, выпрямилась, как клинок, извлечённый из ножен. И вот перед Хэй Яном уже стояла не растерянная, дрожащая женщина, а Ледяная Госпожа. Та, кого он знал. Та, кого знали все. Безупречная, холодная, недосягаемая.       — Прошу меня простить, — произнесла Бай Циньюй, и голос прозвучал ровно, холодно, безупречно вежливо. Ни тени дрожи. Ни намёка на то, что мгновение назад она сидела у него на коленях, а его губы касались её шеи. — Уже поздно. Я распоряжусь, чтобы слуги проводили тебя в покои. Благодарю за приятный вечер.       Слова упали, как ледяные кристаллы — чистые, острые, без единой трещины. Циньюй не дала ему времени ответить. Развернулась и вышла — быстро, слишком быстро для той, что обычно двигалась с плавной, ленивой грацией. Шаги застучали по полу коридора, и этот звук эхом разносился под сводами Павильона, выдавая её истинное состояние громче любых слов.       Циньюй почти бежала. Не оглядываясь. Не замедляя шага. Мимо резных колонн, мимо спящих покоев, мимо редких слуг, что жались к стенам, не смея поднять глаза на госпожу, чьё лицо было белее снега, а глаза горели ледяным огнём, что предвещал бурю. Лисица не видела их. Она вообще ничего не видела — перед глазами всё ещё стояла картина: Хэй Ян, его губы на коже, его руки на бёдрах, и этот жар, что проникал всё глубже, заставляя её забыть, кто она и зачем живёт.       «Дура. Какая же дура».       Мысль билась в висках, как раненый зверь в клетке — монотонно, исступлённо, не находя выхода. Циньюй стиснула зубы так, что на скулах заиграли желваки. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы — ещё чуть-чуть, и выступит кровь. Но даже эта боль, настоящая, физическая, не могла заглушить ту, иную, что разливалась в груди, смешиваясь с теплом жемчужины и превращая его в ледяную, колючую горечь.       Как она могла? Как она, пережившая предательство, потерявшая всё, построившая империю из льда и стали, — как она могла позволить себе такую слабость? Растаять, как девчонка, от нескольких тёплых слов и прикосновений? Забыть обо всём — о городе, о долге, о том, кто она есть, — ради мимолётного удовольствия?       «Я не могу.»       Циньюй повторяла это снова и снова, как мантру, как заклинание, способное изгнать демонов. Но демоны не уходили. Они шептали — его голосом, его интонациями, его словами, — и этот шёпот был страшнее любого крика. «Ты моя. Ты всегда была моей. Ты будешь моей». Нет. Не будет. Никогда.       Лисица не заметила, как оказалась в своих покоях. Дверь захлопнулась за спиной — резко, с глухим стуком, отрезая её от остального мира. Здесь было тихо. Здесь было темно — лишь луна, бледная и равнодушная, лила свой холодный свет сквозь высокое окно, да лисьи огни в светильниках едва теплились, отбрасывая на стены дрожащие тени. Циньюй прислонилась спиной к двери, прижала ладонь к груди — туда, где пульсировала жемчужина, где всё ещё горели его поцелуи, — и закрыла глаза.       «Что со мной происходит?»       Бай Циньюй закрыла глаза и медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Ледяная Госпожа, правительница Снежного Города, девятихвостая лиса, — она сидела на полу в собственных покоях, как девчонка, и не могла понять, почему внутри всё дрожит. Почему тело всё ещё помнит его прикосновения, а душа… душа кричит: «Нет».       Ответа не было. Только тишина. Только лунный свет, равнодушный и холодный, скользил по её бледным пальцам. Только жемчужина, вернувшаяся после восьмисот лет разлуки, билась в груди — живая, тёплая, но до странности чужая.       И где-то там, на краю сознания, мелькнули два образа — блеск фонарей и тихий голос, что спросил её на горе: «Ты в порядке?» Она отогнала их. Не сейчас. Не сейчас.       