Ледяное сердце в глиняном сосуде

      — Сань Лан, тебе известно, где находится Храм Тысячи Фонарей?       Едва эти слова сорвались с его губ, Лин Фэй уловила перемену, что произошла с Хуа Чэном. Его поза не изменилась: он всё так же стоял, заложив руки за спину и чуть склонив голову к плечу, и лицо его оставалось бесстрастным, но во взгляде что-то дрогнуло, что-то тёплое, давнее, тщательно оберегаемое.       Принц смутно догадывался, каков будет ответ на его вопрос. Однако предположения совершенно не оправдались.       — Прошу прощения.       Се Лянь озадаченно спросил:       — Что?       Он-то полагал, что если «храм Тысячи фонарей» — не какой-то розыгрыш, то наиболее подходящим кандидатом, связанным с этим храмом, является Хуа Чэн. И всё же, независимо от того, верны ли предчувствия принца, у Хуа Чэна не было причин просить у него прощения. Вместо ответа на свой вопрос Се Лянь получил пригласительный жест пройти куда-то, поэтому направился следом.       Лин Фэй шла чуть позади. Она бросила на Хуа Чэна короткий, почти незаметный взгляд, и в глубине её янтарных глаз мелькнуло нечто трудноуловимое — смесь понимания, насмешки и странной, почти материнской нежности. Она-то знала. Знала, кому на самом деле был посвящён этот храм. Предполагала, сколько лет он простоял скрытым от посторонних глаз в самом сердце Призрачного Города — величественный, сияющий, никому не видимый, — ожидая своего часа. И теперь, когда этот час настал, когда тот, ради кого он был построен, стоял перед ним, Лин Фэй не собиралась портить момент ненужными откровениями. Но и удержаться от того, чтобы не поддеть Хуа Чэна хотя бы взглядом, не могла.       Тот, впрочем, сделал вид, что ничего не заметил.       Они прошли ещё немного, пока не повернули за угол, и тут взору Се Ляня открылся сияющий таинственным светом храм, в спокойном величии представший перед ними.       Принц невольно задержал дыхание.       Кругом царили переплетения иссиня-чёрного и киноварно-красного, как преобладающих цветов в архитектурном ансамбле Призрачных чертогов, однако в таком окружении великолепный храм, сияющий тысячами огней, ещё сильнее походил на островок царства бессмертных. Будто построенный из одного лишь света и ярких лучей, храм уместился посреди всевозможного демонического сброда, и подобный яркий контраст оставлял ещё более сильное впечатление, первый же взгляд на строение отпечатывался глубоко в памяти нестираемым воспоминанием.       Лин Фэй, стоявшая по правую руку от принца, тоже запрокинула голову и позволила себе несколько мгновений просто смотреть, как случайная гостья, что видит это чудо впервые. Лисица сыграла свою роль безупречно, лишь лёгкое, почти неуловимое подрагивание кончиков ушей выдавало её истинные чувства — но кто, кроме Хуа Чэна, стал бы за ними следить?       Лишь спустя долгое время Се Лянь смог произнести:       — Это…       Хуа Чэн, тоже слегка приподняв голову, произнёс:       — Несколько дней назад праздновали Середину осени, и я подумал, что гэгэ, наверное, примет участие в той нелепой игре, которую они устраивают каждый год, вот и выдумал такой способ. Просто хотел, чтобы гэгэ немного повеселился на пиру, разогнал тоску.       Принц не знал, что на это сказать. Такой способ «разогнать тоску» неизбежно заставлял любого вытаращить глаза от удивления: чтобы Се Лянь «немного повеселился», демон выстроил целый храм, да ещё запустил в небо три тысячи фонарей негасимого света!       Лин Фэй скрестила руки на груди и, глядя на эту сияющую громаду, произнесла — негромко, но так, чтобы оба её слышали:       — Надо же… Целый храм. — Лисица покосилась на Хуа Чэна, и в её голосе зазвенели хорошо знакомые ему нотки. — Ты, я смотрю, умеешь пускать пыль в глаза, когда хочешь. Интересно, что бы ты построил, если бы хотел не просто «разогнать тоску», а, скажем, впечатлить кого-нибудь по-настоящему?       Хуа Чэн чуть опустил голову, оправил рукава и добавил, не обращая внимания на её колкость — или делая вид, что не обращает:       — Вообще-то я не хотел, чтобы ты узнал о нём, поскольку я построил храм для гэгэ самовольно, да ещё в столь беспорядочном месте… Надеюсь, гэгэ не останется на меня в обиде.       