Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Бай Циньюй не спешила. В конце концов, спешить было некуда. Хозяин отсутствовал — это лисица чувствовала с той самой минуты, как оказалась здесь, — а слуги, если они и были, предпочитали не попадаться ей на глаза. Возможно, Хуа Чэн предупредил их. Возможно, они сами чуяли в ней ту силу, с которой лучше не связываться. Так или иначе, никто не преграждал ей путь, и Циньюй могла идти, куда пожелает. Она шла медленно, погружённая в свои мысли. Взгляд её скользил по окружающему миру с тем особым вниманием, которое возникает, когда понимаешь: это место принадлежит не случайному спутнику или временному партнёру. Оно принадлежит ему. Её Лисёнышу.       Теперь, когда знание это улеглось в душе, когда первое потрясение от узнавания схлынуло, оставив после себя странную, звенящую пустоту, — теперь Циньюй смотрела на всё иначе. На эти стены, обитые тёмным шёлком. На эти курильницы, источавшие сладковатый, пряный дым, — тот самый запах, что она помнила с их первой встречи в этом обличье, когда ещё не знала, кто он.       Бай Циньюй шла по длинной галерее, и её шаги гулко отдавались под сводами. Высокие окна, с ажурными решётками, выходили во внутренний сад — оазис зелени посреди вечного сумрака Призрачного Города. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву деревьев, рисовал на полу серебристые узоры, и в этом призрачном сиянии всё казалось нереальным — сном, мороком, иллюзией, что вот-вот растает.       Галерея вывела её к небольшому пруду. Он прятался в глубине сада, укрытый от посторонних глаз густыми зарослями цветущих кустов. Вода в нём была тёмной, почти чёрной, но в её глубине, как звёзды в ночном небе, мерцали крошечные огоньки. Циньюй подошла ближе и опустилась на край каменного бортика, вглядываясь в эту тёмную, живую глубину. Рыбки. Десятки крошечных рыбок, чья чешуя светилась мягким, золотистым светом. Они скользили под водой бесшумными тенями, то собираясь в стайки, то рассыпаясь в разные стороны, и в их движении было что-то завораживающее, почти гипнотическое. Лисица смотрела на них, и постепенно мысли, что она так старательно гнала прочь, начали возвращаться — липкой, неумолимой тенью.       Прикосновения Хэй Яна. Его руки на её бедрах — тёплые, тяжёлые, уверенные. Его губы на её шее — жадные, требовательные, оставляющие метки. Его голос, низкий и хриплый, шепчущий ей на ухо слова, от которых кровь приливала к щекам и замирало сердце. «Ты даже не представляешь, как долго я ждал…»       Бай Циньюй зажмурилась и резко тряхнула головой, прогоняя наваждение. Рыбки в пруду испуганно метнулись в стороны, и их золотистый свет на миг погас, оставив воду тёмной. Циньюй прижала ладонь к груди — туда, где под тонким шёлком билась жемчужина, — и почувствовала, как что-то ноет внутри. Глухое чувство, похожее на занозу, засевшую слишком глубоко, чтобы её можно было вытащить. Стыд? Вина? Циньюй не могла подобрать слова. Просто знала: что-то неправильно. Что-то было не так. Словно она сделала что-то, чего не должна была делать. Словно она предала кого-то. Но кого? И перед внутренним взором, незваный, но неизбежный, встал образ. Не лицо, но образ. Алые одежды. Серебряные бабочки, вьющиеся вокруг запястий. Единственный глаз, тёмный и пронзительный, смотрящий на неё так, как никто не смотрел все эти восемьсот лет. Хуа Чэн. Её Лисёныш.       Бай Циньюй прикусила губу. Теперь, зная, кто он, — как она могла смотреть ему в глаза? Как могла стоять рядом, говорить с ним, шутить, кокетничать, пытаться соблазнить — о, духи, она ведь пыталась соблазнить его при первой встрече! — зная, что за всем этим фасадом Ледяной Госпожи скрывается просто женщина? Женщина, которая торгует своим телом. Которая держит Павильон — заведение, где удовольствие продаётся и покупается, как любой другой товар. Которая провела столетия, играя роль куртизанки, и делала это так хорошо, что сама начала забывать, где кончается маска и начинается лицо. И он знал. Хуа Чэн знал Бай Циньюй — Ледяную Госпожу, хозяйку Павильона «Нежные Объятия», ту, что крутила интриги в его городе, что пыталась обвести его вокруг пальца, что использовала все свои чары, все свои уловки. Он знал её такой — расчётливой, хитрой, готовой на всё ради выгоды. И он же помнил Лин Фэй. Ту, что когда-то подобрала его, избитого и голодного, на грязных улицах столицы Сяньлэ. Ту, что дала ему кров, еду, защиту. Ту, что учила его выживать. Ту, что отдала ему свою жемчужину — частицу своей души, своего сердца, своей силы. Ту, что была для него всем.       И теперь, соединив в сознании эти два образа, Циньюй почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он знает. Хуа Чэн знает, кем она стала. Он знает, что та самая лисица, которую он, возможно, искал все эти столетия, — та, что была для него идеалом, защитницей, — теперь владеет Павильоном. Торгует своим телом — пусть не в прямом смысле, пусть Циньюй давно уже не принимает гостей лично, но репутация, репутация! Хуа Чэн знает, кем она была все эти годы. Он знает — и всё равно смотрит на неё так, словно она всё ещё та Лин Фэй. И от этого было только хуже.       Вспомнился их разговор, когда она явилась к нему с официальным визитом. Тогда Циньюй ещё даже не подозревала, кто он. Облачённая в свои лучшие одежды, с идеальной причёской, с отточенной веками улыбкой, лисица пришла не просто договариваться. Бай Циньюй пришла покорять. Она говорила о торговых маршрутах и культурном обмене, но каждое её слово, каждый жест были пропитаны иным, скрытым смыслом. Циньюй наклонялась к нему слишком близко, её голос обретал низкие, томные оттенки, её пальцы едва касались его рукава — искусно, тонко, как она делала сотни раз до этого. Это была смертоносная игра соблазна, выверенная до идеала.       И он — он тогда даже не дрогнул. На все её уловки отвечал ленивой, язвительной усмешкой, не подпуская ближе, не поддаваясь ни на один из её приёмов. А когда она, доведённая его непроницаемостью до дерзости, приблизилась вплотную и прошептала что-то игривое, двусмысленное, коснувшись губами его уха, — он отбросил её. Без ярости, без крика — одним лишь импульсом воли, впечатавшим её в колонну. Тогда она не поняла. Списала на его легендарную неприступность, на демоническую природу, на что угодно.       Теперь — осознала. Хуа Чэн не поддался не потому, что был холоден, как камень. А потому, что в его сердце уже много столетий безраздельно царил другой. И этим другим был не мифический возлюбленный из старых слухов, не таинственная красавица, ради которой Князь Демонов сжёг храмы. А наследный принц Сяньлэ. Се Лянь. Хуа Чэн не поддался её чарам не из презрения — а из верности.       Циньюй сидела у пруда, глядя на золотых рыбок, что бесшумно скользили в тёмной воде, и чувствовала, как что-то внутри неё надламывается — тихо, почти беззвучно, словно трескается вековой лёд, не выдержав собственной тяжести. Она закрыла лицо ладонями. Стыд — жгучий, удушающий — поднимался откуда-то из глубины, затопляя всё: гордость, холод, привычную броню. Он, её Лисёныш, вырос и стал Князем Демонов. А она, его единственная защитница, его Лин Фэй, стала… этим.       Где-то в глубине души, там, где ещё теплился последний уголёк той, прежней Линшуан, шевельнулось что-то похожее на отчаяние. Она ведь не хотела быть такой. Она ведь мечтала спасать, защищать, вести за собой. А вместо этого — Павильон, интриги, бесконечная игра, в которой Циньюй забыла, кто она есть на самом деле. И теперь, когда прошлое настигло её в облике этого демона в красном, — теперь лисица не знала, как смотреть ему в глаза. Как говорить с ним. Как быть той, кого он помнил. Она отняла ладони от лица и снова уставилась в тёмную воду пруда. Рыбки, успокоившись, вновь зажгли свои огоньки и теперь кружили у самой поверхности, словно спрашивая, что её тревожит. Ответа у неё не было. Только глухое, ноющее чувство в груди.       Циньюй вспомнила, как они отправились с ней на гору. Се Лянь тогда явно замерзал от холода, тшетно кутаясь в свои явно неподходящие одежды. А она, повинуясь порыву, который не смогла объяснить даже себе, накинула на его плечи мантию. Циньюй запомнила его взгляд — удивлённый, благодарный, тёплый. Тот самый взгляд, каким смотрят не на союзницу и не на хозяйку Павильона, а на кого-то живого. На кого-то настоящего. Ей хотелось тогда улыбнуться ему в ответ — не той заученной, ленивой усмешкой, что была её маской, а иначе. Просто. По-человечески. Но она не посмела. Или не сумела. Или испугалась.       Воспоминание о Хуа Чэне нахлынуло следом. Не его нынешнего — Князя Демонов, владыки Призрачного Города. А того, каким он был восемьсот лет назад. Тощий мальчишка с грязными бинтами на лице, что стискивал зубы от боли, но не плакал. Мальчишка, что смотрел на неё так, будто она была целым миром. А она была — заботилась, кормила, учила. И впервые за долгое время сама была живой. Когда он ушёл на войну, она отдала ему свою жемчужину, хотя знала, что провожает его на смерть. Знала, что он не вернётся — ведь никто никогда не возвращался. И теперь, по прошествии столетий, она поняла: та, вторая жизнь — рядом с этим мальчиком — была счастливейшей в её существовании.       И ещё одно воспоминание — то, что она гнала прочь, но что вернулось сейчас с беспощадной ясностью. Её возлюбленный. Тот, кто был у неё до того, как она стала Ледяной Госпожой. Мужчина, которому Лин Фэй доверилась, которому открыла душу и тело, — и который предал её. Тогда она вырвала жемчужину, чтобы больше никогда не чувствовать. И теперь, сравнивая прошлое с настоящим, она думала: Линшуан, наивная и доверчивая, умудрилась ошибиться. А Хуа Чэн не ошибся. Он выбрал того, кого можно любить веками: бескорыстного, чистого, готового отдать жизнь за других. И за это она не могла его винить. Напротив — в глубине души она гордилась им. И завидовала. Завидовала тому, что её Лисёныш нашёл того, ради кого стоит жить, тогда как она сама — растеряла всех.       Циньюй вспомнила лицо Се Ляня — то, каким оно было там, в пещере, когда она склонилась над ним, вливая в его губы свою кровь. Вспомнила, как её пальцы дрожали, касаясь его лица. И что-то внутри неё, то самое, что было заморожено вместе с жемчужиной, — дрогнуло. Шевельнулось. Ожило. Теперь она знала, что это было. Не просто сочувствие. Не просто расчёт. Это было нечто большее — то, чему она боялась дать имя. И сейчас, рядом с прудом в доме того, кто любил этого принца больше жизни, она впервые позволила себе признаться: та нежность, та странная, щемящая теплота, что она испытывала к ним обоим, — это было началом. Началом того, чему она не могла позволить расцвести. Но что уже пустило корни в её сердце.       Циньюй снова закрыла глаза, и в этот раз из-под опущенных ресниц выступили слезинки. Не те скупые, сдержанные капли, что она позволяла себе в минуты крайнего потрясения, а настоящие — горячие, солёные, неконтролируемые. Они побежали по щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже, капали на сложенные на коленях руки, и она не могла их остановить. Не хотела. Потому что с ними уходил лёд. Таял, отступал, освобождая место тому, что было похоронено под ним все эти столетия. Боли. Нежности. Любви. Всему сразу — такому сильному, такому невыносимому, что она зажмурилась до цветных кругов перед глазами. Вот она — расплата. Вот отдача за все те годы, что она провела в ледяном коконе, не чувствуя, не веря, не позволяя. Всё вернулось разом — и душило, и жгло, и освобождало одновременно. Лисица тихо всхлипнула и этот звук, сорвавшийся с её губ, был самым человечным из всего, что она позволяла себе за последние несколько столетий.       