Хэй Фэн стремительно шагал по коридорам Павильона, и его чёрный плащ клубился за спиной, как грозовая туча. Лю Син едва поспевал следом — рыжий лис почти бежал, и его хвост нервно метался из стороны в сторону, выдавая крайнюю степень тревоги. Они не обменялись словом с того самого момента, как покинули павильон в Призрачном городе. Тот разговор оставил в душе чёрного лиса мутный, ядовитый осадок — липкий, как паутина, из которой не вырваться. Слова Сюнь Мина всё ещё звенели в ушах: «Она должна быть с Хэй Яном. Это судьба. Предначертание. То, чего не изменить».       Хэй Фэн гнал эти мысли прочь.       На повороте, у резной ширмы, что отделяла крыло для гостей от внутренних покоев, им навстречу буквально вылетела Цюй Лин. Старая птица-дух, обычно невозмутимая и величественная, как подобает хранительнице Павильона, сейчас выглядела растерянной. Её тёмные глаза были широко распахнуты, а руки, унизанные серебряными кольцами, теребили край рукава.       — Хэй Фэн! Лю Син! — выдохнула Цюй Лин, и в голосе, обычно таком спокойном, звенела неприкрытая тревога. — Слава небесам, вы здесь! Я уж думала, никого нет…       — Что случилось? — Хэй Фэн остановился так резко, что Лю Син едва не врезался в его спину. Голос чёрного лиса был ровным, но в нём, под слоем привычной сдержанности, угадывалось напряжение.       — Госпожа, — Цюй Лин прижала ладонь к груди, пытаясь отдышаться. — Она только что… я видела её в коридоре. Она неслась, как ветер, — мимо меня, даже не взглянула. Я окликнула — она не ответила. Будто не слышала. А лицо у неё было… — она запнулась, подбирая слово, — …такое, будто за ней гнались все демоны разом.       Лю Син и Хэй Фэн переглянулись. Один короткий взгляд — и ни слова больше. Всё было понятно без объяснений. Хэй Ян. Переговоры. То, о чём предупреждал Сюнь Мин, то, чего Хэй Фэн боялся с того самого момента, как узнал, что глава Чёрного Пламени останется с ней наедине.       — Где она? — спросил Хэй Фэн.       — В своих покоях, — ответила Цюй Лин и, помедлив, добавила тише: — Я не посмела войти. Она не звала.       Хэй Фэн уже не слушал. Он развернулся и зашагал дальше — быстрее прежнего, и теперь даже Лю Сину, с его природной лёгкостью, приходилось почти бежать, чтобы не отстать. Рыжий лис не задавал вопросов. Он видел лицо Хэй Фэна — то самое, каменное, непроницаемое, каким оно становилось только в минуты наивысшей опасности, — и понимал: случилось что-то серьёзное.       Они дошли до дверей её покоев. Хэй Фэн замер на мгновение, прислушиваясь. Тишина. Ни звука, ни шороха, ни голоса. Только тихое, едва уловимое потрескивание жаровни за стеной. Он поднял руку, чтобы постучать, — и опустил. Вместо этого мягко, почти бесшумно отодвинул дверь и шагнул внутрь. Лю Син скользнул следом, как тень, и так же беззвучно прикрыл дверь за собой.       В комнате царил полумрак. Циньюй сидела на постели, обхватив колени руками. Она не плакала. Не всхлипывала. Она просто сидела — босая, в том же одеянии из тонкого шёлка, — и смотрела в одну точку. В её янтарных глазах, обычно таких живых, таких искрящихся то насмешкой, то холодным расчётом, сейчас стояла пустота. Не та ледяная, вымороженная пустота, что была её бронёй все эти столетия. Иная — растерянная, смятенная, полная вопросов, на которые не находилось ответов.       Лю Син замер у двери, не решаясь приблизиться. Он видел госпожу разной — яростной, холодной, насмешливой, усталой, — но такой… потерянной? Никогда. За все годы службы — никогда. Это было так неправильно, так чуждо её природе, что у него перехватило дыхание.       