Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Они покинули Призрачный Город. Переход через границу миров был резким: только что вокруг клубился влажный, терпкий воздух Призрачного Города, и вот уже их окутала стерильная, почти невыносимая чистота Небес, от которой у Циньюй всегда скручивало желудок. Но она лишь плотнее сжала губы и продолжила идти, не подавая виду.       Главная улица Столицы Бессмертных встретила их привычной суетой. Никому не было дела до троих путников — ровно до тех пор, пока они не пригляделись.       Первыми заметили Се Ляня. Вернее, не самого Се Ляня — его одежды. Белый шёлк, серебряный венец, благородная осанка — всё это разительно отличалось от того, к чему привыкли небожители. Тот самый бог-неудачник, посмешище трёх миров, сборщик хлама — и вдруг в таком виде? По толпе пробежал изумлённый шёпоток. Слуги замирали, не донеся корзин до места. Чиновники оборачивались, и свитки выскальзывали из их пальцев.       А потом их взгляды падали на Лань Чан — ярко накрашенную демонессу, что семенила следом за принцем. И вот тут удивление сменилось откровенным потрясением. Демон? На Небесах? Да ещё и в таком виде, будто её только что вытащили из постели?       Но самое сильное впечатление производила та, что шла последней. Та, чьё имя было окутано слухами, сплетнями, домыслами — и страхом. Небожители расступались перед ней, как волны перед носом корабля, и в их глазах читалось всё сразу: опаска, любопытство, вожделение и то особое, брезгливое осуждение.       Циньюй не обращала на них внимания. Её взгляд был устремлён вперёд, на золотую громаду дворца Шэньу, что возвышался в конце улицы. Но где-то в глубине её зрачков мерцал холодный, расчётливый огонь. Лисица была здесь не ради справедливости. У неё была своя цель где-то там, за высокими стенами дворца Верховного Владыки.       Се Лянь, не замедляя шага, отправил весть в сеть духовного общения. Он отключился сразу же, не дожидаясь ответов.       Они подошли к вратам дворца Шэньу — высоким, ослепительно белым, украшенным резьбой в виде облаков и летящих журавлей. Стражи, застывшие у входа с алебардами наперевес, скрестили оружие, преграждая путь. Но узнав Се Ляня, они замешкались: наследный принц, обладал правом входа в Чертоги, однако демонесса и лисица — это было уже слишком.       — Ваше Высочество, — с сомнением произнёс старший из стражей, — эти двое…       — Эти двое со мной, — отрезал Се Лянь. — Они — свидетельницы по делу, которое я намерен представить перед Верховным Владыкой.       Стражи переглянулись. Никто не хотел брать на себя ответственность — ни за то, чтобы пропустить демонессу, ни за то, чтобы задержать принца. Пока они колебались, тяжёлые створки ворот дрогнули и начали открываться — сами собой, без видимого усилия. Оттуда, из глубины дворца, повеяло холодным, чистым воздухом, и в этой безмолвной уступке, чувствовалась чужая воля. Воля того, кто уже знал об их прибытии.       Цзюнь У ждал их.       Се Лянь шагнул вперёд девушки следом за ним, и створки за их спинами закрылись с глухим, окончательным стуком. Лань Чан вцепилась в рукав Циньюй. Та, не глядя на неё, чуть сжала её локоть и двинулась следом за принцем. Впереди их встречал огромный зал, залитый ослепительным белым светом, и где-то там, на возвышении, их ждал Верховный Владыка Небес.       Вокруг уже начали собираться небожители. Они входили, занимали свои места, перешёптывались. И каждый, кто переступал порог, замечал их троих — принца, демонессу и Ледяную Госпожу, что стояла посреди этого зала так, будто он принадлежал ей.       Циньюй обвела взглядом своды, резные колонны, золочёные балки — и едва заметно усмехнулась. «Ну вот я и здесь». Она чуть поправила рукав, скрывая в его складках крошечный нефритовый флакон с мятным маслом — тот, что когда-то принадлежал Цзян Вэю, а теперь стал её спасением от тошнотворной ауры Цзюнь У — и приготовилась ждать.       Тем временем зал наполнялся. Гул голосов нарастал, отражался от сводов, смешивался с эхом шагов. И по мере того как прибывали новые и новые небожители, их изумлённые взгляды всё чаще обращались к троим, застывшим у подножия возвышения.       Воздух внутри дворца был густым, тяжёлым от благовоний, но теперь всё воспринималось иначе — острее, болезненнее, словно с лисицы содрали шкуру и каждый запах, звук, взгляд вонзался прямо в оголённые нервы.       Бай Циньюй стояла, как изваяние, скрестив руки на груди. Её лицо было бесстрастной маской, но внутри неё бушевала тихая буря. Зов. Он был теперь не эхом, не смутным ощущением, как в прошлый раз, когда она, облачённая в личину Цзян Вэя, впервые почувствовала его отголоски. Теперь он звучал ясным, болезненным стуком в висках, протяжным гулом, исходящим из самых глубин этих Чертогов. Там. За этими стенами бились сердца её сородичей — жемчужины, изъятые как трофеи.       Тошнотворно-сладкий, удушающий, запах магии истребления исходил от Цзюнь У, сидевшего на своём месте с ничего не выражающим лицом. Раньше этот смрад сливался для лисицы в общую вонь всех небожителей — Циньюй не различала оттенков, не видела источника, ненавидя их скопом, как единую безликую силу, что уничтожила её клан. Теперь, с обретённой жемчужиной, с вернувшейся целостностью восприятия, Циньюй с ледяной ясностью выделила его. Тот, чьи руки были по локоть в крови Белого Инея.       Волна такой чистой, концентрированной ненависти поднялась в её груди, что пальцы под широкими рукавами впились в ладони до крови. Лёд на кончиках ногтей выступил сам собой, едва не выдав её. Ранее Бай Циньюй разнесла этот зал, невзирая ни на что. Ударила бы всей мощью, заморозила бы каждого, кто носит небесную метку, и пусть бы её разорвали потом — но она бы унесла с собой столько, сколько смогла. Эта мысль была сладкой, пьянящей, почти невыносимой. Но теперь Циньюй не могла. Слишком многое изменилось. Жемчужина в груди, вернувшая способность чувствовать, сделала её уязвимее.       Бай Циньюй заставила себя выдохнуть. Лёд на пальцах растаял. Маска осталась на месте. Она подняла глаза и обвела взглядом зал. И то, что она увидела, заставило её губы дрогнуть в презрительной усмешке.       Небожители, заполнившие Чертоги Шэньу, смотрели на неё по-разному. Младшие чиновники, те, что помельче, — со смесью страха и болезненного любопытства, как смотрят на диковинного, но опасного зверя, что забрёл в их ухоженный сад. Они перешёптывались за её спиной, пряча лица за рукавами, но она слышала каждое слово: «Та самая?», «Ледяная Госпожа, хозяйка Павильона…», «Говорят, она…», «Как она посмела?..» Чиновники рангом повыше — те, что уже успели занять места ближе к возвышению, — старательно не смотрели в её сторону, делая вид, что их куда больше занимают узоры на колоннах или содержимое собственных рукавов. Но она чувствовала их напряжение, как они прощюпывают её ауру, пытаясь понять, что она здесь делает. Для них она была выскочкой, лисицей, что управляла домом плотских удовольствий, падшей женщиной, посмевшей явиться в святая святых.       Но были и другие взгляды. Тяжёлые, оценивающие, мужские. В них читалось не просто любопытство, а хорошо знакомое ей по Павильону: вожделение, смешанное с высокомерием, желание обладать тем, что кажется запретным. Некоторые из этих небожителей сами были гостями её заведения, и теперь, встретившись с ней глазами, поспешно отводили взгляды, краснея или бледнея.       И вдруг её внимание привлекло движение. Во дворец вошёл небожитель в чёрных одеяниях — высокий, стройный, с лицом, выточенным из холодного фарфора, и обсидиановыми глазами, в которых плескалась вечная, ядовитая усмешка. Сюаньчжэнь. Второй генерал Юга. Он на мгновение остановился, окинув взглядом странную троицу, застывшую у подножия возвышения. Его лицо не дрогнуло, но Циньюй заметила, как на долю удара сердца его пальцы сжались на рукояти меча.       — Ваше Высочество наследный принц, — произнёс генерал бесстрастно, — кто эта женщина? И что здесь забыла эта лисица?       Услышав голос Му Цина, Лань Чан слегка изменилась в лице и посмотрела на принца, словно что-то припомнила, но не могла быть уверенной до конца. Лисье чутьё тут же забило тревогу. Что-то было не так. Эта женщина знала Му Цина? Или обозналась? Или, быть может, он и был…       К тому моменту подошли и двое братьев, Повелители Ветров и Вод. Ши Цинсюань, в развевающихся белых одеждах, мягко помахивал веером, и весь его облик завораживал красотой. Рядом с ним, чуть более сдержанный, но не менее величественный, стоял Ши Уду, чьи глаза скользнули по собравшимся с холодным, оценивающим спокойствием. Оба, казалось, были скорее заинтригованы, чем встревожены происходящим, — по крайней мере, Ши Цинсюань, чья улыбка не сходила с губ.       — Да, настоятель, — произнёс он, качнув веером в сторону Се Ляня, — зачем вы сегодня привели на Небеса ещё и демоницу?       — Настоятель? — в недоумении переспросил Се Лянь. Настоятель чего? Монастыря Водных каштанов? Почему вдруг такое обращение? Поразмыслив ещё, принц догадался — скорее всего, его назвали «настоятелем храма Тысячи фонарей»!       — Ах, простите, — рассмеялся Повелитель Ветров, прикрывая лицо веером, — Но, Ваше Высочество, вы должны признать: вы носили прежние одежды с таким смирением, что вас и впрямь можно принять за настоятеля какого-нибудь горного монастыря. Но теперь, когда вы так… элегантны. Кстати, где вы раздобыли этот наряд? Он вам невероятно идёт. Гораздо лучше того в которых вы бродили раньше. Не сочтите за дерзость, но я слышал, вы в последнее время часто бываете в Призрачном Городе. Неужели нашли там хорошего портного? Или, быть может, госпожа Бай вам порекомендовала?       