А золотые рыбки всё так же кружили в тёмной воде, и их свет отражался в её мокрых глазах. Ответа у неё не было. Только глухое, ноющее чувство в груди. Только тихий голос где-то на краю сознания, шепчущий: «Ты не та, кем он тебя считает. Ты никогда не была ею». И другой голос, ещё тише, почти неслышный: «Но ты можешь ею стать. Если захочешь». Циньюй не знала, какой из них правдивее. Знала только одно: этот дом, эти стены — всё это построил он. Для себя. Для своих воспоминаний. И теперь она здесь — не как почётная гостья, а как случайная посетительница, заброшенная сюда игральными костями.       Циньюй сидела у пруда ещё некоторое время, обхватив колени руками, и смотрела, как золотые рыбки бесшумно скользят в тёмной воде. Слёзы уже высохли на щеках, оставив после себя странное, звенящее ощущение пустоты и облегчения одновременно — словно она наконец выплакала то, что копилось столетиями, и теперь внутри неё образовалось пространство для чего-то нового. Она не знала, что это будет, но сам процесс, всё это было таким человечным, таким живым, что она сама себе казалась другой.       Вдруг её лисьи уши проявились на голове и нервно дрогнули, улавливая нечто. Циньюй замерла. Её лисье чутьё подало сигнал: в резиденции появился хозяин. Она ощутила знакомую, тяжёлую, обволакивающую ауру — ту самую, что принадлежала Хуа Чэну. Демон в красном вернулся. Но он пришёл не один. Рядом с ним, подобно тихому, ровному свету, теплилась иная аура — утомлённая, но несомненно небесная. Се Лянь.       Циньюй вытерла остатки влаги с лица и отряхнула одежды — машинально, привычно, — затем направилась туда, куда вело её лисье чутьё. Ауры двух существ, таких разных и таких знакомых, сплетались где-то в глубине резиденции, и она шла на их зов, как на свет далёкого фонаря в ночи. По пути Циньюй пыталась вернуть себе привычный облик. Она расправила плечи, подняла подбородок, придала лицу то самое выражение холодной, отстранённой любезности, с каким принимала гостей в Павильоне. Ледяная Госпожа. Хозяйка. Правительница. Не женщина, что только что плакала у пруда. Не лисица, что запуталась в собственных чувствах.       Но что-то шло не так. Она чувствовала это кожей, каждым нервом, каждым ударом вернувшейся жемчужины. Маска держалась — но под ней, как под тонким льдом, ещё пульсировало, дрожало, теплилось то, что она не успела заморозить обратно. И от этого внутри всё звенело — натянутой струной, готовой порваться в любой миг.       Покои, куда привели её чутьё и слух, были скрыты за занавесью из мерцающих бусин и алого полога. Ткань колыхалась от невидимого сквозняка, и сквозь эту преграду доносились голоса.       Циньюй замерла по ту сторону занавеси — рука уже занесена, чтобы раздвинуть бусины, но тело не слушалось. Она заставила себя замереть, прислушиваясь к голосам.       И тут из глубины покоев донёсся голос Хуа Чэна — мягкий, низкий, совершенно лишённый привычной язвительности:       — Всё в порядке. Сейчас пройдёт. Не бойся.       Циньюй вздрогнула. Никогда — ни за все восемьсот лет, что она его знала, ни за те краткие месяцы, что провела рядом в новом обличье, — она не слышала, чтобы он говорил с кем-то так.       Она осторожно заглянула сквозь полупрозрачную ткань.       Хуа Чэн стоял на одном колене перед кушеткой из чёрного нефрита, склонившись над босой ступнёй Се Ляня. Его длинные пальцы с невероятной, почти благоговейной осторожностью извлекали тонкую иглу из раны принца. Движения его были точны и бережны, словно он держал не человеческую ногу, а хрупчайший фарфор. Красные одежды растеклись по полу лужицей расплавленного рубина, и в этом коленопреклонённом силуэте не было ни подобострастия, ни слабости. Было лишь служение.       Се Лянь сидел на кушетке, облачённый в женское платье, которое в этих обстоятельствах показалось ей нелепым, но в любом случае наверняка за этим кроется какая-то история. Принц весь подался вперёд, пытаясь отдёрнуть ногу, и на его раскрасневшемся лице застыло выражение мучительного смущения, смешанного с чем-то ещё — чем-то, чему Циньюй не сразу подобрала название. А когда подобрала, внутри у неё всё сжалось. Доверие. Он доверял этому демону так безраздельно, так всецело, что даже боль — ту самую, которую принц, по слухам, терпел с непроницаемым лицом даже под пытками, — перед ним не мог скрыть. И Хуа Чэн принимал это доверие как величайшую драгоценность.       Циньюй смотрела на них, и что-то внутри неё — то самое, что она так долго замораживала, — тихо, болезненно дрогнуло. Не ревность. Не зависть. Скорее, горькая, щемящая нежность, смешанная с тоской по тому, чего у неё никогда не было. Вот так стоять на коленях перед кем-то, кто тебе дороже жизни, — и не бояться, что тебя предадут. Вот так позволять кому-то касаться твоих ран — и не ждать удара. Циньюй смотрела на них и вдруг поняла: то, что она видит, — это не просто привязанность. Это оно. То самое, о чём говорят почти шёпотом. То, что случается раз в тысячелетие, то, за что можно и храмы сжечь, и миры перекроить.       Хуа Чэн накрыл ранку ладонью, и по его пальцам пробежала едва заметная тёмная дымка — он вытягивал остатки чужеродной энергии, занесённой иглой. Се Лянь невольно поморщился. Демон тихо произнёс «потерпи».       Лисица отступила на шаг. Ей вдруг стало стыдно за то, что она стояла здесь, как воровка, подглядывая за самым сокровенным моментом, в который её не приглашали.       Пальцы, сжимавшие край полога, побелели. Циньюй заставила себя выпрямиться, расправить плечи, принять тот самый облик, за которым пряталась веками, — Ледяная Госпожа, безупречная и отстранённая, которой нет дела до чужих нежностей. Но что-то пошло не так. Маска не легла — или легла криво, или стала слишком тесной после всего, что она пережила за эту ночь. Циньюй почувствовала, как защипало в глазах, и торопливо смахнула непрошеную влагу. «Хватит. Хватит с меня слёз на сегодня». Собравшись с духом, она мягко раздвинула нити занавеси — так, что бусины качнулись и зазвенели, — и шагнула.       Се Лянь вздрогнул так, что едва не подскочил на кушетке, а Хуа Чэн, не менявший позы, замер с ладонью, всё ещё лежащей на ступне принца. Его единственный глаз расширился на долю мгновения — удивление, промелькнувшее и тут же погашенное. Демон не ожидал увидеть её здесь. Не ожидал, что она окажется достаточно дерзкой, чтобы разгуливать по его дому без приглашения.       Циньюй заставила уголки своих губ приподняться в знакомой, лисьей усмешке. Сейчас эта усмешка далась ей с трудом, словно она натягивала слишком тесную одежду, но никто из присутствующих не должен был этого заметить.       — Надо же, — произнесла Бай Циньюй, и голос её прозвучал с той самой, хорошо знакомой им обоим ленцой, — лисы ходят так тихо, что даже князья демонов не слышат. — Она скрестила руки на груди и прислонилась плечом к колонне, всем своим видом изображая непринуждённость. — Я тут, понимаешь, в гости зашла, а хозяина нет. Пришлось самой развлекаться. Сад чудесный, кстати. Рыбки особенно хороши.       Хуа Чэн медленно выпрямился, выпуская ступню Се Ляня из захвата. Его лицо вновь стало непроницаемым, но в глубине глаза мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли настороженность.       — Ты пришла в гости, — повторил он ровно, — без приглашения.       — А разве мне нужно приглашение? — Бай Циньюй чуть наклонила голову к плечу. — Ты сам дал мне ключ. — Она сунула руку в рукав и, выудив игральные кости, небрежно покрутила их в пальцах. — Весьма оригинальный способ доставки, надо признать. Хотя мог бы и предупредить.       Хуа Чэн перевёл взгляд на кости в её руке, и на его лице впервые за всё время проступило что-то похожее на досаду. Кости. Он и забыл о них. Они ждали своего часа — и дождались самого неподходящего момента.       — Впрочем, — продолжила Циньюй, убирая кости обратно в рукав и переводя взгляд на Се Ляня, — я рада, что пришла. Потому что теперь у меня есть вопрос. — Она обвела рукой фигуру принца, облачённого в изящное, явно женское платье нежного сиреневого оттенка. Ткань, явно влажная, облепила плечи, а подол был испачкан тиной и чем-то, что подозрительно напоминало кровь. — Что вообще с вами случилось? И почему принц, — Бай Циньюй сделала короткую паузу, смакуя момент, — в таком… очаровательном наряде? Я, кажется, застала что-то очень интимное.       Се Лянь, казалось, готов был испариться от смущения. Его щёки, и без того раскрасневшиеся после всего пережитого, теперь полыхали так, что, казалось, от них можно было зажечь светильник. Он вскинул руки, протестующе замахал ими, и женские рукава его платья взметнулись, как крылья вспугнутой птицы.       — Нет-нет, всё не так! — заторопился принц, захлёбываясь словами. — Это… это из-за духа ребёнка, вернее, неродившегося плода, который вселился в жену купца, а я пытался его изгнать, а для ритуала нужна была женская одежда, потому что дух искал мать и реагировал только на женскую ауру, а других способов выманить его не было, и потом я уснул в доме купца, а когда проснулся, уже был в иллюзии, и там был этот ребёнок, вернее, не ребёнок, а дух, и он называл меня мамой, и…       Се Лянь осёкся, поняв, что запутался в собственных объяснениях. Потом, собравшись с духом, продолжил уже медленнее:       — А когда я прыгнул в озеро, дух перекрыл поверхность, и Сань Лан… — принц запнулся и густо покраснел, опуская глаза куда-то на собственные босые ступни. Самый пикантный момент подводного «воздухообмена» был старательно пропущен.       — …и Сань Лан… — тягуче произнесла Циньюй, и в её голосе зазвенели те самые, хорошо знакомые им обоим нотки лисьей игривости, от которых Се Лянь, казалось, готов был провалиться сквозь чёрный нефрит кушетки. Она наслаждалась — не злорадно, нет, а с той особенной, почти материнской нежностью, с какой наблюдают за смущением милого, нелепого ребёнка. — Благородно спас тебя?       — Я… я не… то есть да, но… — Се Лянь захлебнулся воздухом и замолчал окончательно, понимая, что любые его слова будут использованы против него же.       Циньюй слушала, и её усталое, напряжённое после всех переговоров и ночных слёз лицо постепенно озаряла улыбка — сначала лёгкая, едва заметная, затем шире, и наконец она не выдержала и тихо, искренне рассмеялась. Звук этот, мягкий и переливчатый, был лишён привычной колкости. В нём не было ни насмешки, ни превосходства — только чистое, почти детское веселье, рождённое этой нелепой, трогательной историей и абсолютной растерянностью принца. То был глоток свежего воздуха после после всего, что навалилось на неё за этот бесконечный, невозможный день.       — Понятно, понятно, — сквозь смех проговорила Бай Циньюй, всё ещё улыбаясь, и опустилась на свободный край кушетки — с другой стороны от Се Ляня, так, что принц оказался между ней и Хуа Чэном. Движение вышло совершенно естественным, лишённым и тени кокетства. — Значит, дух-непоседа, подводное спасение и… прилежный лекарский осмотр после. — Бай Циньюй кивнула на всё ещё босую ступню принца. — Весьма насыщенный день.       Се Лянь, кажется, только сейчас осознал, что сидит в женском платье, босой, между Князем Демонов и Ледяной Госпожой, и оба они смотрят на него — каждый по-своему, но с той степенью внимания, от которой хотелось немедленно провалиться сквозь землю.       Циньюй уже открыла рот, чтобы продолжить поддразнивать принца — её губы уже складывались в очередную игривую фразу, — но вдруг замерла. Кончики её призрачных ушей дрогнули, улавливая нечто такое, чего не мог уловить обычный слух. Она нахмурилась, и вся игривость вмиг исчезла с её лица, уступая место холодной, аналитической сосредоточенности.       — Странно, — произнесла лисица, глядя куда-то сквозь стены, в невидимую точку. — Этот малыш уж больно силён. Обычный дух нерождённого не может обладать столь мощными магическими силами. От него разит застарелой, неестественной злобой. Словно… его намеренно взращивали.       Се Лянь, только что готовый провалиться сквозь землю от стыда, был несказанно рад, что Циньюй перевела разговор в иное русло. Он тут же оживился, подавшись вперёд, и в его глазах загорелся тот самый огонёк — огонёк прирождённого заклинателя, что чует неразгаданную тайну.       — Да! — воскликнул принц, и в его голосе прозвучало искреннее волнение. — Ты права! Значит, этот дух наверняка умер непростой смертью.       Циньюй чуть склонила голову, изучая его лицо с новым интересом. Этот принц — стоило лишь заговорить о загадке, о чужой боли, о существе, которому нужна помощь, — мгновенно преображался. Исчезал неловкий, краснеющий юноша, и появлялся тот, прежний Се Лянь: воин, заклинатель, бог, что когда-то спустился с Небес, чтобы спасти свой народ. И эта перемена не укрылась от неё.       — И что же ты собираешься с ним делать? — спросила Бай Циньюй, всё ещё глядя на него с выражением, в котором любопытство смешивалось с чем-то более тёплым.       В этот момент занавесь у входа в зал мягко колыхнулась, и вошёл мужчина с маской на лице. Двигался он бесшумно, с той особой, ритуальной плавностью, что была свойственна всем обитателям этого дома. Склонив голову, он обеими руками протянул Хуа Чэну глиняный сосуд — простой, невзрачный, но от него ощутимо веяло запертой внутри тёмной, бурлящей энергией.       Хуа Чэн взял сосуд одной рукой, быстро оглядел его со всех сторон и молча передал сидящему на кушетке Се Ляню. Принц уже издалека услышал — изнутри, приглушённый глиняными стенками, доносился тихий, жалобный детский плач. Сосуд на руке Хуа Чэна чуть заметно покачивался, будто что-то билось о его стенки изнутри, обезумев от ярости и страха. Казалось, малейшая неосторожность — и глина треснет, выпуская заточённое наружу.       Се Лянь бережно принял сосуд. Дыхание его на миг замерло — а затем, собравшись с духом, он осторожно приподнял край крышки, чтобы заглянуть внутрь. И в тот же миг по его спине пробежал холодок.       Там, в полумраке глиняного чрева, свернулось в комок существо, напоминающее заготовку для скульптуры младенца — незавершённую, брошенную на полпути. Руки и ноги его уже обрисовались, но бессильно висели, как у сломанной куклы. А голова и вовсе расплылась тёмным, бесформенным пятном — ни глаз, ни рта, лишь смутное подобие лица, что так и не успело обрести черт. С виду оно походило на какой-то уродливый внутренний орган — на печень или сердце, вырванное из тела и наделённое чужой, противоестественной жизнью.       Это его истинная форма.       Се Лянь сразу же захлопнул крышку, и лицо его — обычно такое мягкое, такое светлое — ожесточилось тенью глубокой, древней печали.       — Вот оно что, — произнёс он тихо, и в его голосе не было ни отвращения, ни страха. Только горечь.       Се Лянь ещё раз взглянул на глиняный сосуд, в котором тихо всхлипывал запертый дух, и тяжело вздохнул.       — Непростая смерть… — произнёс он задумчиво. — Не просто непростая. Насильственная. И не только для ребёнка. Его мать убили — я почти уверен в этом. Вырезали плод из чрева живьём. Только так можно было сохранить жизненную силу, необходимую для ритуала. А потом обратили дитя в демона и напитали его злобой, чтобы использовать как орудие. Возможно, против врагов. Возможно, просто как оберег. Но то, что в этом сосуде, — не просто дух. Это оружие. Сломанное, искалеченное, но всё ещё опасное.       Циньюй слушала его, и лицо её, только что смягчённое улыбкой, вновь обрело холодную, жёсткую ясность. Она знала такие ритуалы. Знала куда лучше, чем хотела бы. За столетия, проведённые в Павильоне и за его пределами, она повидала слишком много тёмных заклинателей, слишком много изуродованных судеб, слишком много тех, кто считал чужую жизнь расходным материалом. Люди, демоны, небожители — среди них встречались те, для кого не было ничего святого. И с такими у неё разговор был короткий.       — Те, кто творят подобное, — произнесла лисица, и голос её, хоть и ровный, прозвучал с той самой ледяной сталью, что была страшнее любого крика, — не заслуживают ни суда, ни пощады. Я таких не щадила никогда.       Се Лянь поднял на неё взгляд — и в этом взгляде не было ни осуждения, ни удивления. Только тихое, понимающее согласие. Потому что он и сам, при всей своей бесконечной доброте, при всей своей вере в искупление, знал: есть вещи, которые нельзя прощать. Есть черта, за которой заканчивается человек и начинается чудовище. И те, кто вырезает детей из материнской утробы ради тёмного ритуала, переступают эту черту далеко и бесповоротно.       Циньюй перевела взгляд на сосуд. Её уши чуть дрогнули, улавливая тонкие, едва различимые вибрации запертой внутри силы. Потом она снова посмотрела на принца и заговорила — теперь уже мягче, но всё ещё с той особой, цепкой внимательностью, с какой она обычно анализировала всё, что представляло интерес.       — Странное дело, — произнесла Бай Циньюй, и голос её, только что звеневший насмешливыми нотками, стал тише и серьёзнее. — Этот малыш… он куда сильнее, чем должен быть. Обычный дух нерождённого не обладает такой мощью. И если я хоть что-то понимаю в таких тварях… — она подняла взгляд на Се Ляня, и в её янтарных глазах мелькнула догадка, — …то этот дух наверняка показывает иллюзию. Место, где всё случилось. Комнату, где убили его мать. Ты ведь видел её? Во сне, когда он тебя затянул?       Се Лянь вздрогнул, словно она коснулась чего-то, о чём он ещё не решился говорить вслух. Но встретив её прямой, требовательный взгляд, медленно кивнул.       — Иллюзия была древней. Комната — из времён, когда я только-только вознёсся. Талисман — из первых, что были благословлены в моём храме. Значит, женщина, которую убили, жила очень давно. Возможно, ещё в эпоху Сяньлэ. Но дух всё это время где-то существовал. Или его держали.       — Или он ждал, — добавила Циньюй. — Такие существа не уходят просто так. Если его обратили в демона, значит, у него был хозяин. Тот, кто создал его и управлял им. А теперь — или хозяин мёртв, и дух вырвался на свободу, или его намеренно выпустили.       Се Лянь опустил взгляд на сосуд. Пальцы его, всё ещё бережно сжимавшие глиняные стенки, побелели от напряжения. Он думал о том же, о чём думала и она, — о женщинах, что ждут детей в этом городе, и о духе, что всё ещё зовёт мать.       — Его нужно упокоить, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не изгнать. Не уничтожить. Упокоить. Он не виноват в том, что с ним сделали. Он — такая же жертва, как и его мать.       Циньюй посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Хотела что-то сказать — наверное, что-то о том, что милосердие к демонам не доводит до добра, или что он опять берёт на себя чужую боль, как будто своей мало. Но слова застряли в горле, потому что она видела его лицо. Видела эту упрямую, несгибаемую доброту, что пережила восемь столетий падений, изгнаний и насмешек и всё ещё горела — тихо, ровно, неугасимо. И вместо ожидаемой колкости с её губ сорвалось совсем иное.       — Ты не меняешься, принц. И это, пожалуй, единственное, за что я готова уважать небожителя.       Се Лянь поднял на неё глаза, и в этом взгляде, тёплом и немного растерянном, было что-то очень простое и очень человеческое. Он не привык, чтобы его хвалили. Не привык, чтобы его всерьёз уважали. И от этого короткого, почти неохотного признания, сорвавшегося с губ Ледяной Госпожи, на его щеках снова проступил лёгкий, едва заметный румянец. Се Лянь мягко улыбнулся — той самой, тихой улыбкой, от которой у неё внутри всякий раз что-то переворачивалось, — и, прижимая ладонь к глиняному боку сосуда, где всё ещё бился невидимый узник, заговорил:       — Это не заслуга, Циньюй. Просто я знаю, каково это — быть запертым в темноте.       Циньюй задумчиво смотрела на глиняный сосуд, что всё ещё вздрагивал в ладонях принца. Её уши дрогнули — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы Хуа Чэн, внимательно следивший за ней, заметил тень, пробежавшую по её лицу. Она молчала, погружённая в собственные мысли, и в этом молчании было что-то, что заставило его насторожиться. Слишком давно они не виделись — в этом обличье, в этом качестве. Он ещё не привык к тому, что она знает. И к тому, что она — здесь.       Се Лянь же, напротив, чувствовал, как напряжение последних часов медленно отпускает его. Он перевёл взгляд с Циньюй на Хуа Чэна, потом снова на сосуд, и в его ясных глазах отразилась та особая, спокойная решимость, что появлялась всякий раз, когда он брал на себя ответственность за чью-то судьбу.       — Сань Лан, — произнёс он негромко, и в голосе его прозвучала тёплая, почтительная интонация, — раз духа изловил ты, не будешь ли возражать, если я ненадолго заберу его для расследования? Ранее я уже сталкивался с ним на горе Юйцзюнь. Это уже вторая наша встреча. И я не уверен, совпадение ли это или между двумя событиями существует связь.       Хуа Чэн лишь повёл плечом — лениво, почти небрежно.       — Хочешь забрать — так забирай. К чему спрашивать? — Он чуть склонил голову, и в его глазу, обращённом к принцу, мелькнуло что-то, чего Циньюй не видела у него никогда прежде. — Всё же, не окажись я там, ты бы точно так же смог его поймать.       Се Лянь улыбнулся — той самой мягкой, открытой улыбкой, что каждый раз заставляла демона в красном замирать на долю удара сердца.       — Всё так, но ведь Сань Лану это удалось намного легче, чем пришлось бы мне.       Се Лняь сказал это без всякого умысла — просто констатация факта, простая и искренняя. Однако в ответ услышал то, чего не ожидал:       — Правда? И что же ты намеревался сделать, не появись я вовремя? Позволить духу поселиться у себя в животе, а следом проглотить меч?       Хуа Чэн в точности угадал план принца. На идеально выточенном лице при этом не отразилось ни намёка на недовольство — ни сдвинутых бровей, ни поджатых губ. Однако Се Ляню отчего-то показалось, что тот немного рассержен. А может, и не немного. Интуиция подсказала принцу, что если ответить на вопрос неверно, Хуа Чэн разозлится ещё сильнее. Не зная, как справиться с возникшей проблемой — и чувствуя, как в животе предательски заурчало от голода, — он вдруг совершенно неподконтрольно выпалил:       — Я что-то проголодался…       Слова уже прозвучали, повиснув в воздухе, когда принц вдруг осознал их смысл и в смущении не посмел даже взглянуть на выражение лица Хуа Чэна в тот момент. Пришлось честно, запинаясь, добавить:       — На этот раз я в самом деле проголодался…       После недолгой паузы — той самой, за которой могло последовать что угодно, от ледяного сарказма до вспышки гнева, — Хуа Чэн наконец прыснул со смеху. Искренне, легко, запрокинув голову, и в этом смехе не было ни тени привычной язвительности — только чистое, почти детское веселье. А стоило ему рассмеяться, и с лица Се Ляня будто развеялась мгла. Принц испустил вздох облегчения — глубокий, искренний, словно с плеч его только что сняли невидимый груз. Хуа Чэн же, полусмеясь-полувздыхая, кивнул:       — Хорошо.       Циньюй, наблюдавшая эту сцену, тихо фыркнула. Она всё ещё сидела, подобрав под себя ноги, и в её янтарных глазах плясали знакомые искорки — те самые, что появлялись, когда она находила ситуацию до невозможности забавной.       — Значит, принц сначала носится за всякими духами, а потом заявляет, что голоден? — протянула Бай Циньюй, и в голосе её зазвенела привычная лисья насмешка, но смягчённая, почти тёплая. — Теперь я понимаю, почему ты так стремительно исхудал за эти столетия.       Се Лянь, только что облегчённо выдохнувший, снова вспыхнул до корней волос, и это вызвало у Циньюй новый, тихий смешок. Сначала Хуа Чэн собирался остаться в Доме Блаженства и устроить пир — лёгким движением пальцев он уже отдал безмолвный приказ призрачным слугам, и те засуетились где-то в глубине дома. Но Се Лянь, услышав слово «пир», счёл его слишком уж помпезным и сам предложил выйти прогуляться, а заодно найти местечко, где можно перекусить. Просто. Без церемоний.       Хуа Чэн ответил согласием.       В Доме Блаженства оказалось довольно тепло — невидимые жаровни, спрятанные за резными панелями, источали мягкий, обволакивающий жар, — поэтому промокшая насквозь одежда на них вскоре высохла. Однако Се Ляню всё же пришлось попросить у Хуа Чэна комплект одеяний: женское платье на нём, хоть и выполнило свою роль в ритуале, теперь излишне привлекало внимание. И, как он подозревал, могло привлечь ещё больше, стоило им выйти на улицы Призрачного Города, где и без того хватало зевак.       Се Лянь уже поднялся, чтобы переодеться, — и вдруг остановился. Его взгляд упал на Циньюй, что всё ещё сидела, поджав ноги, на кушетке. Её лицо, обычно такое острое, такое хищное, сейчас казалось усталым и каким-то… беззащитным. Под глазами залегли тени, которых он не замечал раньше. И хотя она пыталась держаться с привычной лисьей бравадой, её призрачные уши чуть заметно поникли, выдавая то, что она так старательно скрывала. Се Лянь вдруг понял, что она выглядит так, словно не спала несколько ночей. Или словно плакала — совсем недавно, но тщательно затёрла следы.       — Циньюй, — окликнул Се Лянь её и осёкся, подбирая слова. — Может быть, ты… тоже проголодалась?       Она моргнула. Вопрос застал её врасплох — настолько, что она даже не успела прикрыться привычной усмешкой.       — Я? — переспросила Бай Циньюй, и в голосе её прозвучало искреннее удивление. — Ты приглашаешь меня? С вами?       — Ну да, — ответил Се Лянь просто, словно это было самой естественной вещью на свете. — Ты ведь здесь. И… — он запнулся, не зная, как выразить то, что чувствовал, — …ты выглядишь так, словно тебе не помешало бы побыть среди друзей. Если ты, конечно, не против нашей компании.       Бай Циньюй смотрела на него — на этого невозможного, нелепого, бесконечно доброго принца, что только что пережил нападение демона, едва не утонул в ледяном озере и всё равно нашёл в себе силы заметить, что ей плохо. И не просто заметить — пригласить её разделить с ними вечер. Как будто она имела на это право. Как будто она была своей.       Хуа Чэн, стоявший полога, перевёл взгляд с принца на неё. Его лицо осталось непроницаемым, но в единственном глазу мелькнул интерес. Он не вмешивался. Ждал.       Циньюй на мгновение замерла, чувствуя, как к горлу подступает комок — тот самый, что она так старательно сглатывала весь этот долгий, невозможный вечер. Потом Бай Циньюй медленно, очень медленно улыбнулась — не той заученной лисьей усмешкой, а другой, более настоящей.       — Что ж, — произнесла она, поднимаясь с кушетки и поправляя рукава, — если уж сам наследный принц Сяньлэ приглашает меня, было бы ужасно невежливо отказаться. К тому же, — она бросила короткий взгляд на Хуа Чэна, и в голосе её снова зазвенели привычные, насмешливые нотки, — кому-то ведь нужно проследить, чтобы ты съел хотя бы что-то, кроме маньтоу и солений.       Хуа Чэн фыркнул — коротко, почти беззвучно, но в этом фырканье Циньюй уловила тень одобрения. И что-то ещё — возможно, благодарность.       — Тогда решено, — подытожил Се Лянь, и его лицо озарилось той самой, открытой, мальчишеской улыбкой, что каждый раз заставала обоих врасплох. — Сань Лан, Циньюй, я сейчас переоденусь, и мы пойдём.       Циньюй и Хуа Чэн вышли за полог. Бусины, колыхнувшись, зазвенели за их спинами — тонко, мелодично.       В коридоре было тихо и полутемно; лишь редкие светильники отбрасывали на стены дрожащие тени. Циньюй машинально поправила рукав, одёрнула край одежды — привычка, выработанная столетиями, когда каждый жест должен быть безупречен. Хуа Чэн стоял чуть поодаль, у колонны, и молча наблюдал за ней. Тишина между ними была странной — не враждебной, не холодной, но наполненной тем особым напряжением, что бывает между двумя людьми, которые слишком многое знают друг о друге и ещё не решили, как с этим знанием быть.       Циньюй покосилась на него. Высокий, прямой, с этим вечным ленивым прищуром и непроницаемым лицом, он казался всё таким же, как и прежде, когда они впервые встретились в этом обличье. Но теперь она знала его. И это знание меняло каждое слово, каждый взгляд, каждый жест. Внезапно Бай Циньюй почувствовала смущение, которого не испытывала уже сотни лет. Чтобы скрыть его, она воспользовалась старым, надежным приемом.       — Знаешь, Князь Демонов, — произнесла Бай Циньюй, и голос её зазвенел знакомыми, тёпло-насмешливыми нотками, — а ты весьма недурно смотришься в роли спасителя. Коленопреклонённый, с этим выражением лица, будто держишь не человеческую ногу, а величайшую драгоценность… Я почти залюбовалась. Если бы не знала тебя лучше, решила бы, что ты упражняешься в галантности.       Хуа Чэн чуть приподнял бровь.       — Ты тоже неплохо смотрелась, — ответил он ровно. — В моём саду. Без приглашения.       — О, — Бай Циньюй склонила голову к плечу, и в её глазах блеснули искорки. — Так ты заметил? А я уж думала, твои бабочки донесли тебе с опозданием. Хотя рыбки, надо признать, донесли бы быстрее.       — Рыбки? — уголок его губ дрогнул. — Ты разговаривала с моими рыбками?       — А с кем ещё мне было разговаривать? — Бай Циньюй развела руками. — Хозяин отсутствовал, слуги попрятались. Пришлось довольствоваться обществом золотых рыбок. Они, кстати, очень благодарные слушатели. Ни разу не перебили.       Несколько мгновений он молчал, просто глядя на неё. Потом произнёс — тихо, почти беззвучно:       — Ты плакала.       Это был не вопрос. Утверждение — точное, как удар клинка. Улыбка застыла на её губах, но не исчезла. Она не стала отрицать. Только вздохнула и покачала головой:       — А ты, я смотрю, не только бабочек научил шпионить, но и рыбок. И садовые камни тоже? На всякий случай?       — Нет. Просто у тебя глаза красные.       Циньюй машинально вскинула руку к лицу, но тут же опустила ладонь, усмехнувшись самой себе. Глупый жест. Она перевела взгляд на него — на этого демона в красном, что стоял вполоборота, ожидая её слов с терпением, не свойственным ни одному из известных ей существ. И в груди что-то сжалось.       — Я не знала, — сказала Бай Циньюй, и голос её прозвучал глуше, чем она намеревалась. — Когда я встретила тебя в этом обличье, я не знала, кто ты. А теперь — знаю. И я… — она запнулась, подбирая слова. — Я не знаю, как теперь с тобой говорить.       Хуа Чэн долго смотрел на неё.       — Говори как раньше, — сказал он. — Лин Фэй никогда не подбирала слова. Она просто говорила — и этого было достаточно.       Циньюй замерла.       — Ты стал дерзким, — произнесла Бай Циньюй наконец, и в голосе, несмотря на всё напряжение, снова зазвенели тёплые, лисьи нотки. — Раньше ты боялся попросить меня о чем бы то ни было. А теперь называешь Лин Фэй так, будто имеешь на это право.       — Ты сама мне строго-настрого велела обращаться к тебе только так, — произнёс Хуа Чэн, и голос его прозвучал тихо. — Без всяких «наставница» и прочее. Помнишь? Ты тогда сказала: «Зови меня Лин Фэй. Это моё имя. И не смей называть меня как-то иначе». Я и не смел.       Бай Циньюй ничего не ответила. Просто стояла и смотрела на него, и в её глазах — тех самых, янтарных, что он помнил с детства, — таяли последние осколки льда. А потом она улыбнулась — мягко, почти застенчиво, и эта улыбка была совсем не похожа на все те, что он видел у неё прежде. Она была настоящей.       — Хорошо, — сказала она. — Тогда я, пожалуй, попробую, как раньше.       Хуа Чэн чуть качнул головой, и в его глазу мелькнуло что-то очень тёплое и очень давнее.       — Я тоже заметил, — произнёс Хуа Чэн вдруг, и его тон стал на полтона ниже, серьёзнее. — Ты изменилась. — Он помолчал, и в его глазу блеснула искра понимания. — Ты обрела девятый хвост.       Циньюй не дрогнула. Только кончики её ушей чуть качнулись.       — Обрела, — подтвердила она. — Точнее… вернула. То, что когда-то отдала.       Их взгляды встретились.       — Я рад, — сказал Хуа Чэн наконец. — Значит, ты стала сильнее.       — Сильнее, — повторила Бай Циньюй. — И глупее. Оказалось, что вместе с силой возвращаются чувства. Все сразу. Без предупреждения. Без инструкции. Я теперь как… — она запнулась, подбирая сравнение, — как сосуд, который залили до краёв, не спросив, хочет ли он быть полным.       Хуа Чэн тихо фыркнул.       — Ты всегда была полна до краёв. Просто не замечала.       Бай Циньюй хотела ответить, но не успела — полог колыхнулся, и в галерею вышел Се Лянь. Он успел переодеться в свежие, но добротные одежды, которые, должно быть, оставил для него Хуа Чэн: белый шёлковый халат, подпоясанный простым, но изящным поясом с нефритовой пряжкой в виде облака. На плечи легла лёгкая накидка цвета слоновой кости, расшитая по краю серебряной нитью — неброской, почти незаметной, но искусной работы, выдающей руку мастера. Женское платье наконец-то было снято, но щёки принца всё ещё хранили лёгкий румянец, а волосы оставались чуть влажными после озера.       — Я готов, — объявил Се Лянь и, заметив, что оба его спутника смотрят на него с каким-то странным, как ему показалось, выражением, насторожился. — Что? Я что-то не так надел?       Циньюй первая отвела взгляд. Её губы дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке.       — Всё так, принц. Просто мы тут обсуждали, как ты умудряешься выглядеть так, будто только что сошёл со страниц героического эпоса, хотя всего полчаса назад чуть не утонул в озере.       Бай Циньюй изучала его — того, кто стоял перед ней в этом простом, но безупречно сидящем одеянии. Всё было на своих местах — и всё же что-то не давало ей покоя. Она сделала шаг вперёд, скользнув к принцу с плавной, лисьей грацией, которой когда-то так досаждала Хуа Чэну.       — Вообще-то, — произнесла она, замерев в паре шагов и склонив голову к плечу, — есть кое-что, что делает образ незаконченным. Ваше Высочество, ты дашь мне позволение исправить твои волосы?       Се Лянь машинально коснулся пальцами виска.       — О? С ними что-то не так?       — Они растрепались. — Циньюй не спрашивала — утверждала. И, не дожидаясь формального согласия, тут же скользнула ближе и ухватила его за длинный рукав. — Идём.       — Но я… Циньюй!..       Она уже утягивала его за полог — настойчиво, но без грубости, с той же неизъяснимой лёгкостью, с какой делала всё, что считала нужным. Хуа Чэн, до того стоявший у колонны, проводил их взглядом, и его бровь чуть приподнялась от удивления. Он явно не ожидал, что принца будут похищать прямо у него из-под носа.       И тут из-за полога вмиг выглянула голова Циньюй. Её глаза сияли хитрым, лисьим блеском.       — Не волнуйся, — пропела Бай Циньюй, и в голосе зазвенели до боли знакомые, лукавые нотки. — Постараюсь не сильно распускать руки на твоего принца.       И с ехидным смешком она скрылась за пологом.       