А потом его взгляд скользнул ниже — и замер. На бледной, почти прозрачной коже её шеи, чуть ниже уха, алели следы. Не синяки, не раны — но отпечатки чужих губ, слишком отчётливые, чтобы их можно было принять за что-то иное. Один, второй, третий — цепочка, спускавшаяся к ключице и исчезавшая под краем одеяния.       Хэй Фэн увидел их одновременно с Лю Сином.       Мир перед его глазами сузился до одной-единственной точки — до этих алых меток на её шее. В висках застучало. Пальцы сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони, оставляя глубокие полумесяцы.       Он. Хэй Ян. Он посмел.       Перед внутренним взором чёрного лиса пронеслись обрывки — слова Сюнь Мина, его мерзкая, понимающая улыбка, его намёки. «Она должна быть с Хэй Яном. Это предрешено. Они наверняка уже предаются страсти». Хэй Фэн не верил. Не хотел верить. Но теперь, глядя на эти следы, на это смятение в глазах госпожи, на то, как она сжималась в комок, обхватив колени, — он понял. Понял самое страшное.       Его госпожа. Та, ради которой Хэй Фэн был готов отдать жизнь, не раздумывая, не колеблясь. Та, чью тень он хранил, как величайшую драгоценность. Над ней надругались.       Тёмное пламя, дремавшее в его груди, взревело, поднялось, грозя вырваться наружу, и в этот миг Хэй Фэн был готов убивать. Не думая. Не разбирая. Идти туда, где остановился Хэй Ян, и разорвать его голыми руками, выжечь дотла, не оставив даже пепла.       Но он не двинулся с места. Что-то удержало его — то ли многолетняя дисциплина, то ли тихий, предостерегающий голос разума, то ли просто страх сделать ещё хуже. Хэй Фэн стоял, замерев, и только смотрел на эти следы на её шее, и в его глазах, в их тёмной, бездонной глубине, клокотала ярость, смешанная с чем-то до боли похожим на отчаяние.       Лю Син, напротив, не думал о худшем. Он знал госпожу. Знал её силу — не только магическую, но и внутреннюю, ту самую, что позволяла ей выживать веками. Если бы Хэй Ян действительно посмел причинить ей зло против её воли — он был бы уже мёртв. Или она была бы ранена, но не так. Не этим тихим, ошеломлённым смятением, что читалось сейчас в её глазах.       Лю син подошёл ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы уловить то, что ускользало от обычного взгляда. Запах. Чужой, тяжёлый, пряный. Запах чёрного пламени и мускуса, смешанный с чем-то более тонким, более коварным — тем, что не выветривается сразу, что въедается в кожу и остаётся на ней даже после того, как всё остальное смыто. Лисьи чары.       Контакт был — следы не лгали. Но он был нежелательным. Неожиданным. Тем, от чего она сама отстранилась — но не сразу. Тем, что застало её врасплох и пробудило что-то, к чему она не была готова.       Рыжий лис сделал осторожный шаг вперёд. Потом ещё один. Его движения были мягкими, плавными — так подходят к раненому зверю, чтобы не спугнуть. Он опустился на корточки у края постели, не касаясь её, не вторгаясь в её пространство, и заглянул в лицо снизу вверх.       — Госпожа, — произнёс Лю Син, и голос звучал непривычно мягко, почти нежно. — Мы здесь.       Циньюй не ответила. Только её пальцы, сжимавшие колени, чуть дрогнули. Она не отстранилась. Не приказала уйти. И это уже было что-то — крошечный, почти незаметный знак доверия.       Хэй Фэн всё ещё стоял у двери, не в силах пошевелиться. Его взгляд был прикован к этим алым меткам, и в голове билась одна-единственная мысль, яростная и беспощадная: «Я не уберёг. Снова.»       Лю Син, не оборачиваясь, протянул руку приглашая его подойти ближе.       — Хэй Фэн, — тихо позвал он. — Она жива. Остальное — потом.       Чёрный лис медленно, очень медленно выдохнул. Кулаки его разжались. Он шагнул вперёд и опустился на колени рядом с кушеткой — по другую сторону от Лю Сина. Теперь они оба были рядом, как два стража, как два щита, что всегда следовали за ней.       