Последние слова Ши Цинсюань произнёс без всякого подтекста. Но среди небожителей, что услышали его реплику, тут же пробежал шелест перешёптываний. Госпожа Бай? Хозяйка Павильона рекомендует портных наследному принцу? А он действительно часто бывает в Призрачном Городе? И что значит «настоятель храма Тысячи фонарей»? Об этом храме уже ходили слухи, один причудливее другого, и теперь, услышав это слово из уст Ши Цинсюаня, небожители переглядывались, строя догадки. Некоторые из них покосились на Бай Циньюй: она-то наверняка знает. И то, что она стоит здесь, рядом с принцем, в одной компании — о, это давало пищу для самых невероятных предположений.       Не зная, как на это реагировать, Се Лянь сдержано улыбнулся. Ши Цинсюань же, весьма довольный собой, поздоровался со всеми вокруг, обмахнулся веером и вновь вернул свой взгляд на Лань Чан. Он с интересом подался вперёд:       — Хм? У этой демонической сестрички в утробе что-то есть? И мне почему-то кажется…       С такими словами он направился к Лань Чан, будто бы захотел потрогать её живот, движимый одним лишь исследовательским любопытством.       — Прикосновение без разрешения — дурной тон даже в мире демонов, не то что среди небожителей. Особенно к женщине в её положении.       Слова Бай Циньюй, произнесённые ледяным, но безупречно вежливым тоном, заставили Ши Цинсюаня замереть на полпути. Он моргнул и осознал, что едва не совершил непростительную бестактность. Ши Уду резко положил руку на плечо брата и оттянул его назад себе за спину, косясь на лисицу со смесью опаски.       — Прошу прощения за моего брата, — скорее с настороженностью произнёс Повелитель Вод, чем с извинением. — Он не хотел ничего дурного. Просто… любопытство.       — Любопытство бывает губительно, — ответила Бай Циньюй, и её губы чуть дрогнули в тени усмешки.       Ши Цинсюань, оправившись от смущения, покаянно склонил голову и даже хлопнул себя веером по лбу. Но в его глазах всё ещё горело любопытство, хоть теперь и приправленное долей почтительного уважения.       Линвэнь, которая к тому времени тоже подошла, покачав головой, убрала документы подмышку, подошла к Лань Чан и уже протянула руку к её животу. Но Бай Циньюй, не меняя позы, произнесла всё тем же ледяным, но безупречно вежливым тоном:       — Похоже, небожители нынче потеряли все приличия. Сначала Повелитель Ветров, теперь Совершенный Владыка Линвэнь. Я начинаю думать, что манеры здесь только по праздникам.       Линвэнь замерла. Её рука повисла в воздухе. Несколько мгновений она смотрела на Бай Циньюй с непроницаемым выражением. Затем, чуть склонив голову, она отступила на шаг.       — Прошу прощения, госпожа Бай, — произнесла она, и в её голосе, лишённом каких-либо эмоций, прозвучала канцелярская вежливость, за которой не угадывалось ни раскаяния, ни обиды. — Вы правы. Мне следовало спросить разрешения.       Циньюй чуть приподняла бровь.       С разрешения Лань Чан (та, поколебавшись, робко кивнула) Линвэнь всё же положила ладонь на живот демонессы. На лице небожительницы отразилась глубокая задумчивость, когда она наконец убрала руку и спросила:       — Такой свирепый дух. Сколько ему сотен лет?       Се Лянь ответил:       — Около восьми.       Принц поведал собравшимся о том, как уже дважды повстречал этого духа нерождённого, о том, как дух вредил беременным женщинам и как след вывел принца к матери духа. Принц умолчал лишь о Хуа Чэне и случившемся в Призрачном Городе, и Лань Чан, конечно, не стала сама об этом упоминать. Завершив доклад, Се Лянь произнёс:       — Вот так всё и было. Мне неизвестно, жив ли сейчас этот небожитель и находится ли при чине, имеет ли место быть недоразумение между ними и знает ли он сам о произошедшем. Поэтому я привёл эту госпожу сюда.       В зале воцарилось напряжённое молчание. Небожители переглядывались, переваривая услышанное. Но многие из них то и дело косились на Бай Циньюй, и в этих взглядах читался немой вопрос: «А лисица здесь причём?» Один из чиновников, наконец, не выдержал и спросил:       — Госпожа Бай, простите моё любопытство, но… какое отношение вы имеете к этому делу? И почему вы сопровождаете Его Высочество?       Циньюй медленно перевела взгляд на говорившего. Тот слегка побледнел, но взгляд выдержал.       — Почему я здесь? А что мне нужно было делать, когда ваш небесный чиновник, — лисица небрежно кивнула в сторону Се Ляня, — вдруг врывается в мой Павильон, говоря, что одна из моих девушек как-то связана с духом, за которым он гоняется, и что это дело касается кого-то из чиновников Небес? Я не отпущу её одну на Небеса. Как знать, что с ней здесь сделают.       Бай Циньюй говорила ровно, отстранённо, с той холодной деловитостью, за которой не угадывалось ни тени личной заинтересованности. Никаких намёков на то, что она знает Се Ляня куда лучше, чем может показаться. Легенда, которую они выстроили вместе с принцем — или, вернее, которую она выстроила сама, — была проста: она здесь как хозяйка, защищающая свою подопечную. И только.       Кажется, такой ответ более чем удовлетворил некоторых чиновников. Кто-то кивнул с пониманием. Кто-то, впрочем, продолжал подозрительно коситься, но вслух ничего не сказал. Но вот Цзюнь У, что восседал на троне, задержал на ней взгляд дольше, чем требовала простая вежливость. Его глаза впились в неё, и на краткий, неуловимый миг Циньюй почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с её собственной магией. Этот взгляд был слишком долгим. Тяжёлым.       Цзюнь У отвёл взгляд. Его голос разнёсся под сводами:       — Что ж. Дело серьёзное. Я дарую этой женщине разрешение остаться в Чертогах на время расследования. Госпожа Бай, как её покровительница, также может остаться. — Он сделал короткую паузу, и его взгляд снова на мгновение задержался на ней. — Полагаю, вы не откажетесь от гостеприимства Небес?       Это был не вопрос — заявление. И в нём, под слоем формальной вежливости, Циньюй уловила нечто иное — вызов.       — Благодарю, Ваше Величество, — ответила лисица, склоняя голову ровно настолько, насколько того требовали приличия. — Я не откажусь.       Затем Цзюнь У медленно перевёл взгляд на Се Ляня и кивнул, позволяя разбирательству продолжиться. Циньюй вздохнула, но внутри неё всё дрожало от напряжения.       Тем временем Фэн Синь нахмурился:       — Если недоразумений не было и ему прекрасно известно о ребёнке и случившемся с матерью, но при этом он на восемьсот лет позабыл о них, ничего не желая знать, подобный поступок — вопиющая безответственность.       Пэй Мин, скрестив руки на груди, неторопливо произнёс:       — Я согласен с генералом Наньяном, подобное нельзя не назвать безответственным поступком. Интересно, кто из моих божественных коллег оставил этого ребёнка? Если он ещё занимает свою должность, пусть лучше выйдет и признается сам.       Едва договорив, Пэй Мин почувствовал, как в него впились бесчисленные взгляды, а во дворце Шэньу воцарилась тишина, будто у всех застрял ком в горле.       Бай Циньюй, наблюдавшая эту сцену, позволила себе лёгкую, почти незаметную усмешку. В этот миг, глядя на Пэй Мина, она подумала о том, что её Павильон за эти столетия повидал великое множество «божественных коллег». И если бы она задалась целью перечислить их всех поименно, этот список занял бы не один свиток. Скольких из них она провела? Скольких обманула? Скольких заставила поверить, что они обладают ею, в то время как она сама вытягивала из них силу, информацию, влияние? Её иллюзии, её цветы-оборотни, превращённые в инструмент обольщения и манипуляции, — всё это было оружием против тех, кто считал себя выше неё. Кто смотрел на неё с презрением, но всё равно приходил — и платил. И сейчас, глядя на этих генералов, что так рьяно обсуждали чужую безответственность, она не могла не думать: а знают ли они, сколько раз сами становились жертвами её цветов? Или, может быть, даже не подозревали, что та прекрасная дева в шёлках была вовсе не той, кем казалась?       Воспоминание о Пэй Мине мелькнуло и исчезло, растворившись в привычном ледяном фоне. Бай Циньюй скользнула по нему взглядом: таким же ли он остался за эти столетия? Генерал Мингуан, Бог Войны Севера, всё ещё был хорош собой — той особенной, мужественной красотой, что бросалась в глаза даже среди небожителей. Высокий, статный, с длинными чёрными волосами, собранными в высокий хвост, и неизменными золотыми узорами вокруг левого глаза, что походили на языки священного пламени. В его глазах светилась всё та же уверенность — не высокомерная, а скорее свойственная тому, кто привык побеждать и не видит причин сомневаться в себе. И всё же что-то в нём изменилось. Не внешне — внутренне. Циньюй видела это по тому, как он говорил: меньше тщеславия, больше спокойной, умудрённой тяжести. Войны, потери, столетия — они оставляют след даже на богах. Но всё равно он был всё тем же Пэй Мином, которого она когда-то обвела вокруг пальца. И, кажется, он даже не догадывался об этом.       Её размышления прервал предмет её размышлений, который нарушил это тягостное молчание и наконец изрёк:       — …Господа, не слишком ли превратное представление у вас обо мне сложилось?       Ши Цинсюань даже перестал обмахиваться веером:       — Мне кажется, оно вовсе не превратное. Следовало бы сказать, что мы слишком хорошо вас знаем.       Пэй Мин немедля ответил:       — Ничего подобного я не совершал!       Остальные лишь сухо усмехнулись, и даже взгляды Ши Уду и Линвэнь не отличались доверием. Пэй Мин почувствовал, что его голова сейчас опухнет, приложил ладонь ко лбу и со всей искренностью произнёс:       — Ну… я действительно находился в сердечных отношениях с некоторыми представительницами мира демонов. Но именно эту барышню я в самом деле никогда раньше не встречал.       