Из-за занавеси послышалось приглушённое, смущённое бормотание Се Ляня — что-то о том, что это совершенно не обязательно, и что он сам может, и вообще… Но Циньюй уже усадила его на край кушетки и, достав из рукава гребень, принялась распутывать пряди. Движения её были точны и осторожны — совсем непохожие на ту наигранную небрежность, с какой она только что дразнила Хуа Чэна. Она работала молча, и в этой тишине, нарушаемой лишь тихим шорохом гребня, было что-то удивительно умиротворяющее.       — Ты не обязана, — тихо произнёс Се Лянь.       — Знаю, — ответила Бай Циньюй, не прекращая движения. — Просто захотелось.       Циньюй ловко развязала его белую ленту. Та скользнула в ладонь, и Циньюй на мгновение замерла, сжимая ткань в пальцах, потом отложила в сторону. Чёрные волосы принца рассыпались по плечам — тяжёлые, гладкие. Она взяла гребень.       Се Лянь замер, чувствуя, как деревянные зубья мягко касаются кожи головы. Движения её были точны и осторожны. Она работала молча, перебирая его пряди одну за другой, и в этой тишине, нарушаемой лишь тихим шорохом гребня, было что-то удивительно умиротворяющее.       — Мягкие, — вырвалось у неё почти шёпотом. — Давно таких не трогала… Обычно у мужчин, с которыми я имела дело, волосы жёсткие, спутанные.       Бай Циньюй говорила это рассеянно, как о чём-то само собой разумеющемся, продолжая размеренно вести гребнем от корней до самых кончиков. И лишь когда пальцы Се Ляня, лежащие на колене, едва заметно напряглись, до неё дошёл смысл сказанного.       Циньюй замерла. Гребень остановился на середине пряди. Воздух между ними вдруг сделался густым и колким. «Мужчины, с которыми я имела дело». Она произнесла это при нём. Вот так просто, походя, как будто речь шла о погоде или о качестве шёлка. А теперь стояла, не в силах ни продолжить движение, ни отдёрнуть руку.       Се Лянь не обернулся. Он продолжал сидеть неподвижно, глядя перед собой, но Циньюй, застывшая у него за спиной, заметила, как дрогнули его ресницы.       Се Лянь думал. Но не о том, сколько мужчин прошло через её руки. Не о том, как она смеет касаться его волос после всего этого. Се Лянь думал о том, что каждое её прикосновение к чужим волосам было вынужденным, купленным, лишённым тепла. Что её ремесло — это не грязь, а одиночество, в которое её загнали обстоятельства. Что Циньюй, наверное, никогда не делала этого просто так — для себя, для другого, без платы и без расчёта. И что именно сейчас, перебирая его пряди, она, возможно, впервые за долгое время была самой собой. Ему захотелось — почти до боли в груди, — чтобы отныне её руки касались только того, кого Циньюй выберет сама. Чтобы она никогда больше не продавала ни пряди своих волос, ни мгновения своей ласки.       — Мгм… как-то не задумывался на этот счёт, — нарушил тишину Се Лянь почти рассеянно. — Волосы и волосы.       Циньюй моргнула. Потом, опомнившись, снова взялась за гребень — на этот раз чуть быстрее, чуть более деловито, словно пытаясь скрыть неловкость.       — Тебе повезло с ними вообще-то, — произнесла Циньюй, и в голосе зазвенели прежние, слегка насмешливые нотки. — Мне стоит больших усилий, чтобы они хотя бы лежали как надо. Хм… может, это потому что ты божество и у вас… что-то вроде «идеальной» ауры.       — Впервые такое слышу, — ответил Се Лянь, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Но не думаю, что это имеет значение. Я всё же такой же человек, как и все. Неужели у тебя не так?       — О нет. Мои волосы — это испытание. — Лисица фыркнула, и в этом ему почудилось что-то очень личное, почти домашнее. — Мало того что они вьются, так ещё чтобы привести их в порядок, требуется много времени. И знаешь, не всегда даже всякие заклинания спасают.       — Да, но я бы не сказал так…       — Это ты меня после сна не видел.       Се Лянь задумался, что всё же был момент, когда видел. Циньюй уловила его мысль — и, прежде чем он успел открыть рот, опередила:       — Ох, принц, не буду же я в столь уязвимом и неприглядном виде появляться перед малознакомыми мужчинами.       И тогда Се Лянь вдруг осознал то, что ускользало от него в первые мгновения. Запах. Тонкий, нежный, свежий — он плыл от её волос, от её одежд, от её рук, что мелькали у его виска. Не пахнет дешёвыми благовониями и чужими тайнами, — вдруг понял принц. Пахнет нагретым деревом, маслом для волос и чем-то неуловимо родным, как старый дом, в который возвращаешься спустя вечность. Только тепло рук, по которому Се Лянь, сам того не зная, истосковался за восемь столетий. В горле встал ком — то ли от стыда, что ему, собирающему хлам, прислуживают как императору, то ли от внезапной, острой благодарности за то, что кто-то посмотрел на него не как на божество и не как на отребье, а просто как на человека.       Её пальцы двигались уверенно и мягко, собирая волосы в узел, который он уже и не чаял когда-либо носить снова. Знакомая тяжесть на затылке, тугой шёлк прядей, уложенных слой за слоем, — и вот уже холодок металла коснулся головы, когда Циньюй закрепила корону. Простую, без драгоценных камней, — серебряный венец с узором в виде облаков, — но державшуюся на его голове с той же естественной гордостью, с какой держалась когда-то во времена наследного принца.       Бай Циньюй воплотила для него небольшое зеркальце — простое, в бронзовой оправе, — и передала ему, а сама чуть наклонилась, чтобы видеть его в отражении. Се Лянь неловко принял зеркало, поднял глаза на отполированную гладь и замер. Оттуда смотрел не сборщик хлама, не бог-неудачник. Оттуда смотрел кто-то… прежний. Слишком знакомый и оттого причиняющий почти физическую боль. Аккуратные линии, благородная простота, венец, венчающий чёрные пряди, — всё было на своих местах, словно минувшие века сжались до одного вдоха. «Дрянное тело в роскошных одеждах», — пронеслось в голове непрошеное. Он не думал, что когда-нибудь снова увидит себя таким, и уж точно не думал, что эта честь будет дарована ему руками женщины, которую мир назвал бы падшей.       — О, Циньюй, это… не стоило, — произнёс Се Лянь, и голос его прозвучал глухо, сдавленно. — Просто поправить было бы достаточно.       Она посмотрела на него — на его отражение, на то, как он избегает собственных глаз, — и в её груди что-то сжалось.       — Считай, что это подарок, — сказала Циньюй, и голос её прозвучал мягче, чем ей самой хотелось бы. — Ты же принц… то есть был им когда-то. Почему бы не побыть им сегодня, хотя бы на время? Для меня. М?       Се Лянь опустил зеркало и повернулся к ней, желая сказать… он и сам не знал что. Может быть, спросить, зачем она это сделала. Может, поблагодарить. Но слова застряли в горле, потому что их лица вдруг оказались непозволительно близко. Так близко, что он различил золотистые искры в глубине её лисьих глаз — не холодные, не расчётливые, а тёплые, почти янтарные, и в них плясало отражение свечи. Её дыхание, пахнущее вином и спелыми персиками, коснулось его губ. В зрачках Циньюй промелькнуло что-то хищное, древнее, лисье — но тут же погасло, сменившись растерянностью смертной женщины. Она засмотрелась. Её взгляд скользнул по его лицу — от высокого лба, обрамлённого чёрным шёлком, к прямой линии носа, к приоткрытым в немом вопросе губам, — и Се Лянь почувствовал, как её пальцы, едва касавшиеся его плеча, чуть дрогнули. Желание, внезапное и острое, полыхнуло в её глазах — желание податься вперёд и сократить это ничтожное расстояние, — но Циньюй осеклась. Резко выдохнула, отстраняясь ровно настолько, чтобы между ними снова поместилась пропасть приличий, и выпалила, чуть громче, чем следовало, словно пытаясь заглушить собственное сердце:       — Ты красивый.       И в следующий миг почувствовала себя до безобразия глупой. Сморозила такое — да ещё и вслух! Спасибо хоть не сделала чего-то ещё более странного и из ряда вон. Лисица тут же отступила ближе к пологу, и её щёки, обычно такие бледные, предательски порозовели.       — Нам… нужно идти, — произнесла Бай Циньюй, и голос её дрогнул. — Сань Лан ждёт.       Циньюй даже не заметила, как случайно оговорилась, назвав его по имени, которым называла только в мыслях и которого никогда не произносила вслух, обращаясь к нему. Лисица тут же заставила исчезнуть и гребень, и зеркальце — оба предмета растаяли в воздухе, не оставив следа, — и в смятении развернулась к занавесям, подальше от него, подальше от этого тёплого, доверчивого взгляда.       А Се Лянь чуть помедлил, провожая её глазами. Обычно Циньюй не вела себя так. Именно она была той, кто частенько нарушал расстояние между ними и не гнушалась касаться — то плеча, то руки, — а сейчас словно избегала.       Бай Циньюй на мгновение замерла за пологом, прижав ладонь к груди и чувствуя, как колотится сердце — глупо, по-девичьи, совсем не подобающе Ледяной Госпоже. Глубокий вдох. Выдох. Циньюй заставила плечи расправиться, подбородок — приподняться, а на губы — вернуться той самой, знакомой лисьей усмешке. И только когда маска легла на место — пусть и сидела теперь кривее, чем обычно, — она раздвинула занавесь.       Хуа Чэн стоял у колонны, и в его единственном глазу мелькнуло нечто, чего она не видела там прежде. Он смотрел на неё с лёгким, едва заметным прищуром — не враждебным, а скорее изучающим, — и в этом взгляде читалось ожидание. Словно он знал, что произошло там, за пологом. Или догадывался. И ждал, что она скажет.       Циньюй бросила на него хитрый взгляд, и в её глазах блеснули искорки. А в следующий миг полог за её спиной колыхнулся, и вышел Се Лянь.       — Ну как? — спросила лисица, хитро косясь на Хуа Чэна. — Так-то лучше.       Хуа Чэн перевёл взгляд на принца. Белый шёлк. Серебряный венец. Благородная осанка, что вернулась к нему вместе с причёской, как возвращается забытая мелодия, стоит лишь коснуться первых нот. Демон чуть склонил голову к плечу, и в его единственном глазу, в самой глубине, что-то вспыхнуло — то ли гордость, то ли нежность, то ли и то, и другое. Он ничего не сказал — только уголки его губ дрогнули в той самой, редкой, почти неуловимой улыбке, что появлялась на его лице лишь в присутствии этого человека.       Циньюй заметила и торопливо отвела взгляд, пряча собственный, слишком тёплый. А потом нарочито громко хлопнула в ладоши, разрушая колдовство момента.       — Мы вроде собирались найти, где можно поесть, разве нет? — произнесла она тоном, в котором ворчливость смешалась с лёгким раздражением. — Устроили тут переодевания, причёски, короны… Я, между прочим, голодна. И если мы немедленно не отправимся куда-нибудь, где подают горячее, я начну кусаться. Буквально.       Се Лянь, всё ещё не привыкший к тому, как легко она переходит от искренней заботы к шутливому брюзжанию, моргнул и поспешно направился к выходу.       — Да, конечно, идём. Я тоже… в самом деле проголодался.       — Ещё бы ты не проголодался, — бросила Циньюй ему в спину.       Хуа Чэн, уже отлепившийся от колонны, издал короткий, беззвучный смешок — то ли над её словами, то ли над тем, как принц снова покраснел, — и двинулся следом.       Они вышли из Дома Блаженства в прохладную ночь Призрачного Города. Ветер, пахнущий благовониями и жареными каштанами, скользнул по коже, и Се Лянь, шагнувший первым, машинально поправил ворот. Хуа Чэн, оказавшийся рядом, тоже ощутил лёгкий холодок. Но оба замерли не из-за ветра.       Они обернулись.       Девушка, стоявшая на пороге, больше не была Бай Циньюй. Или, вернее, была — но той, прежней, настоящей. Исчезло строгое, холодное лицо Ледяной Госпожи с его острыми, хищными линиями. Вместо этого на них смотрело лицо, которое Хуа Чэн помнил с детства — чуть мягче, нежнее. Волосы — серебристо-белые, — были убраны наверх в изящную, но небрежную причёску. Одна-единственная серебряная шпилька с бабочкой удерживала пряди, а остальные свободно ниспадали ниже плеч, обрамляя лицо мягкими волнами. Над ними, чуть подрагивая от ночного ветерка, возвышались призрачные лисьи уши.       