Циньюй перевела взгляд с одного на другого. В её глазах, в самой глубине, что-то дрогнуло — не благодарность, нет, для благодарности она была слишком вымотана. Скорее — тень облегчения. Циньюй была не одна. Она не осталась одна в этом огромном, пустом Павильоне, наедине со своими мыслями и этим проклятым смятением, что разрывало её изнутри.       — Я в порядке, — произнесла Бай Циньюй, и голос прозвучал глухо, почти безжизненно.       Циньюй несколько раз глубоко вздохнула — медленно, размеренно, как учили её когда-то наставники клана, когда нужно было усмирить взбунтовавшуюся энергию. Пальцы, сжимавшие колени, разжались. Плечи опустились. Она провела ладонью по волосам, убирая с лица рассыпавшиеся пряди, и выпрямила спину, возвращая себе ту самую осанку, что была её второй кожей.       — Я в порядке, — повторила лисица, и на этот раз голос её прозвучал чуть увереннее, хоть и по-прежнему глухо. — Просто устала. Слишком много всего… за один день.       Хэй Фэн, услышав это, медленно выдохнул. Самое страшное не подтвердилось. Циньюй была просто… вымотана.       Лю Син, почувствовав, как напряжение в комнате чуть ослабло, решил, что пришло время для его коронного оружия — болтовни. Ничто не приводило госпожу в чувство лучше, чем его неугомонная, слегка бестолковая, но неизменно искренняя болтовня.       — Ну и как всё прошло? — спросил Лю Син, подсаживаясь ближе, и в его голосе, несмотря на наигранную беспечность, слышалась неподдельная забота. — Переговоры, я имею в виду. Договорились до чего-нибудь или этот вулканический лис ходил кругами, как тогда, в подземелье?       Лю Син скрестил ноги и заглянул ей в лицо снизу вверх с тем самым выражением, с каким преданный пёс заглядывает в глаза хозяину, — выжидательно, преданно, чуть-чуть нахально. Его рыжий хвост, уже успокоившийся, лениво постукивал по полу.       Хэй Фэн, поколебавшись мгновение, тоже подсел ближе с другой стороны, молчаливо занимая своё привычное место стража.       Циньюй перевела взгляд с одного на другого. В её груди, поверх усталости и смятения, шевельнулось что-то тёплое. Они пришли. Бросили все дела в Призрачном Городе и явились сюда, в Снежный, только потому что переживали.       — В целом продуктивно, — ответила она, и в её голосе появилась тень привычной деловитости. — Воины, рыжие, техники, торговля — по всем пунктам договорились. Он принял почти все мои условия.       — Почти? — приподнял бровь Лю Син. — И в чём же он не уступил?       Циньюй чуть помедлила. Вспомнила его предложение. Отогнала воспоминание, как непрошенное.       — В мелочах, — сказала она коротко. — Неважно.       Лю Син, кажется, хотел расспросить подробнее, но что-то в её тоне заставило его передумать. Вместо этого он, словно вспомнив о чём-то, хлопнул себя по лбу и выпалил:       — Кстати, о Призрачном Городе! Пока вы тут вели переговоры, у нас там такое было! Этот скользкий тип, Сюнь Мин, заявился в наш Павильон, — Лю Син понизил голос до заговорщического шёпота, — и всё Хэй Фэна требовал. Я ему говорю: «Занят он», — а он мне: «Ничего, подожду». И ведь ждал! Окружил себя девицами, развалился на подушках, как император, и ждал.       Циньюй перевела взгляд на Хэй Фэна. В её янтарных глазах мелькнуло любопытство, смешанное с остатками тревоги.       — Чего он хотел?       Хэй Фэн помолчал. Его лицо, только что расслабившееся, снова стало непроницаемым. Он явно не хотел говорить об этом — по крайней мере, не сейчас, не при Лю Сине, не тогда, когда госпожа и без того вымотана до предела. Но под её прямым, требовательным взглядом отмалчиваться было бесполезно.       — Я расспрашивал о том лисе, что предупредил стражу, — произнёс он наконец. — И о техниках запечатывания льда. Сказал, что их передал клану некий незнакомец. За несколько лет до того, как они начали охоту на тебя.       Циньюй медленно кивнула, переваривая услышанное. Тот самый, что приходил к ней в Павильон? Тот самый, что получил её частицу льда?       — И что ещё? — спросила она, чувствуя, что Хэй Фэн чего-то недоговаривает.       Хэй Фэн отвёл взгляд.       — Ничего важного, — ответил он. — Просто старые счёты.       Лю Син, не выдержав, фыркнул и всплеснул руками.       — Старые счёты! — передразнил он, и его рыжие уши возмущённо дёрнулись. — Да этот лис — ходячая неприятность! Я его с первой встречи невзлюбил, и с каждой следующей — всё больше. Скользкий, как угорь, пахнет неприятностями за тысячу ли, и улыбается так, будто знает о тебе что-то, чего ты сам о себе не знаешь. Фу!       Лю Син передёрнул плечами, и его хвост вздыбился, как у кота, повстречавшего соперника.       — Ты бы видела, госпожа, как он на Хэй Фэна смотрел! — продолжал Лю Син, распаляясь всё больше. — Будто кот на сметану! «Старый друг», — передразнил он снова, и его голос приобрёл издевательски-вкрадчивые нотки, — «нам нужно кое-что обсудить». Знаю я эти обсуждения! Небось пытался переманить, да, Хэй Фэн?       Хэй Фэн ничего не ответил. Только его чёрное ухо чуть дёрнулось — единственный признак того, что слова Лю Сина попали в цель.       Циньюй переводила взгляд с одного на другого, и в её груди, поверх усталости и смятения, зарождалось что-то ещё — тихая, тёплая благодарность. За то, что они здесь. За то, что они рядом. За то, что даже в самые тёмные моменты они остаются собой: Хэй Фэн — молчаливым и несокрушимым, Лю Син — болтливым и невыносимым, но таким родным.       — Ладно, — сказала лисица, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучало что-то, похожее на прежнюю Ледяную Госпожу. — Разберёмся с этим потом. А сейчас… — Циньюй на мгновение замялась, подбирая слова, — спасибо. Что пришли.       Лю Син просиял так, будто ему только что вручили величайшую награду. Хэй Фэн лишь склонил голову — коротко, почти незаметно. Но в этом скромном жесте было больше, чем в любых речах.       Они ещё немного помолчали. Лю Син, видя, что госпожа постепенно приходит в себя, уже открыл было рот, чтобы рассказать какую-то глупость — просто чтобы разрядить обстановку, просто чтобы увидеть на её лице тень привычной насмешливости, — но осёкся.       Его взгляд снова упал на её шею. На эти алые, красноречивые следы, что проступали на бледной коже слишком отчётливо, слишком вызывающе. Рыжий лис знал, что не должен спрашивать. Знал, что это не его дело. Знал, что госпожа имеет право на свои тайны, свои слабости, свои мгновения, о которых она не обязана отчитываться ни перед кем — и уж тем более перед ним.       Но он был Лю Сином. А Лю Син никогда не умел держать язык за зубами. Особенно рядом с ней.       — Госпожа, — произнёс лис, и его голос, обычно такой игривый, прозвучал тише, мягче, но с той особенной, дерзкой прямотой, которую он позволял себе лишь в редкие минуты, — а эти метки на шее…       В комнате повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, можно было услышать, как оседает пыль.       Циньюй замерла. И в этот краткий, головокружительный миг ей захотелось исчезнуть. Просто перестать быть Бай Циньюй. Перестать быть Ледяной Госпожой, правительницей Снежного Города, хозяйкой Павильона, девятихвостой лисой — всем тем, кем она была и что носила на своих плечах. Раствориться. Испариться, как иней под утренним солнцем.       Быть где-то далеко. Где-то, где всё было иначе.       