Если как следует вслушаться в его слова, их, впрочем, можно найти заслуживающими доверия. Неужели ему самому неизвестно, с какой женщиной он состоял в близких отношениях? И хотя ветреность генерала Пэя вызывала всеобщее неодобрение, всё же он ещё ни разу не высказал непричастности к каким-либо любовным связям, и коли уж сделал дело, то не увиливал от ответа, поскольку был не из тех, кто не в состоянии заплатить за свои деяния достойную цену. Женщины, имевшие отношения с генералом Пэем, за исключением подобных Сюань Цзи, которая сама отказалась от всяческих притязаний, по крайней мере гарантированно ни в чём не нуждались, остаток жизни купаясь в роскоши, будто в бочке с мёдом. И если бы Лань Чан действительно когда-то водила интрижку с Пэй Мином, в её жизни не дошло бы до столь страшных событий, как вырезание плода из чрева и превращение в демона.       Бай Циньюй уже успела прощупать и ауру Лань Чан, и ауру духа в её чреве — тонкую, дрожащую нить, что тянулась от нерождённого демона к своему второму родителю. Нить эта трепетала, вибрировала, указывая куда-то в этот зал — но где именно, определить было почти трудно. Слишком много небожителей собралось под этими сводами, слишком плотно их ауры переплетались, создавая сплошной, гудящий фон. Отец действительно здесь, — не сомневалась она. — Но кто?       Вот к Му Цину нить духа подрагивала иначе. Не то чтобы тянулась — скорее, касалась и отскакивала, как от раскалённого железа. Сама Лань Чан, стоило Сюаньчжэню заговорить, побледнела. Он ли был тем, кто вырезал духа? Вопрос большой. Но то, что он знает куда больше, чем говорит, — это точно.       Се Лянь, ничего не заметивший, мягко произнёс, обращаясь к Пэй Мину:       — Генерал Пэй, никто вас не обвиняет. Мы просто пытаемся понять, кто мог такое совершить. Если это не вы — помогите нам найти настоящего виновника. Ранее госпожа Лань Чан расплывчато ответила на вопрос о том, кто же отец — «Кто же ещё?», и я воспринял небезызвестную кандидатуру как само собой разумеющееся. Однако раз генерал Пэй так говорит, возможно, здесь действительно какое-то недоразумение, ведь не может каждый раз виновником быть именно он. Может, спросим…       К его неожиданности, Лань Чан сама вмешалась:       — Это не он.       Се Лянь удивлённо запнулся и обернулся к женщине. Она же повторила:       — Это не он.       Линвэнь прохладно переспросила:       — Что? Так значит, не он?       Ши Уду тоже весьма недружелюбно бросил:       — Вот как, не он, значит?       Пэй Мин ответил им обоим:       — Я же сразу сказал, что это не я. Вы двое, вздумали бить лежачего? Ну погодите у меня.       Остальных же после недолгого разочарования обуял ещё больший восторг. Ведь Пэй Мин издавна являлся героем романтических россказней, и если бы даже тут виновником оказался именно он, новизной подобные слухи уже не блистали бы. Но в случае его непричастности… получается, вина ложится на другого небожителя, присутствующего или же отсутствующего, а значит, у них появится новая «восходящая звезда» сплетен и слухов. Как тут не возрадоваться?       Ранее, ещё в Призрачном Городе, Лань Чан явно намекала на Пэй Мина, а теперь пошла на попятную. Се Ляню это показалось весьма странным, однако вида он не подал и произнёс:       — Хм. Так кто же тогда всё-таки?..       Лань Чан вперила в него взгляд:       — Ты.       Се Лянь решил, что она не закончила фразу:       — Что — я?       — Я сказала, что тем человеком был именно ты!       Зал ахнул. Ши Цинсюань выронил веер. Даже Ши Уду, всегда сохранявший невозмутимость, чуть приподнял бровь. Фэн Синь замер с открытым ртом, а Му Цин — единственный, кто до этого стоял неподвижно, — побледнел ещё сильнее и сжал кулаки так, что костяшки побелели.       Се Лянь застыл, глядя на Лань Чан с выражением полнейшего, искреннего недоумения. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не издал ни звука — все слова разом вылетели из головы. Отец? Он? Как? Когда? В его памяти, стёртой веками и перегруженной бесконечными скитаниями, не было ни единого образа, связанного с этой женщиной.       Бай Циньюй перевела взгляд на Се Ляня и вдруг почувствовала, как в груди что-то дёрнулось — странное, почти болезненное узнавание. Нет, это бы не он, но если и предположить, то это не в его характере.       — Я?!       Рука, которой Цзюнь У, сидящий на своём высоком троне, придерживал лоб, даже соскользнула немного. Небожители на миг погрузились в молчание, а затем обратили все взгляды к Владыке. Цзюнь У тут же вернул руку на место, продолжив сидеть в позе мыслителя. Небожители вновь дружно повернулись к Се Ляню. Неужели наконец свершится? Третье низвержение на глазах у всех!       Се Ляню почудилось, что вместе с его сердцем содрогнулась и вся земля, и он усилием воли сдержал в горле фразу, которую привык говорить в таких случаях и которая уже едва ли не вырвалась сквозь зубы: «Я бессилен».       Эту обыкновенную отговорку не следовало использовать в подобных обстоятельствах. Тому имелась, кроме прочего, иная причина. Среди чертогов Верхних Небес негласно существовала широко известная шутка, объединяющая факты об отношении некоторых небожителей к «женскому полу»: Фэн Синь, увидев женщину, держится на почтительном удалении; Лан Цяньцю, увидев женщину, заливается краской; Му Цин отказывается смотреть на уродин; лицо Пэй Су при виде женщины ничего не выражает, и нельзя угадать, о чём он задумался; Цюань Ичжэнь и вовсе о женщинах не думает; Пэй Мин же, напротив, только о женщинах и думает. Если бы принц сейчас выкрикнул излюбленную фразу, наверняка к этой шутке впредь прибавили бы и его.       Се Лянь убедительно произнёс:       — Госпожа Лань Чан, прошу вас успокоиться. Ничего подобного между нами не случалось.       Но Лань Чан выпучила глаза до размеров бронзовых колокольчиков и стояла на своём:       — Случалось. Это точно был ты, Его Высочество наследный принц государства Сяньлэ!       И хотя смерть обоих пострадавших последовала позднее вознесения принца, всё же время примерно совпадало. Но неужели сам принц не мог знать, встречался ли он когда-нибудь с этой женщиной? Покуда вокруг поднялись шепотки, Се Лянь с абсолютно серьёзным лицом и таким же тоном произнёс:       — Госпожа, я хоть и не святой, но всё же знаю, что означает верность всем сердцем и душой. И если я не испытываю к кому-либо искренней любви, то ни в коем случае не позволю себе выйти за рамки дозволенного. Если же такое случится, я разобью последний котёл и продам обломки, пойду собирать мусор, выступать с цирковыми номерами на улицах и тем кормить семью, но не позволю, чтобы этот кто-то жил в страдании. Вы находитесь во дворце Шэньу, здесь не стоит необдуманно высказывать всё, что взбредёт в голову.       Ши Цинсюань поддержал:       — Если подобное действительно сотворил Его Высочество, разве мог он собственноручно привести эту демоническую сестрицу сюда на допрос? И почему госпожа Лань Чан признала его только сейчас?       Если подумать, станет ясно, что здесь дело нечисто. Но когда выпала возможность поглазеть на шумиху, все проигнорировали чистоту дела, поэтому никто больше не высказался. Затем кто-то выдвинул совершенно дурацкое предположение:       — А может, вот как дело было? Может, Его Высочество наследный принц потерял память и потому не помнит, что наделал?       — Честно говоря, я скорее поверю, что он осмелел настолько, что был твёрдо убеждён — она не узнает его по прошествии восьми сотен лет.       Се Лянь, не придумав, что им возразить, напомнил:       — Чтобы доказать нечто невероятное, выдумываете нечто ещё более невероятное? Господа, не кажется ли вам, что это довольно скользкая дорожка размышлений?       Бай Циньюй бросила взгляд на Лань Чан. Та стояла, всё ещё прижимая руки к животу, но теперь её плечи поникли, а взгляд, едва встретившись с янтарными глазами лисицы, дрогнул и устремился в пол. Она явно что-то скрывала.       Фэн Синь как будто тоже вознамерился что-то сказать, но при этом не был до конца уверен, поэтому всё же промолчал. Его лицо, обычно такое открытое и прямое, сейчас было омрачено тенью сомнения: он слишком хорошо знал Се Ляня, чтобы поверить в обвинение, но и слишком хорошо знал жизнь, чтобы отмахнуться от него без доказательств.       Цзюнь У негромко кашлянул, привлекая всеобщее внимание. Его голос разнёсся под сводами:       — Сяньлэ, сколько всего золотых поясов у тебя имелось в прошлом?       Се Лянь, прикрыв лоб рукой, ответил:       — Слишком много. По меньшей мере, десять…       Му Цин дежурным тоном поправил: — Более сорока. И каждый был вышит разными узорами.       Но стоило этим словам вылететь изо рта, как Му Цин тут же замолчал, сочтя их неподобающими. Ведь кто-то немедля припомнил, что Му Цин когда-то служил при Се Ляне личным помощником, занимаясь при этом повседневными рутинными делами, поэтому настолько хорошо осведомлён о подобных мелочах. У собравшихся небожителей промелькнула мысль: «Одних только золотых поясов — сорок штук! Этот Его Высочество некогда поистине купался в роскоши». Не только они, но и сам Се Лянь, вспомнив прошлое, покрылся испариной. В те времена он ежедневно менял роскошные одеяния, а пояс подбирал в соответствии с разным стилем одежд. Разве можно его прежнюю жизнь сравнивать с нынешней, когда весь год он носит только три наряда, стирая и меняя один за другим? К тому же, все три выглядят абсолютно одинаково, и несведущему на первый взгляд наверняка подумается, что принц обеднел до того, что у него лишь один комплект одежд на каждый день.       Цзюнь У задал ещё вопрос:       — Помнишь ли ты, куда их положил?       