Платье, облегавшее её фигуру, было нежно-розовым, как лепестки персика на рассвете. Этот цвет она избегала долгие годы, считая его слишком мягким, слишком «человеческим». Тонкий шёлк струился по телу, подхваченный под грудью серебристым поясом. Длинные, широкие рукава ниспадали почти до земли. Никаких вышивок, никаких драгоценных камней — только серебряные подвески по краю пояса, что тихо позванивали при каждом движении. И всё же в этой простоте было что-то царственное.       А за её спиной, мягко колыхаясь в такт дыханию, распустились девять призрачных хвостов.       Се Лянь замер, приоткрыв рот. Хуа Чэн стоял, не произнося ни звука, но его глаз расширился на долю мгновения, и в нём, в самой глубине, что-то дрогнуло.       Циньюй, заметив их лица, повела плечом с той же ленивой грацией, с какой всегда делала это, скрывая смущение.       — Что? — произнесла она, и в голосе её зазвенели прежние, насмешливые нотки. — Бай Циньюй привлекла бы не меньше внимания, чем принц в женской одежде. А я не намерена сегодня отбиваться от любопытных демонов, которым вздумается узнать, что Ледяная Госпожа забыла в Призрачном Городе, особенно в компании градоначальника.       Это была отговорка. Все трое это знали. Но никто не стал её разоблачать. Се Лянь просто смотрел на неё и молчал, потому что все слова казались лишними. А Хуа Чэн смотрел на неё и видел Лин Фэй, которая теперь стояла перед ним — живая, настоящая, — и делала вид, что просто не хочет привлекать внимание.       Циньюй, почувствовав на себе их взгляды, чуть нахмурилась и скрестила руки на груди — привычный жест, который должен был скрыть неловкость.       — Ну хватит пялиться, — буркнула она. — Я не картина. Идёмте уже.       И не дожидаясь ответа, зашагала по улице — розовый шёлк струился за ней, хвосты колыхались в такт шагам, а серебряные подвески на поясе тихо позванивали. Лисица шла, чувствуя, как ночной ветер треплет волосы, выбивая пряди из-под шпильки, и в этом простом, обыденном ощущении было что-то удивительно свободное.       На самом деле ей хотелось сбросить личину. Хотя бы на этот вечер. Хотя бы на эти несколько часов, пока они будут сидеть где-нибудь в таверне, есть и говорить о пустяках. Побыть просто Лин Фэй. Женщиной, которой не нужно притворяться.       И пусть никто из них не произнёс этого вслух — оба — поняли это.       Улицы Призрачного Города встретили их привычным шумом и гамом. Лавочки теснились по обеим сторонам, зазывая прохожих яркими вывесками и диковинными товарами: в одной продавали засахаренных скорпионов на палочке, в другой — шёлковые веера, что меняли цвет в зависимости от настроения владельца, в третьей — живые тени, готовые служить новому хозяину. В воздухе плыл запах жареных каштанов, пряного супа и сладковатых благовоний, а откуда-то из-за угла доносились звуки — печальные, тягучие, привычные для этого места.       Лин Фэй шла чуть впереди. Она не оглядывалась, не пряталась, не пыталась скрыть свою суть — и именно это, пожалуй, привлекало внимание больше всего. Потому что в Призрачном Городе привыкли к маскам. А перед ними была не маска.       Позади, в нескольких шагах, шли Хуа Чэн и Се Лянь — плечом к плечу, и демоны, завидев хозяина, расступались перед ними, как волны перед носом корабля. Торговцы, ещё недавно звонко расхваливавшие свои товары, смолкали и кланялись — кто низко, кто чуть небрежнее, но все с одинаковым выражением почтительного узнавания. Хуа Чэн принимал эти поклоны как должное — лениво, с едва заметным кивком, — и его присутствие было подобно тени огромного крыла, что накрывала улицу.       Но Се Лянь заметил иное. Те самые демоны, что только что кланялись Хуа Чэну, теперь провожали взглядами не его, а ту, что шла впереди. В их глазах горел жадный, почти лихорадочный интерес. Не враждебный, нет. Скорее — изумлённый, смешанный с тем особым, суеверным трепетом, с каким смотрят на существо, чью природу не могут разгадать.       — Гляди-ка… лисица, что ли? — прошелестел один из призраков, высунувшись из-за лотка с диковинными амулетами. Его товарищ, тощий демон с лицом, наполовину скрытым капюшоном, толкнул его локтем.       — Не просто лисица, дурень. Девять хвостов видишь? Это же…       — Да ну? Врёшь!       — Сам посмотри. И уши… уши-то не прячет!       Шепотки ползли за ними, как змеи в траве. Демоны, ещё мгновение назад занятые своими делами, теперь отвлекались от торговли, от еды, от игры в кости — и провожали глазами серебристую фигуру в розовом. Кто-то привставал на цыпочки, чтобы лучше разглядеть. Кто-то тихо переговаривался, прикрывая рот ладонью. Слово «лисица» перелетало из уст в уста, обрастая домыслами: «Говорят, она из Снежного Города», «Не может быть, та Ледяная Госпожа совсем другая», «А я слышал, она с самим градоначальником знается», «Да тише ты, услышит ещё».       Се Лянь слушал этот шёпот и чувствовал, как в груди разливается странное, тёплое чувство. Ему вдруг вспомнилась одна фраза: «Лиса пользуется могуществом тигра». Обычно её произносили с насмешкой — о тех, кто прячется за чужой спиной, прикрываясь чужой силой, не имея собственной. Но сейчас, глядя на Циньюй, что шла впереди, гордо подняв голову, с девятью хвостами, развевающимися за спиной, и на Хуа Чэна, что следовал за ней, как страж, он подумал: эта лисица не прячется за могуществом тигра. Она сама — тигр.       И всё же внимание толпы не обошло и его. Бесчисленные глаза, только что устремлённые на Хуа Чэна и его загадочную спутницу, теперь обращались к Се Ляню, и в этих взглядах читался тот же самый вопрос, что и в прошлый его визит, но теперь — с примесью почтительного недоумения: «Кто этот человек, которому позволено ступать наравне с хозяином Призрачного Города? И почему он идёт рядом с ним, а загадочная девятихвостая госпожа — впереди? Что у них за союз такой?»       Се Лянь, чувствуя на себе эти взгляды, чуть поёжился, но не от страха. Скорее — от непривычки. Он ещё не до конца освоился с мыслью, что идёт по Призрачному Городу, как почётный гость самого Князя Демонов.       Лин Фэй, впрочем, не обращала на шепотки ни малейшего внимания. Она уверенно лавировала в толпе, и её хвосты мягко колыхались, заставляя встречных демонов шарахаться и уступать дорогу. Только раз она обернулась — мельком, через плечо — и бросила на Хуа Чэна короткий, лукавый взгляд.       — Кажется, твои демоны никогда не видели лисиц, — бросила она. — Интересно, что будет, если я им ещё и зубы покажу.       — Тогда они точно решат, что ты меня околдовала, — лениво отозвался Хуа Чэн. — А мне потом разгребай.       — О, — протянула Лин Фэй, и в голосе её зазвенели те самые, хорошо знакомые ему нотки, — так ты признаёшь, что я способна тебя околдовать?       — Нет, — ответил Хуа Чэн, и уголки его губ дрогнули. — Я признаю, что они глупы и поверят во что угодно.       Лин Фэй фыркнула. Се Лянь, наблюдавший эту перепалку, невольно улыбнулся. Ему казалось, что он смотрит на двух старых друзей, что знают друг друга так давно, что могут позволить себе любую дерзость, не боясь обидеть. И в этой мысли было что-то удивительно греющее.       Лин Фэй двинулась дальше, и её глаза, обычно полуприкрытые в ленивом прищуре, сейчас горели живым, почти детским любопытством. Она вертела головой, рассматривая вывески, и девять её хвостов то замирали, то снова приходили в движение, выдавая её интерес куда вернее, чем слова. Нечасто выпадала ей возможность просто прогуляться по Призрачному Городу — без дела, без вечной оглядки на то, кто и что о ней подумает. И сейчас, она сама себе казалась моложе. Почти той Линшуан, что когда-то бегала по заснеженным склонам Сюэфэн.       Они прошли мимо лавки, где хозяин натирал посуду языком, и Лин Фэй лишь усмехнулась, заметив, как побледнел Се Лянь. Потом мимо харчевни, где из-за шторки раздавалось громогласное «Ку-ка-ре-ку!», и вот тут она уже не сдержала смешка. Её забавляла эта оторопь на лице принца, это его искреннее желание найти «что-то нормальное» в городе, где «нормальное» было понятием столь же зыбким, как утренний туман.       Пока Хуа Чэн и Се Лянь, увлёкшись поиском где все же можно поесть, Лин Фэй скользнула чуть дальше. Всего на несколько шагов. Но этих нескольких шагов хватило, чтобы её взгляд упал на прилавок, за которым сидела демоница — старая, сгорбленная, с глазами, что горели в полумраке, как два уголька, и с длинными, унизанными кольцами пальцами.       На прилавке, разложенные на выцветшем бархате, лежали украшения. Не те грубые, кричащие побрякушки, что продавали на каждом углу, а вещицы с характером. Старинные, видавшие виды, но сделанные с тем особым, неуловимым мастерством, что выдаёт руку не просто ремесленника, а творца. Шпильки, гребни, заколки — каждая со своей историей, каждая хранила в себе отпечаток чьей-то судьбы. Лин Фэй склонилась над прилавком, и её пальцы, словно сами собой, потянулись к одной из них.       Шпилька. Красивая, изящная: серебряная, с цветком магнолии на конце, выполненным с такой тонкостью, что, казалось, лепестки вот-вот дрогнут и опадут. В центре цветка тускло мерцала крошечная жемчужина.       — Сколько? — спросила Лин Фэй, поднимая глаза на демоницу.       Та оскалилась — беззубо, но плотоядно — и, окинув лисицу долгим, оценивающим взглядом, явно впечатлённая девятью хвостами, назвала цену.       Лин Фэй моргнула. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у её подчинённых в Павильоне подкашивались колени.       — Почтенная, — произнесла Лин Фэй, и голос её зазвенел мягко, как перезвон нефритовых подвесок, — я видела точно такую же шпильку в лавке у Зеркального Пруда. Знаешь, где это? Там, где торгует слепой дух с серебряным подносом. Он просил за неё вдвое меньше. И, надо признать, его жемчужина была чуть крупнее.       Демоница зашипела — то ли возмущённо, то ли уважительно.       — Слепой дух? Да он в жизни не отличит нефрит от речного голыша! — Она прищурилась, и в её угольных глазах мелькнула хитринка. — Ладно, госпожа лисица. — Её когтистый палец постучал по прилавку. — Воспоминание. Одно, но ценное. Или щепотка страха. У тебя, я чую, и того, и другого — навалом. Только дай-ка что повкуснее. Небось, есть в закромах что-то посвежее? А то застарелый страх — он как старое вино: скисает. Мне нужно то, от чего ещё дух захватывает.       Лин Фэй усмехнулась про себя. Торговка чуяла добычу — и пыталась набить цену. Что ж, это было знакомо. Она уже приоткрыла рот, чтобы осадить демоницу, как вдруг заметила, что та стремительно меняется в лице. Масляная улыбка сползла, когтистые пальцы, только что жадно постукивавшие по прилавку, замерли, а сама она как-то разом сгорбилась, словно пытаясь стать меньше ростом.       Лин Фэй не сразу поняла, в чём дело. А потом ощутила за спиной знакомое, тяжёлое присутствие — тёплую, обволакивающую ауру, смешанную с лёгким, едва уловимым запахом сандала. Хуа Чэн. А рядом с ним — более лёгкий, но не менее отчётливый небесный след. Се Лянь.       — Шпильки выбираешь? — раздался над ухом низкий, ленивый голос. Хуа Чэн даже не взглянул на демоницу — та, казалось, готова была провалиться сквозь собственный прилавок.       Лин Фэй повела плечом, не оборачиваясь.       — Да, но тут слишком алчные торговцы.       