Там, где пахло влажной землёй и старым деревом. Где потрескивал огонь в очаге, и ветер завывал за стенами, и сквозь щели пробирался внутрь. Где она лежала на циновке на грубом деревянном полу и рассказывала им — этим двоим — о лисах. О жемчужинах. Где она была просто собой — не маской, не ролью, не стратегией. Просто женщиной, что делилась частицей своей души с теми, кто умел слушать.       В той хижине, где случайно встретились три существа, непохожих друг на друга — там, на краткий, украденный у вечности миг, она была свободна. Свободна от бремени власти. Свободна от титулов. Свободна от этого проклятого одиночества, что душило её веками.       Как же давно это было. И как же близко — словно вчера.       Циньюй моргнула, прогоняя наваждение. Пальцы её медленно, почти машинально поднялись к шее и коснулись тех самых меток — туда, где кожа ещё хранила тепло чужих губ. Она провела по ним рукой, и лёгкое серебристое сияние скользнуло по коже, стирая следы, как стирают пыль с зеркала. Алое поблёкло, исчезло, растворилось без следа — и только бледная, нетронутая кожа осталась под её пальцами.       — Это неважно, — сказала лисица, и голос прозвучал ровно, но слишком поспешно, чтобы быть искренним. — Ничего такого, о чём стоило бы беспокоиться.       Лю Син не отвёл взгляда. Он смотрел на неё — не так, как смотрел обычно, с искорками веселья и готовностью в любой момент рассмеяться или отпустить шутку. Сейчас его глаза были серьёзными, тёмными, и в их глубине пряталось что-то, чего он не позволял себе показывать при свете дня.       — Ну конечно, — протянул он с деланной обидой, и в голосе его зазвенела та самая, игривая нотка, которую она так хорошо знала. — Какой-то наглый вулканический лис оставляет на моей госпоже метки, а она говорит: «Неважно». А я, значит, должен сидеть тут и делать вид, что ничего не замечаю?       Он прижал ладонь к груди с видом оскорблённой невинности.       — Я, между прочим, ревную. Ужасно. Смертельно. Как ты могла, госпожа? После всего, что между нами было?       Лю Син говорил это в своей привычной манере — легко, игриво, с театральным надрывом, — но взгляд его оставался серьёзным. Слишком серьёзным для того, кто просто шутил. В золотисто-зелёных глазах рыжего лиса стоял немой вопрос — тот самый, который он не решался произнести вслух, потому что ответа мог не выдержать.       Он действительно боялся. Боялся, что этот Хэй Ян — могущественный, властный, знающий её с детства, — мог причинить ей боль. Мог взять силой то, что она не хотела отдавать. Мог ранить её — не тело, а душу, ту самую, только-только начавшую оттаивать после столетий льда.       — Ты невыносим, — сказала она, и в её голосе, несмотря на усталость, мелькнула тень улыбки.       Циньюй потёрла переносицу — медленно, устало, чувствуя, как напряжение этого бесконечного дня пульсирует где-то за веками. Она размяла плечи, повела шеей, разгоняя остатки той странной, липкой дрожи, что всё ещё цеплялась за краешек сознания, и поднялась с постели. Движения её были плавными, но в них сквозила та особая, сдерживаемая тяжесть, какая бывает у человека, перешагнувшего через многое и ещё не решившего, как жить дальше.       Обулась. Одернула рукава. Провела ладонью по волосам — привычно, — и направилась к двери.       — Я хочу пройтись, — произнесла Бай Циньюй, не оборачиваясь. — Прогуляться. Одна.       Хэй Фэн и Лю Син переглянулись. Ни один из них не стал возражать. Они знали этот тон — не приказ, но и не просьба. Просто констатация. Им ли было не знать, что иногда госпоже нужна тишина. Иногда — одиночество. Иногда — просто воздух, которым можно дышать, не чувствуя на себе чужих взглядов.       — Конечно, госпожа, — тихо отозвался Лю Син.       Циньюй едва заметно улыбнулась и взялась за ручку двери. Холодное дерево под пальцами. Тихий скрип. Шаг в коридор, где ещё горели редкие светильники, отбрасывая на стены дрожащие тени.       