Се Лянь и Фэн Синь вдвоём про себя подавились воздухом. Принц потёр точку между бровей и ответил:       — Кхм. Не очень хорошо помню. Всё-таки прошло более восьмисот лет, я уже и не знаю, куда их забросил.       В данном случае речь шла не только об утере. Основной причиной являлось то, что когда Се Лянь и Фэн Синь оказывались стеснены в средствах, они шли в ломбард. Отданных под залог вещей было не перечесть, и принц в самом деле не помнил, числились ли среди них пояса. Фэн Синь, хотя и не горел желанием обсуждать этот вопрос, всё же произнёс:       — Чтобы заполучить золотой пояс, не обязательно дожидаться, что его кто-то подарит. Возможно и просто случайно его подобрать.       Кажется, Цзюнь У с самого начала не надеялся, что Се Лянь вспомнит хоть что-то о своих поясах. Владыка продолжил:       — Сяньлэ, помнится, твои техники самосовершенствования подразумевают необходимость сохранять невинность плоти. В противном случае это нанесёт немалый урон магическим силам.       Се Лянь ответил:       — Это так.       И тут зал ожил. Шепотки поползли, как змеи в траве, — сначала тихие, едва различимые, затем всё громче, всё откровеннее. Небожители косились то на принца, то на Бай Циньюй. «Невинность плоти? Он? Да вы посмотрите на него — разодет как на пир, и кто же его так нарядил? Уж не сама ли хозяйка Павильона?» — «А он, говорят, частенько бывает в Призрачном Городе. И не один, а в обществе самой Ледяной Госпожи». — «Да ладно! Принц и эта лисица? Не может быть!» — «Отчего же не может? Вы поглядите, как она на него смотрит. И как он приоделся — явно на особом счету». — «Если он с ней якшается, то наверняка уже и не так невинен».       С каждым новым словом и косым взглядом в янтарных глазах Циньюй разгорался холодный, опасный огонь. Эта ситуация начинала напоминать ей всё то, что она ненавидела в людях и небожителях больше всего. Ханжество, прикрытое благочестием. Суд, который больше напоминал рыночный базар, чем собрание высших существ.       И когда один из чиновников, осмелев, уже открыл рот, чтобы озвучить очередную скабрёзность, Бай Циньюй заговорила:       — Я всегда думала, что справедливость Небесного Суда именно такая, какой её описывают в легендах. Возвышенная. Безупречная. Неподвластная мирской грязи. Но пока всё, что я вижу, — это людской базар.       Зал затих. Небожители, ещё мгновение назад перешёптывавшиеся, замерли с открытыми ртами. Циньюй обвела их презрительным взглядом, каким смотрят на дешёвых попрошаек, что осмелились потревожить покой госпожи, и продолжила:       — Я ценю своё время, чтобы растрачивать его бесплатно. Даже ужин со мной стоит весьма прилично — чего уж говорить о ночи. — По толпе пробежал нервный смешок, но тут же стих, натолкнувшись на её стальной взгляд. — Вы прекрасно должны быть осведомлены о положении Его Высочества. Играть в благородство перед тем, кто и гроша за душой не имеет, у меня нет ни малейшего желания. — Бай Циньюй позволила себе короткую, ледяную усмешку. — А многим из вас должно быть известно, на каком счету у меня небожители. Я не настолько щедра, чтобы делать исключения для какого-то там принца в лахмотьях.       Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Кто-то из чиновников поперхнулся воздухом. Се Лянь, стоявший рядом, едва вздрогнул, но Бай Циньюй не смотрела на него. Не могла. Потому что знала: если посмотрит, то увидит в этих ясных глазах не обиду, а что-то куда более страшное — понимание, что она лжёт. Что за этими жёсткими словами прячется не презрение, а нечто совсем иное.       — Принц избрал путь, требующий строгости и самоотречения. Я уважаю этот выбор. — произнесла Циньюй уже без тени той насмешки. — Между нами не было и нет той «близкой связи», на которую вы намекаете. И если кто-то думает иначе, — её ледяной взгляд скользнул по самым разговорчивым лицам, заставляя их бледнеть и отводить глаза, — то это говорит лишь о скудости их собственного воображения и глубине предрассудков.       Зал заметно притих. Ши Цинсюань, забыв о веере, смотрел на неё с откровенным восхищением. Пэй Мин, прищурившись, разглядывал её с новым, более пристальным интересом: в его глазах читалось нечто среднее между уважением и смутным, необъяснимым ощущением дежавю. А Фэн Синь — тот и вовсе, кажется, впервые за всё время посмотрел на неё без тени враждебности.       Се Лянь, услышав её слова, взглянул на Циньюй. В его глазах читалась глубокая благодарность, но также и… лёгкая, странная грусть. «Именно поэтому… она избегает прикосновений? Из уважения к моему пути?» — мелькнула у него мысль. Он вспомнил, как она отстранилась от него там, за пологом, когда их лица оказались слишком близко. Вспомнил, как она одёрнула руку, потянувшуюся было к его ладони, и вместо этого схватила за рукав. А теперь ещё и резкие слова «…какой-то там принц». Тогда Се Лянь списал это на неловкость момента. Но теперь… теперь всё вставало на свои места. И от этого понимания в сердце у него что-то сжалось — неожиданно, непонятно, почти болезненно, словно он только что осознал: стена, которую лисица воздвигла между ними, была построена не из равнодушия, а из уважения.       Ши Цинсюань попытался как-то разрядить обстановку и между прочим заметил:       — Хах, да при одном взгляде на Его Высочество я сразу понял, что именно такой способ он и избрал. И ведь я не ошибся. Если так, то ни о каком зачатии ребёнка не может идти речи. Думается, он и за руку-то ни с кем ещё не держался, а?       Се Лянь только хотел ответить «Да», но тут в его памяти возникла мертвенно-бледная рука с изящными длинными пальцами, на среднем из которых повязана тонкая-тонкая красная нить. Он осёкся. И этого мгновения хватило, чтобы все присутствующие уставились на принца и по его реакции прекрасно поняли: его замешательство как раз означает «Нет»!       Но всё же «подержаться за руку» — весьма низкий порог, и даже если что-то подобное с принцем случалось, ничего предосудительного за этим не следовало. Ши Цинсюань тут же решил исправиться:       — Ну, даже если держался, то уж точно никогда ни с кем не целовался.       И Се Лянь вновь захотел ответить «Да».       Но не смог.       На этот раз он не просто не сумел выдавить из себя ни слова — он весь залился краской. И это молчание было красноречивее любых признаний. Бай Циньюй, до того стоявшая с непроницаемым лицом, чуть приподняла бровь. Её лисье любопытство вдруг шевельнулось. Принц — тот самый, чей путь требовал строгости и самоотречения, — целовался? С кем? Когда? Бай Циньюй хорошо знала Се Ляня, чтобы предположить в нём легкомыслие или склонность к случайным связям. И тем более она знала, что принц не тот человек, кто стал бы ходить по тонкой грани своего обета без крайне веской причины. Что же — или кто — заставил его переступить эту черту? Ведь тот их невольный «поцелуй» Циньюй определенно точно заморозила в его памяти, так что даже намека в его мыслях о чем-то близком между ними быть не могло.       Повисла неловкая тишина. Присутствующие мгновенно всё поняли и сухо прокашлялись. Ши Цинсюань уже пожалел, что вмешался — ударил себя легонько веером по голове.       Цзюнь У поднёс ко рту ладонь, сжатую в кулак, и кашлянул чуть громче:       — Что ж, хорошо. Думаю, за эти годы ты не нарушал своего обета?       Тут Се Лянь наконец вздохнул спокойно:       — Истинно так.       — В таком случае, вопрос решить легко. У меня в коллекции есть меч по имени Яньчжэнь, обладающий волшебным свойством: кровь девственного тела стекает по клинку, не оставляя следов, и даже делает его блеск более ярким. От тебя потребуется лишь капля крови, и мы всё выясним.       Бай Циньюй перевела взгляд на Верховного Владыку, и в её янтарных глазах мелькнуло нечто трудноопределимое. Он что, серьёзно? Прямо здесь? При всём этом сброде — выяснять невинность принца? Это было до такой степени унизительно, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Выставить человека на всеобщее поругание ради праздного любопытства толпы. Циньюй стиснула зубы и напомнила себе, кто она такая. Чужая здесь. Лисица среди волков. И то, что этот суд выглядит как балаган, — не её забота. Принц сам выбрал свой путь. Сам решил подчиниться этому фарсу. И всё же… всё же что-то в груди сжалось.       Небожители многие годы прекрасно знали об увлечении Цзюнь У коллекционировать разнообразные редкие и необычные драгоценные мечи, но в тот момент всё же подумали: «И откуда у тебя столько всяческих странных мечей? Зачем ты вообще подобное собираешь…» Се Ляню сложившееся положение казалось весьма неловким, поэтому он хотел поскорее закрыть тему. Линвэнь принесла тот самый меч тончайшей работы, «Яньчжэнь», и принц, не колеблясь, провёл пальцем по лезвию. Бесчисленные взгляды уставились на меч. Ши Цинсюань хлопнул в ладоши:       — Ну вот и всё, правда раскрылась!       Как и ожидалось, капелька крови скатилась по металлу, не оставив ни единого следа. Доказательства были неопровержимы, так что небожителям пришлось отступиться:       — Ах, вот оно что.       — Но кто же тогда?..       Их постигло разочарование, и всеобщий настрой явно пошёл на спад. А Бай Циньюй, наблюдавшая за этой сценой, лишь покачала головой. Что ж по крайней мере, принц выдержал испытание.       Линвэнь вежливо обратилась к Лань Чан:       — Госпожа, прошу вас честно ответить, кто же всё-таки тот небесный чиновник? Если дух в вашей утробе останется таким же беспокойным, а ваших магических сил для этого недостаточно, боюсь, только его настоящему отцу под силу мягко его перевоспитать.       Но к всеобщему удивлению, не успела она договорить, как Лань Чан снова ткнула пальцем, теперь уже в саму Линвэнь:       — Ты! Тем человеком был ты!       