Торговка тут же залебезила, и её голос, только что скрипучий и требовательный, стал сладким, тягучим, как патока:       — Что вы, что вы, госпожа, вы всё не так поняли! Я всего лишь предлагала достойный обмен, никакой алчности, упаси Небеса! — Она покосилась на Хуа Чэна и, видимо, осознав, что «упаси Небеса» в присутствии Князя Демонов прозвучало не лучшим образом, торопливо поправилась: — То есть упаси… что положено! Я честная торговка, меня весь квартал знает!       Хуа Чэн по-прежнему не удостаивал её взглядом. Он смотрел на прилавок — точнее, на шпильки, что были разложены перед Лин Фэй.       — Что-то приглянулось?       — Да, — ответила Лин Фэй и взяла в руки две шпильки. — Но не знаю, какую лучше выбрать. Что мне подойдёт?       В одной руке она держала ту самую, с магнолией, в другой — броскую, роскошную, с алым камнем и золотой филигранью, что переливалась даже в тусклом свете фонарей. Обе были бы к лицу Бай Циньюй, что привыкла носить роскошь, как доспехи.       Се Лянь, стоявший чуть поодаль, перевёл взгляд с одной шпильки на другую. Он не слишком разбирался в женских украшениях и чувствовал себя немного неловко.       — Выбери ту, которая нравится больше, — сказал принц наконец, и в голосе его прозвучала та самая простая, обескураживающая искренность, что была ему свойственна.       Лин Фэй качнула головой.       — Но мне обе нравятся.       — Тогда бери обе, — произнёс Хуа Чэн тоном, в котором не было и тени сомнения.       Лин Фэй уже хотела ответить что-то колкое — что-то о том, что Князь Демонов слишком щедр на советы, когда дело не касается его собственных сокровищ, — но вдруг заметила, что Се Лянь не смотрит ни на неё, ни на шпильки в её руках. Его взгляд был прикован к прилавку. Он замер, и в его ясных глазах мелькнуло что-то — не просто интерес, а тихое, почти благоговейное узнавание.       — А это… — начал принц и осёкся.       Лин Фэй проследила за его взглядом. На выцветшем бархате, в стороне от прочих украшений, лежала шпилька. Не броская, не богатая — даже скромная по сравнению с теми, что она держала в руках. Серебряная, с цветком лотоса на конце. Лепестки были выполнены с тонкостью, делавшей их почти живыми, а в сердцевине цветка мерцала капля лунного камня — бледная, голубоватая, как замёрзшая слеза. От шпильки веяло чем-то давним, чем-то очень чистым и очень печальным.       Торговка, учуяв возможность реабилитироваться в глазах градоначальника, тут же оживилась:       — О, у господина отличный вкус! Чудесный выбор! Эта шпилька — работа старого мастера из Долины Лотосов, такие теперь уж не делают. Лотос — символ чистоты, стойкости, души, что не грязнится даже в тёмных водах. Для госпожи лисицы — то, что нужно. — Она покосилась на Лин Фэй и добавила с заискивающей улыбкой: — И цена чисто символическая. В знак уважения к гостям градоначальника.       Лин Фэй медленно опустила обе шпильки обратно на бархат. Её пальцы, словно сами собой, потянулись к той, на которую указал Се Лянь, — и замерли в воздухе, не коснувшись.       Лотос. Чистота. Стойкость.       Что-то в груди сжалось — туго, болезненно. Эта шпилька была прекрасна, но она была… не для неё. Не для той, кто веками торговал своим телом, кто носил маску куртизанки, кто забыл, когда в последний раз чувствовал себя достойным чего-то столь же чистого. Бай Циньюй надела бы её не задумываясь — как часть образа, как ещё один слой иллюзии. Но Лин Фэй? Лин Фэй, которая стояла сейчас перед ними… Лин Фэй не могла. Такие украшения — трогательные, нежные, почти девичьи — она не носила никогда, может давно-давно в детстве.       Глубоко внутри — в том месте, где ещё теплилась память о наивной Линшуан, верившей, что её сила спасёт мир, — она считала себя недостойной. Недостойной такой чистоты. Такой красоты. Такой простой, бесхитростной надежды, что была заложена в этом серебряном лотосе.       — Красивая, — прошептала Лин Фэй, и голос её дрогнул.       Она подняла глаза на Се Ляня. Тот смотрел на неё — не на Бай Циньюй, не на Ледяную Госпожу, а на неё, на эту серебристую лисицу в розовом, что замерла над прилавком с таким лицом, будто ей предложили не шпильку, а нечто гораздо большее. И в его взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Только тёплое, внимательное участие.       — Она… очень тебе подойдёт, — сказал Се Лянь тихо.       Лин Фэй замерла. Он видел её и считал, что эта шпилька — чистая, нежная, незапятнанная — ей подходит.       Лисица выдохнула. Медленно, прерывисто, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. А потом решительно взяла шпильку с лотосом.       — Значит, беру эту.       Затем они двинулись дальше по шумным улицам, и Лин Фэй то и дело опускала взгляд к ладони, где в свете багровых фонарей Призрачного Города серебряный лотос переливался мягким, голубоватым сиянием. Лунный камень в сердцевине цветка вспыхивал и гас в такт её шагам, словно дышал.       Лин Фэй думала о том, что никто — за все эти долгие, бесконечные годы — даже не помыслил бы сравнить её с лотосом. Символом стойкости, души, что не темнеет даже в самых мутных водах. Для всех она была Бай Циньюй — Ледяная Госпожа, хозяйка Павильона «Нежные Объятия», падшая лисица, что управляла домом плотских удовольствий и не гнушалась ничем ради выгоды. Её уважали, боялись, ненавидели, желали — но никто, никогда не смотрел на неё так, как этот странный, невезучий, бесконечно добрый принц, что сейчас шагал рядом с Хуа Чэном и о чём-то тихо с ним переговаривался.       Се Лянь, заметив её задумчивый взгляд, чуть замедлил шаг и поравнялся с ней.       — Может, не стоило полагаться на мой выбор? — спросил он осторожно, и в голосе его прозвучала лёгкая неуверенность. — Я не слишком разбираюсь в украшениях. Если она тебе не по душе, мы можем вернуться. Торговка, кажется, и рада будет.       Лин Фэй подняла на него глаза и покачала головой.       — Всё в порядке, — сказала она, и в голосе её, лишённом привычной насмешливости, прозвучало что-то очень тихое и очень настоящее. — Мне нравится. Правда.       Лин Фэй аккуратно, почти благоговейно вставила шпильку в волосы — рядом с другой, серебряной, в виде бабочки. Две шпильки легли рядом — бабочка и лотос, символ свободы и символ чистоты, — и в этом соседстве было что-то странно правильное. Что-то, что она не могла бы объяснить словами, но что ощущала всем своим существом.       Лин Фэй огляделась — по сторонам всё так же теснились лавки, всё так же горели фонари, всё так же сновали демоны и духи, — и вдруг произнесла, почти не задумываясь:       — Я впервые вот так просто прогуливаюсь здесь.       Слова сорвались сами — тихие, почти случайные, — и, чтобы скрыть внезапную неловкость, она тут же добавила, уже громче и с привычной ворчливой интонацией:       — Так что памятная вещица теперь есть. А где же можно перекусить, а, градоначальник? Ты обещал нам ужин, но пока что мы только облизанные тарелки и моющихся в супе демонов и видели.       Хуа Чэн, услышав это, чуть усмехнулся.       — Терпение, — произнёс он. — Не всё сразу.       Они сделали большой круг по ночному городу, минуя лавки с сомнительной гигиеной и заведения, чьи вывески обещали «деликатесы», от одного описания которых у Се Ляня бледнело лицо. Наконец, на углу тихой улочки, куда не долетал шум большого рынка, они наткнулись на харчевню. Вывеска над входом гласила: «Подлинные деликатесы мира людей». Слова были выведены от руки, с любовью и старанием — не магией, а простой кистью, — и уже одно это заставило Се Ляня замедлить шаг.       — «Подлинные деликатесы мира людей», — прочла Лин Фэй вслух и хмыкнула. — Что ж, звучит как вызов.       Се Лянь же, припомнив, что в мире смертных никогда не готовили шашлык из мяса крупных демонических зверей, на которых весьма сложно охотиться, слегка нахмурился. Слово «подлинный» показалось ему требующим уточнения. Но в сравнении с предыдущими заведениями — с языком вместо тряпки и демоном в котле, — эта харчевня уже казалась ему верхом нормальности.       Из открытых дверей пахло горячим бульоном, имбирём и свежей выпечкой. Где-то внутри тихо звенели чашки, и женский голос — живой, человеческий, а не призрачный — напевал старую колыбельную.       — Ну что ж, — произнесла Лин Фэй, первой направляясь к двери, — если нас и здесь попытаются накормить супом, в котором кто-то мылся, я лично заморожу котёл. И повара заодно.       Хуа Чэн фыркнул.       — После твоих угроз, боюсь, нас и здесь бояться будут.       — И правильно, — отозвалась Лин Фэй через плечо, и в её голосе зазвенели те самые, хорошо знакомые ему нотки. — Боятся — значит, уважают.       И, не дожидаясь ответа, скользнула внутрь.       Едва они уселись, как толпа демонов, что потихоньку следовала за ними от самой улицы, хлынула в харчевню и принялась наперебой предлагать угощения — да с таким пылом, словно от этого зависела их жизнь.       — Градоначальник! Не желаете ли свежайшего окорока? Только завезли! — прогрохотал мясник-вепрь, вваливаясь в двери. На его плече болталась бледная человеческая нога, по которой он звонко похлопывал.       Демоны тут же обрушились на него: «Прочь, прочь, прочь! Разве друг нашего градоначальника пожелает съесть подобное? Ты что, принял его за Лазурного демона? Да он скорее согласится отведать твоего окорока! А кровищей-то несёт! Смотри, как бы гостю не сделалось дурно!»       — Если градоначальник и друг градоначальника того желают, я не пожалею своей ноги, отрежу, коли будет велено! — вскричал вепрь и в самом деле задрал собственное копыто.       Лин Фэй наблюдала эту сцену с выражением лица, в котором брезгливость боролась с весельем. Когда вепрь задрал копыто, она чуть приподняла бровь и наклонилась к Се Ляню.       — Кажется, здесь даже мои угрозы излишни, — шепнула Лин Фэй. — Они сами себя перещеголяют.       Се Лянь, пытаясь скрыть рвущийся наружу смех, опустил голову в чашку с отваром и принялся пить. Хуа Чэн и вовсе не удостоил шумящих вниманием — лишь подпёр щёку рукой и наблюдал за происходящим с ленивой усмешкой. Поэтому демоны, оставшись без хозяйского окрика, направили всё своё пылкое гостеприимство на Се Ляня и на загадочную девятихвостую.       — Госпожа лисица! Отведайте наших деликатесов! Местная особая закуска — сок, выжатый из мозгов! Отборные мозги оборотней высшего уровня, каждый в совершенствовании не менее пятидесяти лет! Только понюхайте, какой аромат!       Лин Фэй поморщилась и отстранила от лица дымящуюся плошку, которую ей услужливо подсовывал тощий демон с бельмом на глазу.       — Благодарю, — произнесла она с ледяной вежливостью, — но я предпочитаю, чтобы то, что я ем, до этого не думало.       — Отличная утиная кровь, кря! Взгляните, кря! Только-только сам себе пустил, кря! Отведаете, кря? — подскочил к ней демон-утка, держа в крыльях миску с чем-то алым и всё ещё парным.       — Сам себе пустил? — переспросила Лин Фэй и, не сдержавшись, коротко фыркнула. — Похвальная самоотверженность, но я, пожалуй, воздержусь.       — Плоды у нас в лавке — самые правильные могильные плоды. Те, что выросли не на телах покойников, мы даже не срываем. Не обманем ни ребёнка, ни старика, ни госпожу лисицу!       А затем кто-то из толпы, видимо, из тех, что следовали за ними от самой улицы и успели обменяться догадками, вполголоса пробормотал, обращаясь к соседу:       — Слушай, а ведь она, говорят, не просто лисица. Слыхал я, будто бы это сама Бай Циньюй!       Его сосед недоверчиво покосился на Лин Фэй — на её розовое платье, мягкие черты, серебристые хвосты. — Да ну? Та, говорят, чёрная, как ночь, а глаза — ледяные. А эта… — он запнулся, встретившись взглядом с янтарными глазами девятихвостой, и осёкся. — Хотя девять хвостов… Может, и правда она? Говорят, Бай Циньюй вообще мастерица менять обличья.       — Но эта какая-то… другая. Помягче, что ли. Может, и не она вовсе.       Лин Фэй, разумеется, слышала каждое слово — лисьи уши не обманешь. Но она лишь усмехнулась краешком губ и ничего не сказала. Пусть гадают.       Всевозможные яства подносились и ей, и Се Ляню — так что у принца разбегались глаза, и он то и дело отвечал «спасибо», пытаясь вежливо отказаться от самых жутких угощений. Ему было крайне неудобно отказывать демонам, что приняли его столь радушно, но всё же некоторые закуски откровенно отталкивали своим видом. Совершенно растерявшийся принц перевёл взгляд на Хуа Чэна, который глядел на него, подперев щёку рукой и слегка посмеиваясь.       — Сань Лан… — тихо кашлянул он и шёпотом добавил: — Может, ты…       — Гэгэ, не обращай на них внимания, — ответил Хуа Чэн наконец. — Они так беснуются, потому что вы гости.       Кто-то из демонов немедля возразил:       — Градоначальник, ни в коем случае не возводите на нас напраслину! Ведь далеко не каждый вызывает у нас такое волнение. И если градоначальник нам отец родной, то гэгэ градоначальника — наш старший дядюшка!       — Ага! Старший дядюшка изволил почтить нас своим визитом, как тут не бесноваться?!       — А госпожа девятихвостая, стало быть, наша… — демон запнулся, не зная, какой титул присвоить загадочной лисице, и наконец выпалил: — Наша… старшая тётушка?       Лин Фэй поперхнулась отваром. Потом медленно опустила чашку на стол и обвела взглядом притихшую толпу.       — «Старшая тётушка», — повторила она, пробуя слово на вкус. — Значит, я теперь «старшая тётушка». Прекрасно. Просто великолепно. — Она перевела взгляд на Хуа Чэна, и в её глазах блеснули опасные искорки. — Твой город, градоначальник, умеет делать комплименты.       Се Лянь, не зная, плакать или смеяться, подумал: «Что за ерунду они городят?».       Хуа Чэн тоже прикрикнул на демонов:       — Захлопнитесь!       Демоны тут же спохватились:       — Слушаемся! Градоначальник, вы совершенно правы. Мы уже захлопнулись. И он не старший дядюшка. И она не старшая тётушка. Всё, всё, уходим… — они попятились, оставив на столе гору угощений, большая часть которых, впрочем, вызывала у Лин Фэй желание немедленно позвать стражу.       Когда демоны сбавили свой напор, Лин Фэй откинулась на спинку стула и тихо рассмеялась — тем самым, мягким, искренним смехом, что звучал в этих стенах, пожалуй, впервые.       — Ну что ж, — произнесла Лин Фэй наконец, отсмеявшись и вытирая уголки глаз, — никогда не думала, что когда-нибудь стану чьей-то «старшей тётушкой». Но, кажется, это судьба. Теперь осталось только выяснить, подают ли в этом заведении нормальную еду, а не то, что выросло на покойниках. — Она подняла чашку и, прежде чем сделать глоток, добавила негромко, ни к кому конкретно не обращаясь: — Но вообще… спасибо. За то, что вытащили меня сюда. Мне это было нужно.       Как вдруг стайка хихикающих в сторонке демонесс, наконец не выдержав, быстро защебетала, перебивая друг друга:       — Ах! Это разве… не тот монах-заклинатель, который в прошлый раз сказал Лань Чан, что бессилен?       Се Лянь поперхнулся отваром — да так, что забрызгал стол. Капли полетели на блюда, на рукав Лин Фэй, сидевшей рядом. Та, впрочем, и бровью не повела — лишь медленно, очень медленно перевела взгляд с мокрого пятна на своём рукаве на принца, и в её янтарных глазах зажёгся тот самый, хорошо знакомый многим, но не суливший ничего хорошего огонёк.       Толпа демонов, будто обнаружила какой-то потрясший небеса секрет, буквально взорвалась:       — Ай-яй, мамочки мои! И правда!       — Это он, это он, точно он! Лань Чан тогда всему городу об этом растрепала!       Более-менее понятливые демоны тут же бросились затыкать рты болтунам, но было поздно. Хуа Чэн наверняка всё расслышал. Се Лянь сразу поднял на него глаза и увидел, что тот, вздёрнув бровь, смотрит на него взглядом, смысл которого сложно разгадать. Казалось, в данный момент он пытается понять, что означает слово «бессилен», произнесённое в отношении Се Ляня.       А Лин Фэй прекрасно поняла. Её губы дрогнули, и она чуть склонила голову к плечу, разглядывая принца с тем самым, особым, лисьим прищуром, от которого у любого на его месте кровь застыла бы в жилах.       — Бессилен? — повторила Лин Фэй вполголоса, и в этом слове, произнесённом мягким, почти вкрадчивым тоном, было столько скрытых смыслов, что Се Лянь, казалось, готов был провалиться под стол. — Ваше Высочество, а ведь это звучит весьма… интригующе. Не соблаговолите ли пояснить?       В прошлый раз, когда принц бросил первую пришедшую на ум отговорку, чтобы отделаться от приставучей женщины, встретившейся ему на улицах Призрачного Города, он спокойно воспринял насмешки, которыми осыпали его демоны. Но теперь, когда тот случай выплыл наружу при Хуа Чэне и Циньюй, ни о каком спокойствии не могло идти и речи, и Се Лянь всем сердцем желал сейчас подавиться отваром и потерять сознание, тем самым избежав неловкого положения.       — Я… — начал Се Лянь и умолк, потому что оба — и демон, и лисица — смотрели на него с одинаковым, в высшей степени заинтересованным выражением лиц.       Но что принц мог сказать? С самым серьёзным видом пуститься в объяснения, что на самом деле вовсе не бессилен?       Всё, на что хватило Се Ляня, — это добавить в полнейшем смятении:       — Я… я наелся…       Он в самом деле наелся и тут же поднялся из-за стола, чтобы поскорее покинуть харчевню. Толпа демонов за его спиной, придерживая блюда с местными закусками, в приготовление которых они вложили всё своё умение, заголосила:       — Ва… Ваше Превосходительство! Вы ничего больше не желаете?!       Хуа Чэн направился вдогонку за Се Лянем, по пути небрежно обернулся и снова повелел:       — Прочь!       И демоны второпях опять покатились прочь. За их спинами Лин Фэй поднялась из-за стола, поправила шпильку с лотосом и, проходя мимо сжавшейся в комок демоницы, на мгновение задержалась.       — В следующий раз, когда будешь болтать о «бессилии», — произнесла Лин Фэй тихо, с ласковой, почти материнской улыбкой, — вспомни, что в Призрачном Городе у некоторых гостей есть друзья, которые умеют слушать. И замораживать. Поняла?       Демонесса пискнула что-то невразумительное и закивала с такой скоростью, что её причёска съехала набок.              Се Лянь тем временем какое-то время брёл, не разбирая дороги, и лишь убедившись, что демоны не последовали за ними, замедлил шаг, чтобы дождаться Хуа Чэна и Лин Фэй. Щёки его всё ещё пылали, но в груди, поверх стыда, разливалось странное, почти забытое тепло. Они не смеялись над ним. Ну, почти. Лин Фэй, конечно, улыбалась — той самой хитрой, лисьей улыбкой, — но в её глазах не было насмешки. Было любопытство. И что-то ещё — то ли нежность, то ли тихое, тёплое понимание.       Вскоре они подошли — Хуа Чэн, заложив руки за спину, с выражением лица, которое можно было бы назвать «образцовая невозмутимость», и Лин Фэй, чьи глаза всё ещё поблёскивали в свете фонарей тем самым, хорошо знакомым принцу лукавым огоньком. Хуа Чэн остановился напротив Се Ляня и совершенно серьёзно, без тени улыбки, произнёс:       — Я и не знал, что гэгэ страдает подобным недугом.       Се Лянь тут же выпалил:       — Нет! — затем, осознав, как жалко это прозвучало, беспомощно добавил: — Сань Лан…       — Хорошо. Сань Лан всё понимает, — ответил Хуа Чэн с видом человека, который действительно всё понимает — но явно не так, как хотелось бы принцу. — Больше я не затрону эту тему.       Он всем своим видом излучал послушание и понимание, однако весьма очевидно — притворное. Се Лянь прищурился:       — Ты совершенно не искренен…       Хуа Чэн рассмеялся — легко, открыто, и в этом смехе не было и тени насмешки, только чистое, почти мальчишеское веселье:       — Я клянусь, на целом свете ты не найдёшь никого более искреннего, чем я.       — О, разумеется, — протянула Лин Фэй, и в её голосе зазвенели те самые, лукавые нотки, от которых у обоих её спутников одновременно дрогнули уголки губ в предвкушении чего-то совершенно невыносимого. Она скрестила руки на груди и, чуть склонив голову к плечу, посмотрела на Се Ляня с выражением, в котором забота смешалась с такой откровенной, лисьей хитринкой, что принц невольно сделал шаг назад. — Однако, Ваше Высочество, должна заметить: у меня в Павильоне есть кое-какие средства. Весьма эффективные. На случай, если подобный «недуг» всё же застанет тебя врасплох в будущем.       Се Лянь побагровел до кончиков волос.       — Я не… Мне не нужны… Никаких средств! — выпалил принц, но его голос предательски дрогнул.       — Напрасно отказываешься, — Лин Фэй чуть наклонилась к нему, понижая голос до заговорщического шёпота, который, впрочем, был слышен и Хуа Чэну. — У нас очень широкий выбор. Отвары, снадобья, мази с особым эффектом… Некоторые гости так хвалили, что потом ещё и письма благодарственные присылали.       Хуа Чэн, стоявший чуть поодаль, издал короткий, сдавленный смешок — и тут же отвернулся, делая вид, что изучает далёкий фонарь на углу. Но плечи его подозрительно вздрагивали.       — Сань Лан! — воззвал к нему Се Лянь, надеясь хоть на какую-то поддержку.       — Гэгэ, — ответил тот, не оборачиваясь, и в голосе его звенела плохо скрытая усмешка, — должен признать: Лин Фэй говорит дело. Быть может, тебе стоит прислушаться.       Се Лянь издал звук, похожий на сдавленный стон, и закрыл лицо ладонью.       Лин Фэй засмеялась — искренне, легко, тем самым мягким смехом, что звучал, как перезвон серебряных колокольчиков. Она больше не дразнила. Просто смотрела на него — на этого нелепого, беспомощного в своём смущении принца, что готов был провалиться сквозь землю, но всё равно не отвернулся, не ушёл, не обиделся, — и чувствовала, как в груди разливается давно забытое, почти неуловимое тепло.       — Ладно, ладно, — произнесла Лин Фэй наконец, и в голосе её прозвучала неожиданная мягкость. — Не буду больше. Ты слишком лёгкая мишень, принц. Это даже неинтересно.       Се Лянь тоже рассмеялся — негромко, но искренне, и румянец на его щеках наконец начал понемногу угасать.       А затем он вновь сделался серьёзным. И когда принц поднял глаза на Хуа Чэна, в них не осталось и следа недавней растерянности — только та самая, спокойная, глубокая ясность, что появлялась всегда, когда он прикасался к чему-то по-настоящему важному.       — Сань Лан, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, но в нём угадывалась какая-то особая, глубоко запрятанная надежда, — тебе известно, где находится Храм Тысячи Фонарей?       Едва эти слова сорвались с его губ, Лин Фэй уловила перемену, что произошла с Хуа Чэном. Его поза не изменилась: он всё так же стоял, заложив руки за спину и чуть склонив голову к плечу, и лицо его оставалось бесстрастным, но во взгляде что-то дрогнуло. Что-то тёплое, давнее, тщательно оберегаемое. Словно само название этого храма обладало над ним властью, какой не имели ни демоны, ни небожители, ни сама смерть.       Лин Фэй почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Храм Тысячи фонарей. Тот самый храм, который она уже видела. Тот самый, куда Хуа Чэн привёл её. А теперь — теперь она знала, для кого на самом деле были зажжены все эти тысячи огней. И глядя на Се Ляня, что задал этот вопрос так просто, так открыто — словно не догадывался, словно не понимал, какое сокровище держит в руках, — Лин Фэй ощутила, как отголоски её собственной, ещё не зажившей боли смешиваются с чем-то иным. С тихим, щемящим узнаванием.