И вдруг — что-то изменилось.       Циньюй не успела понять, что именно. То ли из рукава выпало что-то крошечное, невесомое, — и покатилось по каменному полу с тихим, костяным стуком. То ли бабочка в её волосах вспыхнула призрачным, мерцающим блеском, на мгновение осветив коридор холодным, потусторонним сиянием. То ли и то, и другое вместе — она не разобрала.       Мир перед глазами дрогнул, рассыпался на тысячу осколков, а потом схлопнулся обратно, но уже иным.       Под ногами был не камень. Пол здесь был устлан тёмным, отполированным до блеска деревом, и в его лакированной глубине отражался свет — не лунный, не живой, а какой-то иной, приглушённый, красноватый, словно где-то рядом горели фонари, затянутые алым шёлком.       Воздух изменился. Здесь пахло не морозной свежестью гор, а чем-то иным — дорогим, пряным, с нотками сандала и старого вина, с едва уловимой примесью дыма от благовоний. Так пахнет роскошь.       Циньюй замерла. Её лисье чутьё уже подавало сигналы: она больше не в Снежном Городе. Это Призрачный Город. Она узнала этот запах — ни с чем не спутать. Узнала эту особую, тягучую атмосферу, этот привкус чужой магии на языке.       Но где именно?       Она сделала шаг — и споткнулась обо что-то под ногой. Машинально наклонилась, подняла. На ладони лежали две игральные кости. Обычные на вид — старые, из потемневшей от времени кости, с вырезанными на гранях точками. Но от них исходило тепло — живое, почти осязаемое, — и лёгкая, едва уловимая вибрация, словно они только что были брошены и ещё не успели замереть.       Циньюй усмехнулась.       — Вот, значит, как, — пробормотала она.       Кости в её руке были явно не простые. И с уж больно знакомым энергетическим отпечатком.       Бай Циньюй огляделась.       Просторный зал. Высокие своды, теряющиеся в полумраке. Резные колонны из чёрного дерева, украшенные серебряной инкрустацией — узорами, что изображали летящих бабочек и цветы, застывшие в вечном цветении. Алые занавеси, ниспадающие тяжёлыми волнами, колыхались от невидимого сквозняка, хотя окна были закрыты. Вдоль стен выстроились низкие столики с курильницами, от которых поднимались тонкие струйки дыма — сладковатого, дурманящего.       Циньюй перевела взгляд на кости в своей руке. Потом — снова на зал. И вдруг, с той внезапной, отрезвляющей ясностью, что приходит, когда все кусочки мозаики встают на свои места, она поняла.       Это не просто Призрачный Город.       Циньюй стояла посреди роскошного зала и на её губах медленно расцветала та самая, лисья усмешка, которую так хорошо знали и опасались все, кто имел с ней дело.       — Что ж, — произнесла она в пустоту, и голос прозвучал негромко, но в нём уже не было ни усталости, ни смятения. Только холодное, ироничное любопытство. — Раз уж я здесь — почему бы не воспользоваться случаем и не прогуляться?       Бай Циньюй прислушалась к ощущениям — к тому, как вибрировала жемчужина в груди, как отзывалось лисье чутьё на невидимые потоки магии, что пронизывали этот дом. Хозяина не было. Она чувствовала это — то особое, едва уловимое отсутствие, когда место, обычно наполненное чьим-то присутствием, вдруг пустеет, но ещё хранит отпечаток своего владельца. Хуа Чэн где-то далеко — или, возможно, совсем рядом, но за пределами этих стен. Так или иначе, он не спешил появляться.       Что ж. Тем лучше.       Она сунула игральные кости в рукав и, поправив волосы, шагнула в глубь резиденции.       В конце концов, Циньюй была не просто гостьей. Она была лисицей. А лисицы всегда находят, чем занять себя в чужом доме.       Особенно когда хозяин не потрудился встретить её лично.