Линвэнь так и остолбенела с немым вопросом на лице. Вероятно, она явилась на собрание прямиком из своего храма, поскольку пребывала в мужском обличии. И когда Лань Чан вдруг узнала в ней отца ребёнка, на лице Линвэнь отразилось трудноописуемое потрясение. Остальные все как один прыснули со смеху. Пэй Мин даже высказался:       — Дражайшая Цзе, так значит, ты закончила с бумагами и спустилась в мир смертных заделать какой-то девушке ребёнка? Ха-ха-ха-ха-ха…       Возможно, именно это и называется мгновенным воздаянием. Линвэнь покачала головой, с благодарностью отказалась от милосердного жеста Ши Уду, который протянул ей красный конверт с деньгами для «племянника», и, вернув себе серьёзный вид, произнесла:       — Ещё не закончила. У меня нет на это времени.       Неразбериха продолжалась, а поскольку подозрения падали то на того, то на этого, разумеется, уже никто не верил женщине. Фэн Синь, не в силах больше наблюдать за действом, тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнёс:       — Я всё понял. Эта демоница просто сумасшедшая и намеренно устроила нам здесь скандал, привязываясь с обвинениями ко всем подряд.       Лань Чан хихикнула, чем стала ещё больше походить на безумную.       Бай Циньюй наблюдала за этим балаганом, и в её янтарных глазах, прикрытых ресницами, не отражалось ни тени веселья. «Я знаю эту игру, — подумала она, глядя, как Лань Чан с притворным безумием тычет пальцем в каждого небожителя. — Так делают, когда хотят защитить кого-то». Демонесса не была сумасшедшей — она была в отчаянии.       «Она плевать хотела на всех этих Пэй Минов, Линвэней и даже на самого Цзюнь У, — пронеслось в голове у Циньюй, пока она следила, как Лань Чан указывает на Мин И, что равнодушно жевал в углу. — Она хочет отгородиться от того, кто стоит сейчас среди них. Того, кто бросил её восемьсот лет назад и теперь не решается признать ни её, ни ребёнка.»       Но тошнота от нахождения во дворце Цзюнь У — исходящей от Владыки ауры, этого сладковатого, удушающего запаха магии истребления, что въелся в стены и, сочился из самого трона, — не давала сосредоточиться. Она застилала лисье чутьё, как мутная пелена застилает зеркало. Циньюй чувствовала: отец где-то здесь. Но поймать его след, ухватить ту самую нить, что тянулась от духа в чреве Лань Чан к его второму родителю, — не могла. Слишком плотно переплелись ауры небожителей в этом зале. Слишком сильно давил на неё смрад Верховного Владыки. И от этого она испытывала глухое, грызущее раздражение пополам с ледяной яростью. «Он знает, — думала Бай Циньюй, переводя взгляд на невозмутимое лицо Цзюнь У. — Он знает, кто отец. И он смотрит на этот фарс, как на забавную пьесу».       Тем временем неразбериха продолжалась. Небожители, опасаясь, что если так пойдёт и дальше, женщина, не ровён час, укажет на них тоже, изменили свою политику. Заголосили наперебой: «Верно! Кто знает, может быть, она выкрала золотой пояс…», «Говоря по справедливости, у меня тоже хранится не один такой пояс, я и сам не могу сосчитать, сколько их…», «Уведите её! Не давайте ей болтать попусту!». Кто-то из чиновников, косясь на Бай Циньюй, пробормотал вполголоса, что эта лисица, мол, тоже тут неспроста — наверняка что-то задумала, явилась мутить воду вместе со своей демоницей, а там, глядишь, и до беды недалеко. Другой подхватил: «Вы заметили, как она смотрит? Словно приценивается. Не к добру это. Не к добру».       Циньюй лишь улыбнулась краешком губ, холодно, почти незаметно.       Цзюнь У, тем временем, сделал знак рукой, и младшие небожители немедля подбежали, чтобы увести Лань Чан. Когда они волокли женщину из зала, она всю дорогу пронзительно хохотала. Се Лянь, наблюдавший за этим, выступил вперёд:       — Но по дороге сюда госпожа Лань Чан явно вела себя совершенно нормально и пребывала в здравом уме. Почему же, едва явившись во дворец Шэньу, она стала вести себя подобным образом? Боюсь, дело не объясняется одним лишь «сумасшествием».       Циньюй невольно посмотрела на принца. Затем она перевела взгляд на тех, кто стоял ближе всех, — на генералов, на Линвэнь, на Му Цина.       Когда собрание наконец разошлось и толпа небожителей, всё ещё гудящая, как растревоженный улей, стала покидать Чертоги Шэньу, Се Лянь задержался у выхода. Ши Цинсюань, который, казалось, никуда не торопился, церемонно попрощался с ним, пообещав через пару дней спуститься вместе в мир смертных и «как следует повеселиться, ибо Небеса в последнее время стали до ужаса скучны». Но прежде чем уйти, он задержал взгляд на Бай Циньюй, что стояла чуть поодаль, и в его глазах блеснул огонёк любопытства.       — Ваше Высочество, — произнёс Ши Цинсюань вполголоса, обмахиваясь веером, — должен признаться, эта госпожа меня совершенно очаровала. И даже не столько красотой — хотя и ею, несомненно, — сколько этой… как бы выразиться… потрясающей способностью ставить на место целое собрание божественных чиновников одной ледяной фразой. Вы не находите, что это искусство? Я бы дорого отдал за такой талант.       Се Лянь, утомлённый допросом, но всё ещё сохранявший вежливость, чуть улыбнулся:       — Госпожа Бай действительно… впечатляет.       — «Впечатляет»? — Ши Цинсюань приподнял бровь. — И это всё, что вы можете сказать? А я-то думал, вы её знаете лучше. — Он кокетливо прикрыл веером улыбку, но Се Лянь уже притворился, что не расслышал. Повелитель Ветров лишь рассмеялся и, поклонившись, удалился.       Се Лянь повернулся к Бай Циньюй. Она чуть дальше и, кажется, не намеревалась уходить из дворца. Принц уже хотел предложить ей возвращаться вместе, но Циньюй заговорила первой.       — Кажется, Владыка желает оказать мне гостеприимный приём, — произнесла Бай Циньюй. — Лисица в Чертогах Шэньу — это редкость. Он не упустит случая.       Принц нахмурился, и внутри у него что-то сжалось.       — Циньюй… Я не знаю, что ты задумала. Но дворец Шэньу — не то место, где стоит задерживаться надолго.       «Такой как ты» хотел было принц добавить, но остановился, сам не зная почему. Лисица чуть склонила голову к плечу, и её губы дрогнули в лёгкой лисьей усмешке.       — Встретимся, когда судьба вновь сведёт нас, — игриво начала Циньюй.       Се Лянь вдруг ощутил холодок, пробежавший по спине. Не от её магии — от предчувствия. Нехорошего. Тяжёлого. Он шагнул ближе и сказал, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее:       — Когда освободишься, приходи в мой монастырь. В монастырь Водных каштанов. Я буду ждать там. — Он помолчал и добавил, уже тише: — Пожалуйста.       Циньюй замерла. В её янтарных глазах, устремлённых на него, промелькнуло что-то быстрое — удивление, растерянность, а затем и тёплое, почти озорное веселье. Она улыбнулась — на этот раз не заученной улыбкой куртизанки, не холодной усмешкой Ледяной Госпожи, а как-то иначе. Мягче.       — Ах, — протянула лисица, и голос её зазвенел серебряным колокольчиком. — Кажется, я была неосторожна, и милый принц попался на моё лисье очарование. Но раз уж сам наследный принц не хочет расставаться со мной так скоро, — Бай Циньюй чуть наклонилась вперёд, и на мгновение между ними опасно сократилось расстояние, — кто я такая, чтобы ему отказывать?       Се Лянь смутился, но не отвёл взгляда. А она тихо рассмеялась и, отступив на шаг, кивнула ему, прежде чем развернуться и направиться обратно. Он смотрел ей вслед, пока блеск её волос не растворился в золотистом мареве Чертогов.       Высокие створки дверей за спиной Бай Циньюй закрылись с глухим, окончательным стуком, отрезая её от шума расходящегося собрания. Она осталась в огромном, пустом зале, где ещё витал запах благовоний и чужих аур, но главное — давил, душил, проникал в каждую пору тот самый смрад, что она узнала с первого вдоха в этом дворце. Запах магии истребления. Запах Цзюнь У.

***

      Бай Циньюй стояла неподвижно, глядя на возвышение, где всё ещё восседал Верховный Владыка. Его фигура в белоснежных одеждах, расшитых золотыми драконами, казалась высеченной из цельного куска нефрита — такая же бледная, безупречная и холодная. Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство, словно он размышлял о чём-то, что было выше и важнее этой случайной посетительницы.       — Госпожа Бай, — произнёс Цзюнь У наконец. Он чуть повернул голову, и свет, падающий из высоких окон, скользнул по его лицу — прекрасному, бесстрастному, лишённому возраста и эмоций. — Вы проделали долгий путь из Снежного Города. И, полагаю, не только ради того, чтобы сопровождать демоницу на допрос.       Это не было вопросом. Циньюй чуть склонила голову — ровно настолько, насколько требовала вежливость перед лицом Верховного Владыки, но не больше.       — А вы проницательны, — ответила лисица. — Я действительно имею несколько… вопросов, которые хотела бы обсудить. Но не в этом зале. Здесь слишком много ушей, и, боюсь, не все из них принадлежат живым.       Цзюнь У приподнял бровь.       — Что ж, — произнёс он, поднимаясь со своего трона. — В таком случае, прошу следовать за мной. Для такой особы, как вы, у меня найдётся место более… подобающее.       Верховный Бог Войны спустился с возвышения и направился к боковой арке, что вела в глубь дворца. Циньюй последовала за ним.       Они шли по бесконечным коридорам дворца Шэньу, и каждый шаг отдавался под сводами глухим, размеренным эхом. Цзюнь У двигался чуть впереди — неспешно, с той особой, величественной грацией, что была свойственна лишь тем, кто привык повелевать, а не подчиняться.       Бай Циньюй следовала за ним на расстоянии двух шагов — ровно столько, сколько требовали приличия, и ровно столько, сколько позволяло ей сохранять видимость контроля. Её лицо было бесстрастной маской, но внутри всё звенело от напряжения. Каждый нерв кричал об опасности, исходившей от этого человека. Не от его силы — от его сути. От того самого запаха, что преследовал её с момента, как она переступила порог Чертогов: сладковатого, удушающего, пропитанного магией истребления.       — Госпожа Бай, — произнёс Цзюнь У, — я рад, что вы приняли моё приглашение. Признаться, я не ожидал увидеть вас сегодня в числе просителей. Ваше появление стало… приятным сюрпризом.       — Приятным? — иронично переспросила Бай Циньюй. — Я полагала, Владыка, что вы не из тех, кто находит удовольствие в неожиданностях. Особенно когда эти неожиданности приводят в ваш дворец демониц и лисиц.       — Вы недооцениваете моё любопытство, — ответил Цзюнь У и наконец обернулся. Его глаза встретились с её янтарными. — Я давно хотел познакомиться с вами лично. Слухи о Ледяной Госпоже ходят по всем трём мирам, но слухи — это всего лишь слова. А слова, как вы, должно быть, знаете, часто лгут.       — И что же говорят эти слухи? — Бай Циньюй чуть склонила голову к плечу.       — Говорят, что вы опасны, — ответил он просто. — Что вы построили империю на льду и пороке. Что вы не прощаете обид и не забываете долгов. Что вы — одна из последних Белых Лисиц, и ваша сила растёт с каждым годом. — Он сделал короткую паузу, и в его глазах мелькнуло что-то трудноуловимое. — Говорят также, что вы красивы. Теперь я вижу: это единственное, в чём слухи оказались правдивы.       — Вы слишком добры, Владыка. — Бай Циньюй позволила себе лёгкую, почти незаметную усмешку. — Но я здесь не для того, чтобы обсуждать слухи.       — Разумеется, — кивнул Небесный Владыка. — Вы здесь, чтобы защитить свою демоницу. И, возможно, — он чуть прищурился, — чтобы увидеть то, что скрыто от посторонних глаз.       Лисица лишь хмыкнула, так и не удостоив его ответа за чем именно она здесь.       Коридор, по которому они шли был таким же роскошным как и весь дворец. Стены здесь украшены не золотом, а тончайшей резьбой по нефриту, изображавшей сцены древних битв. Свет лился откуда-то сверху — мягкий, приглушённый, — и в этом свете фигура Цзюнь У казалась почти нереальной, сотканной из теней и золота. Наконец они достигли того места, где внешняя и внутренняя части дворца разделялись. И здесь Бай Циньюй замерла.       Перед ней возвышалась огромная картина, расписанная с двух сторон, но такого размера и такой искусной работы, что она казалась вратами в иной мир. На лицевой стороне изображён золотой дворец — тот самый, в котором она сейчас находилась, — высившийся на вершине бескрайнего моря облаков, окружённый белоснежным сиянием. Каждая деталь была выписана с поразительной точностью: изогнутые крыши, резные колонны, летящие журавли, застывшие в вечном полёте.       Но Цзюнь У обошёл ширму, и Бай Циньюй последовала за ним. Она шагнула за край — и замерла. Обратная сторона была иной. На ней были изображены необъятные земные просторы: горные цепи, уходящие за горизонт, великие реки, что змеились серебряными лентами, леса, поля, города — весь мир смертных, раскинувшийся под Небесами, как драгоценный ковёр. И среди этого величия, вплетённые в саму ткань картины, сияли жемчужины.       Их были десятки. Сотни. Они покрывали карту, как звёзды покрывают ночное небо, — и каждая из них была не просто украшением. Каждая была отметкой места, где в мире смертных стоял дворец Шэньу. Бай Циньюй смотрела на них, и её сердце, только что бившееся ровно и спокойно, вдруг пропустило удар. Эти жемчужины были ей знакомы. Слишком знакомы.       Не просто речной жемчуг или выловленные из глубин Восточного моря. Нет. У каждой из них был тот самый, ни с чем не сравнимый отлив — голубоватый, холодный, словно лёд, в который вдохнули лунный свет. Бай Циньюй знала этот блеск. Она помнила его с детства, с тех самых пор, как мать впервые показала ей, как выглядят настоящие Лисьи Жемчужины.       Лисьи Жемчужины клана Белого Инея. Их собрали здесь, как трофеи. Как доказательство того, что Охота была завершена — и завершена успешно. Души её сородичей, её наставников, её семьи — всё, что осталось от величайшего клана белых лисиц, — теперь висело на этой картине, отмечая места, где Верховный Владыка утвердил свою власть. Циньюй стояла неподвижно, и только кончики её пальцев, скрытые широкими рукавами, побелели от напряжения. Она чувствовала, как внутри неё поднимается волна — не ярости, нет, ярость была бы слишком простым, слишком человеческим чувством. Это было нечто иное. Ледяное, всепоглощающее осознание того, что всё, что она потеряла, всё, что она считала навеки погребённым под снегами Сюэфэн, — вот оно. Висит перед ней. И смотрит на неё сотнями потухших, но всё ещё сияющих звёзд.       — Впечатляет, не правда ли? — произнёс Цзюнь У, и его голос прозвучал так обыденно, словно он показывал ей не коллекцию чужих душ, а собрание редких книг или картин. — Каждая из этих жемчужин — ключ к одному из моих дворцов в мире смертных.       Небесный Император стоял рядом с ней и смотрел на картину с выражением спокойного, почти отеческого удовлетворения.       — Действительно… впечатляет, — едва слышно произнесла Циньюй.       Цзюнь У чуть повернул голову и посмотрел на неё. Долго. Внимательно.       — Вы узнали их.       Её молчание было красноречивее любых слов.       — Лисьи Жемчужины, — задумчиво продолжил Цзюнь У. — Удивительные артефакты. В них заключена не только сила, но и память. Эмоции. Сама суть того, кто их породил. Я слышал, что раньше их передавали по наследству, как величайшую драгоценность и что каждая из них уникальна. — Он протянул руку и почти нежно коснулся одной из жемчужин — той, что сияла чуть ярче других, с глубоким, сапфировым отливом. — Эта, например, принадлежала отважному воину. Я чувствую в ней отголоски битв. Холод стали. Решимость.       Внутри Бай Циньюй все похолодело и сжалось в тугой ком. Специально ли или просто случайность, но он коснулся той жемчужины, что определенно точно принадлежала её старшему брату.       Его пальцы скользнули к другой — поменьше, с более мягким, серебристым свечением.       — А эта — защитнице. В ней тепло. Забота. Готовность отдать всё ради других.       Бай Циньюй смотрела на его руку и усилием воли заставила себя не оскалиться и не зарычать, ведь жемчужина была её любимой защитницы Хуайянь. А Цзюнь У говорил о них, как о диковинных безделушках, что принадлежали ему по праву.       — «Реестр изъятых Лисьих Жемчужин», — произнесла Бай Циньюй, не выдержав больше этого надругательства. — Я читала его. Там были имена. Сотни имён.       — Вы неплохо осведомлены, — заметил Цзюнь У, и в его голосе не было ни удивления, ни гнева. Только лёгкий, почти незаметный интерес. — Значит, вы уже знаете, что случилось с кланом Белого Инея.       — Знаю, — ответила она.       Бай Циньюй подняла на него глаза. В её янтарных глазах, в самой их глубине, горел холодный, ледяной огонь, тот самый, что не гас веками. Цзюнь У встретил этот взгляд с тем же спокойствием, с каким встречал всё в этой жизни. Ни один мускул не дрогнул на его лице.       — Вы хотите их забрать?       — Хочу, — ответила Бай Циньюй. — Когда-нибудь. Все до единой. Белые лисицы… Они заслуживают быть погребены со всеми почестями, какие они заслуживают, а не быть на вашей картине.       Цзюнь У долго смотрел на неё, потом чуть заметно усмехнулся.       — Знаете, госпожа Бай, вы мне нравитесь. В вас есть то, чего не хватает большинству небожителей. Вы не лжёте себе, знаете, чего хотите и готовы ждать. Это достойно уважения.       Владыка Небес отвернулся от картины и сделал несколько шагов, вглубь внутренних покоев.       — Идёмте, — бросил он через плечо. — думаю вы не откажете мне в удовольствии разделить со мной чай.       Бай Циньюй бросила последний взгляд на картину, на сотни голубоватых огоньков, что мерцали, как замёрзшие звёзды. Её сородичи. Её семья. Всё, что осталось от великого клана Белого Инея. И всё это — здесь, в этом дворце, под охраной самого Верховного Владыки. Она знала: этот разговор ещё не окончен. Эта битва ещё не началась. Но первый ход был сделан.       Когда она обернулась внутренние покои оказались неожиданно скромными — по крайней мере, по меркам Верховного Владыки. Никакой кричащей роскоши, никакого золота на стенах. Только низкий столик из чёрного нефрита, две чаши для чая, курильница, источавшая тонкий, едва уловимый аромат — не сладкий, не приторный, а какой-то сухой, горьковатый, как запах старого кипариса на морозе, — и несколько свитков, аккуратно сложенных в углу. Свет здесь был приглушённым, мягким, льющимся откуда-то сверху, и в этом свете лицо Цзюнь У казалось почти человечным. Почти.       Небесный Император опустился на подушки и жестом пригласил её сесть напротив. Циньюй рефлекторно последовала приглашению, внешне она была спокойна, но её разум пребывал в смятении. Перед глазами все ещё была картина с жемчужинами, и как пальцы ненавистного ей существа касались их с небрежной лаской. Бай Циньюй заставила себя дышать ровно и старалась не смотреть в сторону этой картины.       — Владыка, — произнесла Циньюй, заставив голос звучать с холодной ясностью, — я бы хотела узнать, куда увели Лань Чан.       Цзюнь У поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни удивления, ни раздражения, только спокойное, почти снисходительное внимание.       — Её отвели в безопасное место, — ответил он, беря в руки чайник и наполняя чаши. — Не в темницу, если вы об этом беспокоитесь. Я распорядился, чтобы с ней обращались как с гостьей. По крайней мере, до тех пор, пока дело не будет разрешено.       Он поставил чайник на столик и чуть пододвинул одну из чаш к ней. Пар, поднимавшийся от настоя, был бледным, почти прозрачным, и пах горькими травами и чем-то ещё — чем-то, что Циньюй не могла определить. Лисица даже не обратила внимание. Пить что-то на вражеской территории себе дороже.       — Вы не считаете её виновной? — спросила Циньюй.       — А вы? — Цзюнь У чуть приподнял бровь. — Вы, кажется, весьма решительно настроены её защищать. Даже явились в Столицу Бессмертных лично, что, надо признать, большая редкость для хозяйки Павильона. Обычно вы предпочитаете действовать… из тени.       Циньюй вздернула подбородок.       — Она из моего Павильона и пострадала от рук одного из ваших чиновников. Я не бросаю своих.       — Похвальная верность, — одобрительно заметил Цзюнь У. — Редкое качество в наше время. Особенно среди тех, чья природа, по общему мнению, склонна к хитрости и обману.       Бай Циньюй проигнорировала этот выпад, вместо этого подалась чуть вперёд и заговорила — теперь уже более настойчиво, более весомо:       — Лань Чан ни в чём не виновата. Она не убивала и не вредила. Всего лишь мать ребёнка, которого когда-то вырезали из её чрева, и которого обратили в демона без её ведома и согласия. Если кто и должен отвечать перед законом, так это тот, кто сотворил с ней такое. Тот, кто бросил её. Тот, кто восемьсот лет даже не пытался её найти.       Цзюнь У бесстрастно слушал её, не перебивая.       — Вы говорите так, словно знаете, кто это.       — Нет, — ответила лисица, и это была правда. — Я не знаю. Но я знаю, что он был здесь. В этом дворце. И я знаю, что он трус, потому что вместо того, чтобы признать свою вину и защитить мать своего ребёнка, он прячется. Молчит. Позволяет ей выставлять себя безумной перед всем Небесным Судом, лишь бы самому остаться в тени.       Бай Циньюй сделала короткую паузу, переводя дух, стараясь не быть столь эмоциональной, и добавила уже тише:       — Кем бы он ни был, я не позволю ей страдать за его грехи.       Цзюнь У долго смотрел на неё, потом отвёл взгляд и задумчиво провёл пальцем по краю своей чаши.       — Допустим, я соглашусь с вами, — произнёс он медленно. — Но есть одна проблема. Дух. Тот, что в её чреве. Он опасен и погубил немало жизней. И если его не усмирить, он будет продолжать. Мать не способна контролировать его — у неё недостаточно сил. А держать духа в Небесных Чертогах вечно… — Владыка Небес чуть покачал головой, — …это невозможно.       — Я знаю, — ответила Циньюй. — И я могу помочь.       Цзюнь У поднял на неё глаза, и в его взгляде впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на искреннее любопытство.       — Вы?       — Я — девятихвостая лисица, Владыка. — Циньюй произнесла это без тени хвастовства, просто констатируя факт. — Моей силы достаточно, чтобы усмирить этого духа. Не уничтожить — он не заслужил смерти, он такая же жертва, как и его мать. Но успокоить.       Лисица чуть наклонила голову, и в её янтарных глазах блеснул холодный, расчётливый огонь.       — Отдайте Лань Чан мне. Я позабочусь о ней и её ребёнке. В моём Павильоне им будет безопасно. А вы… — Бай Циньюй позволила себе лёгкую, едва заметную усмешку, — вы сможете закрыть это дело, не опасаясь, что дух снова вырвется на свободу и натворит бед.       Цзюнь У медленно отпил из своей чаши. Тишина, наступившая после её слов, была долгой и тяжёлой.       — Вы весьма убедительны, госпожа Бай, — произнёс он наконец. — И весьма настойчивы. Я начинаю понимать, почему ваш Павильон процветает, несмотря ни на что. Однако…       Он опустил чашу с глухим звуком на стол.       — Однако я вынужден отказать.       Бай Циньюй не шевельнулась, но внутри неё, под ледяной коркой самообладания, что-то напряглось — тонко, едва ощутимо, как натянутая до предела струна.       — Отказать? — переспросила она. — Вы же сами сказали, что держать её здесь невозможно. Что дух опасен. Что…       — Всё так, — мягко перебил Цзюнь У. — Всё именно так, как вы говорите. Лань Чан невиновна. И духа необходимо усмирить. И вы, безусловно, способны это сделать. — Он чуть наклонил голову к плечу, и в его глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее сочувствие. — Но я не могу позволить вам забрать её. До конца расследования она будет находится под моим присмотром.       Циньюй молчала. Она чувствовала, как слова, которые она так тщательно подготовила, рассыпаются в прах под этим спокойным, непроницаемым взглядом. Она не понимала его игры. И это пугало её больше, чем любая прямая угроза.       Цзюнь У, тем временем, чуть откинулся на подушки и заговорил — медленно, словно размышляя вслух:       — Знаете, госпожа Бай, я прожил на свете достаточно долго, чтобы научиться отличать правду от лжи. Искренность от притворства. Настоящую заботу от… расчёта. — Его взгляд скользнул по её лицу изучающе, как учёный изучает редкий экземпляр. — Вы говорите о Лань Чан с таким жаром и убеждённостью. И я вам верю. Вы действительно хотите ей помочь. Но…       Он подался вперёд, и расстояние между ними сократилось.       — Но я не могу отделаться от ощущения, что Лань Чан — не единственная причина, по которой вы здесь. Демонесса — лишь предлог. Удобный предлог, чтобы проникнуть в Чертоги Небес, а именно во дворец Шэньу.       Цзюнь У замолчал. Циньюй замерла. Он знал. Он знал с самого начала. И всё это время — всё это время, пока она вела свою игру, строила планы, просчитывала ходы, — он просто наблюдал. Ждал. Позволял ей думать, что она контролирует ситуацию.       — Я вижу вас насквозь, Бай Линшуан.       Он назвал её по имени.       Оно сорвалось с его губ так легко и обыденно, словно Небесный Император произносил его каждый день. И от этого простого, знакомого с детства сочетания слогов, произнесённого голосом её злейшего врага, у неё перехватило дыхание.       Её мир пошатнулся в одно мгновение, словно все эти столетия она шла по тонкому льду, уверенная в своей непогрешимой маскировке, в искусстве обмана, в своей способности быть тенью среди теней, — и вдруг поняла, что всё это время кто-то стоял на берегу и смотрел. Смотрел, как она крадётся, как охотится, как строит свою империю, как зализывает раны. Знал. Ждал. Не мешал.       «Он знает. — Мысль эта пронзила её ледяной иглой, острой и беспощадной. — Всё это время знал. И ничего не сделал».       В этом «ничего не сделал» было что-то куда более страшное, чем любая кара. Он мог уничтожить её тогда, когда она была слаба, — и не стал. Мог стереть с лица земли её Снежный Город, её Павильон, её саму — и не пошевелил пальцем. Почему? Почему он, Верховный Владыка, тот самый, кто отдал приказ об Истреблении, кто лично вёл завершающую фазу, — почему он позволил ей жить?       Её пальцы, скрытые широкими рукавами, сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Лёд на кончиках ногтей выступил сам собой, и тонкая, серебристая изморозь поползла по ткани платья, выдавая её внутреннюю бурю. Бай Циньюй заставила себя не отвести взгляда, встретить его глаза и не показать ни капли того, что творилось у неё внутри. Но что-то всё же просочилось. Вокруг неё, едва заметно, начал сгущаться холод. Не тот, привычный, которым она владела, как оружием, — а иной, лихорадочный, неконтролируемый, идущий из самой глубины её существа. Жемчужина в её груди сейчас пульсировала яростно, неровно, разгоняя по телу волны жара и льда одновременно. Циньюй смотрела на него и чувствовала не только ненависть, но и растерянность, ужас. Чувствовала, как многовековая уверенность в том, что она — охотник, а он — её далёкая, абстрактная цель, рассыпается в прах, потому что всё это время она была не охотником. Она была мышью в лабиринте, за которой наблюдали сверху.       Цзюнь У заметил её смятение и продолжил, теперь уже мягче, покровительственно:       — Вы пришли сюда не ради Лань Чан. Вы пришли ради них. — Он кивнул в сторону картины с жемчужинами.       Владыка Небес чуть склонил голову к плечу и добавил — почти ласково:       — Вы хотите вернуть их. Не потому что вы лиса, что хочет оказать почтение клану ваших сородичей, а потому что вы сами белая лисица.       В комнате воцарилась такая тишина, что, казалось, слышно было, как бьётся сердце. Циньюй смотрела на него — на этого человека, что сидел напротив неё с чашей чая в руке, — и впервые за долгое, очень долгое время она не знала, что сказать. Все её планы, все её расчёты, все её тщательно выстроенные легенды рухнули в один миг.       — Вы не ошиблись, Владыка, — произнесла Бай Циньюй наконец, и её голос прозвучал глухо, но в нём не было страха.       Цзюнь У долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул, а затем поднял свою чашу в жесте, напоминающем приветствие равного.       — Что ж, Бай Линшуан, теперь, когда мы оба знаем, кто вы такая и зачем пришли, — быть может, мы сможем говорить откровенно? Без этих утомительных недомолвок и светских любезностей?       — О чём? — спросила Бай Циньюй, и в её голосе зазвенела сталь.       — О том, что произошло много сотен лет назад, — ответил Цзюнь У. — О том, что происходит сейчас. И о том, что может произойти, если мы с вами не сумеем договориться.       Разговор начался сухо, почти формально — так, как и подобает беседе между Верховным Владыкой и хозяйкой Павильона, что волей случая оказалась в его чертогах. Цзюнь У говорил о делах Небес, о хрупком равновесии между мирами, о том, как важно поддерживать порядок и не позволять хаосу разрастаться. Бай Циньюй отвечала коротко, взвешенно, стараясь держать себя в руках. Но с каждой минутой это становилось всё труднее. Внутри неё закипала ярость, которую она с таким трудом сдерживала все эти столетия. Цзюнь У говорил о порядке, а Бай Циньюй видела перед собой картину с жемчужинами. Он говорил о стабильности, а она слышала крики своих сородичей, что затихали один за другим под снежной лавиной. Он говорил о контроле — и она вдруг поняла, что ещё немного и не выдержит.       — Вы говорите о порядке, Владыка, — произнесла Бай Циньюй, и её голос, ещё мгновение назад ровный, дрогнул, — но я что-то не вижу порядка в том, чтобы вешать души невинных на стену, как охотничьи трофеи.       Слова вырвались сами — быстрее, чем она успела их остановить. Цзюнь У замолчал на полуслове и медленно перевёл взгляд на картину, что разделяла покои.       — Вы о жемчужинах.       — О жемчужинах, — почти что прорычала Бай Циньюй, и теперь её голос звенел от сдерживаемой ярости.       Бай Циньюй выпрямилась и впилась взглядом в небожителя.       — Это мерзко, — выдохнула лисица. — Вы вырвали их, нанизали на холст и теперь любуетесь ими, словно это… словно это просто украшения! Это всё равно что повесить труп человека на стену и наслаждаться видом! Мерзко! Отвратительно!       Бай Циньюй тяжело дышала, чувствуя, как кровь стучит в висках. Жемчужина в груди пульсировала, разгоняя по телу волны жара. Маска треснула. Лёд таял, обнажая под собой нечто, что она прятала веками. Боль. Ярость. Скорбь.       Цзюнь У выслушал её вспышку с тем же непроницаемым спокойствием, с каким встречал всё в этой жизни. Ни один мускул не дрогнул на его лице.       — Вы слишком эмоциональны, Госпожа Бай, — произнёс он. — Это мешают вам мыслить ясно.       — Мои чувства тут ни при чём! — огрызнулась она. — Это вы… вы уничтожили мой клан! Вы убили мою мать! Мою сестру! Моего брата! Всех, кого я любила! Ради чего? Ради какого-то пророчества?       Цзюнь У помолчал, потом поднял на неё глаза и произнёс:       — «Дитя из чистого инея, что принесёт не закат, но ночь самим небесам, перечеркнув цикл светил». Вы знаете эти строки, слышали их с детства. Ваша мать, должно быть, рассказывала вам.       — Это всего лишь слова! — выкрикнула Циньюй. — Мне было десять зим, когда это предсказали! Десять! Что я могла сделать? Кому я могла угрожать? Я даже не понимала, что это значит!       — Дело не в том, что вы могли сделать тогда. Дело в том, что вы могли сделать потом, когда вырастете, — ответил Цзюнь У, и в его голосе прозвучала хорошо знакомая ей интонация, с какой говорят о вещах, не подлежащих обсуждению. — Пророчество — не просто слова. Это предупреждение. И когда речь идёт о судьбе миров, я не могу позволить себе рисковать.       — Рисковать? — Циньюй горько усмехнулась. — Вы уничтожили целый клан из-за риска? Из-за возможности? Из-за того, что какая-то старая лиса нагадала что-то на шкуре духа? — Бай Циньюй подалась вперёд, и глаза её вспыхнули холодным, яростным огнём. — Вы хоть понимаете, что вы сделали? Вы убили их всех. Всех до единого. А меня оставили. Почему? Почему вы оставили меня в живых?       Последние слова лисица почти выкрикнула — и тут же замерла, осознав, что именно сказала. Но было поздно. Вопрос, который мучил её все эти столетия, вопрос, который она задавала себе в самые тёмные ночи, наконец сорвался с её губ, и теперь он висел между ними, как обнажённый клинок.       — В самом деле, — произнесла Бай Циньюй уже тише, но от этого не менее яростно, — почему? Ведь это я была целью, верно? Той самой аномалией, которую нужно было «скорректировать». Моя мать отказалась выдать меня — и вы убили её. Вы убили каждого кто сопротивлялся, а меня вы не тронули. Почему?       Бай Циньюй смотрела на него в упор.       — Человек, у которого нет сердца, не пошёл бы на такое, — продолжала она. — Вы не знаете жалости, не знаете сострадания. Вы не оставляете свидетелей. Я слышала о вас достаточно, чтобы это понимать. Вы отправляли охотников за мной и раньше — тогда, когда я ещё не умела прятаться. Вы могли устранить меня, когда я была слаба. Но вы не стали. Вы отступили. Почему?       Циньюй сделала паузу, и в наступившей тишине стало слышно, как потрескивают благовония в курильнице.       — Что заставило вас остановиться? Что такого во мне, что вы, Верховный Владыка, оставили меня в живых? Ведь как видите, — она развела руками, и в этом жесте было что-то отчаянное, почти безумное, — я не превратила мир в хаос, не низвергла Небеса. Хотя именно этого я хочу прямо сейчас больше всего на свете. Разнести этот дворец по камешку, вырвать жемчужины из вашей драгоценной картины. И посмотреть, как вы захлебнётесь собственным высокомерием и собственной кровью.       Цзюнь У молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — он не ответит вовсе.       — Вы хотите знать, почему я оставил вас в живых, — произнёс он наконец. — Извольте. Да, вы опасны. Ваша сила действительно несёт в себе угрозу. Пророчество не лгало: вы способны перечеркнуть цикл светил. Но вопреки вашему мнению, будто у меня нет сердца, я решил дать вам шанс.       Он сделал короткую паузу и продолжал:       — Тот случай с ледяным демоном, когда вы отобрали Снежный Город, показал мне то, чего я не ожидал. Вы не просто выжили. Вы подчинили себе хаос, построили на руинах порядок и дали кров и защиту тем, кого этот мир выбросил на обочину. И тогда я понял: вашу силу нужно не уничтожать. Ибо кто знает, что произойдёт, если уничтожить такой сосуд энергии, как вы? Быть может, ничего. А быть может — высвобождение, которое сметёт и Небеса, и землю. Но её можно направить, чтобы рано или поздно она не вышла из-под контроля. Подумайте сами: если даже сейчас вы всё ещё не можете контролировать свою силу — если она вырывается из вас, когда вы злитесь, когда вы скорбите, когда вы просто позволяете себе чувствовать, — что будет дальше? Что будет, когда эта сила вырастет ещё больше? Когда она выйдет за пределы вашего контроля и обрушится на всех, кто окажется рядом?       — Я контролирую себя, — прошипела Бай Циньюй, но даже сама услышала, как фальшиво это прозвучало.       — Уверены?       Его взгляд скользнул вниз — туда, где её пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения. Циньюй проследила за этим взглядом и только теперь заметила то, чего не замечала до сих пор: её руки были покрыты тонким слоем инея. Ледяные узоры, похожие на паутину, расползлись от кончиков ногтей до запястий, и там, где её пальцы касались чёрного нефрита, камень подёрнулся тонкой, хрустальной коркой. Стол, за которым они сидели, был объят её силой. Той самой, что, по её собственному убеждению, она держала под контролем.       — Вы сдерживаетесь, — поправил её Цзюнь У. — Это разные вещи. Сдерживаться — значит копить. Копить — значит ждать взрыва. А когда этот взрыв произойдёт, — он выдержал короткую паузу и посмотрел ей прямо в глаза, — я не уверен, что выживут даже те, кого вы любите. Разве они заслуживают того, чтобы стать пеплом под вашим гневом? Разве вы этого хотите?       Циньюй замерла. Его слова ударили в самую цель — в то самое место, где прятался её самый глубокий, самый тщательно скрываемый страх. Её город. Её люди. Её Лисёныш. Её… принц. Что, если однажды она не справится? Что, если её сила действительно выйдет из-под контроля и уничтожит всё, что ей дорого?       — Вот почему, — продолжил Цзюнь У, и его голос стал тише, вкрадчивее, — я предлагаю вам помощь, Бай Линшуан. Не ошейник — как вы, вероятно, подумали. Наставничество. Я знаю техники, что могут помочь вам стабилизировать вашу силу. Я могу научить вас контролировать её так, чтобы она больше никогда не угрожала ни вам, ни тем, кто вам дорог. — Он протянул ей руку — открытую, ладонью вверх. — Позвольте мне помочь вам.       Циньюй смотрела на эту руку, что когда-то подписали приказ об уничтожении её клана, что касалась жемчужин её сородичей с той же небрежной лаской, с какой касаются безделушек. И вдруг, с кристальной, ледяной ясностью, она поняла. Это не помощь. Это не наставничество. Это ловушка. Такая же, как тогда, много веков назад, когда её матери предложили «отдать ребёнка для небесной оценки и корректировки духовного ядра». «Охота не окончена, — пронеслось у неё в голове, и от этой мысли сердце пропустило удар. — Цзюнь У не успокоится, пока не наденет на меня ошейник. Пока не запрёт в своей коллекции — рядом с жемчужинами моего клана. Пока не убедится, что «Белое Бедствие» больше никогда не будет ему угрожать.»       Бай Циньюй медленно подняла на него глаза.       — Вы повторяетесь, Владыка, — произнесла она, и её голос зазвенел, как лёд под ударом клинка. — Моей матери предложили то же самое. Отдать ребёнка. Позволить Небесам «помочь». — Она выплюнула последнее слово, как яд. — Она отказалась.       Бай Циньюй встала. Движение было плавным, текучим, но в нём чувствовалась такая сила, что даже Цзюнь У, казалось, на мгновение напрягся.       — Так же как и она, я отказываюсь, — сказала лисица. — Я не приму вашу «помощь». Ни сейчас. Ни через тысячу лет. Никогда.       Цзюнь У смотрел на неё и в его глазах, исчезла мягкость.       — Жаль, — произнёс он. — Значит такой ваш ответ. А я надеялся, что мы сможем договориться. Я думал вы куда разумнее.       Верховный Бог Войны поднялся.       — В таком случае, Бай Линшуан, — произнёс он, — знайте: я не стану вам мешать. Пока. Продолжайте править своим городом. Но помните: я слежу за вами. И если однажды ваша сила выйдет из-под контроля — если вы станете угрозой этому миру… И тогда — не обессудьте.       Циньюй встретила его взгляд с той же ледяной, непроницаемой твёрдостью, что была её бронёй все эти столетия.       — Договорились, Владыка, — ответила она, и в её голосе, поверх льда, звенела сталь. — Следите. Ждите. Но не надейтесь, что я оступлюсь.       Она развернулась и, не оглядываясь, направилась к выходу.