Се Лянь в спешке замотал головой. Оказывается, Хуа Чэн посчитал, что таким образом добавит ему хлопот, и потому не хотел, чтобы принц узнал о храме. Се Лянь прямо-таки не находил слов. Но в подобных обстоятельствах благодарности прозвучали бы совершенно бессмысленно, поэтому принц немного привёл мысли в порядок, сделал глубокий вдох и занялся старательным созерцанием «храма Тысячи фонарей».       Лин Фэй отошла чуть в сторону, делая вид, что изучает резные колонны у входа. На самом деле она просто давала им обоим пространство — то самое, в котором слова теряли вес, а молчание становилось красноречивее любых слов. Хуа Чэн бросил на неё короткий, благодарный взгляд, но она лишь повела плечом.       Насладившись зрелищем, Се Лянь повернулся к Хуа Чэну и произнёс:       — Храм поражает необыкновенной красотой и размахом, это истинный шедевр высокого мастерства, который не создашь за несколько дней. Сань Лан, ты ведь не мог возвести его недавно?       Хуа Чэн улыбнулся:       — Конечно, нет. Гэгэ, ты верно заметил. Это место построено довольно давно, только никак не выпадало случая, чтобы оно пригодилось. Поэтому я всё время прятал его от лишних взоров и никому не позволял заходить внутрь. Должен поблагодарить гэгэ за то, что храму наконец нашлось применение и он увидел свет.       Его слова заставили Се Ляня вздохнуть с облегчением. Ведь если храм построен уже давно, просто ему не находилось применения, значит, первоначально у него существовало иное назначение, а теперь он лишь удачно подвернулся для свершения замысла. Иначе, если бы Хуа Чэн действительно построил целый храм специально для принца, тот пришёл бы в ещё большее беспокойство. Разумеется, памятуя о характере Хуа Чэна, он вполне мог поступить подобным образом исключительно ради веселья. И хотя Се Ляня снедало любопытство, для чего же Хуа Чэн когда-то выстроил подобное здание, как небо и земля разнящееся с Призрачным Городом, принц всё-таки сдержал порыв. Задавать слишком много вопросов — не слишком хорошая привычка. Ведь кто знает, а вдруг когда-нибудь спросишь о том, о чём спрашивать не следует?       Лин Фэй, стоявшая у колонны и делавшая вид, что поглощена созерцанием резьбы, при словах демона позволила себе едва заметную усмешку. «Довольно давно», — повторила она про себя. — «Восемьсот лет — это, пожалуй, и впрямь довольно давно». Но вслух не сказала ни слова. Только поймала взгляд Хуа Чэна — короткий, почти неуловимый, — и чуть приподняла бровь, безмолвно спрашивая: «Ну и долго ты ещё будешь водить его за нос, Лисёныш?»       Тот ответил ей таким же коротким, непроницаемым взглядом, в котором, впрочем, читалось ровно одно: «Не вмешивайся».       Но Лин Фэй не была бы собой, если бы не опередила его с предложением. Она скользнула вперёд, и её хвосты мягко качнулись, задев рукав Хуа Чэна.       — Раз уж мы здесь, — произнесла она, оглядываясь через плечо, и в янтарных глазах её заплясали знакомые искорки, — может, зайдём? А то стоять снаружи и восхищаться — это, конечно, приятно, но я, признаться, хочу увидеть, что там внутри.       Хуа Чэн бросил на неё короткий взгляд — в котором читалось ровно то, что она и ожидала: лёгкая досада пополам с пониманием, что спорить бесполезно. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Лин Фэй лишь повела плечом и добавила:       — К тому же принц явно хочет войти. Правда, Ваше Высочество?       Се Лянь, не заметивший этой молчаливой перепалки, охотно согласился:       — Конечно.       И они втроём неторопливо вошли в храм, ступая по вымощенному нефритом полу. Оглядев убранство просторного светлого зала, принц, впрочем, не увидел ни статуи божества, ни подушек, на которых последователи могли бы преклонить колени. Хуа Чэн произнёс:       — Последние штрихи делались в спешке, многие недочёты ещё предстоит исправить, прошу гэгэ отнестись снисходительно.       Се Лянь расплылся в улыбке:       — Ничего подобного. Мне кажется, всё очень хорошо, даже замечательно. И прекрасно, что нет ни статуи, ни подушек для преклонения. Лучше всего, если их и впредь не будет.       Лин Фэй, прохаживавшаяся вдоль стены и делавшая вид, что изучает внутреннее убранство, при этих словах обернулась. Её брови чуть приподнялись, и в голосе зазвенела хорошо знакомая им обоим лисья насмешка — не злая, но острая.       — А у тебя, принц, интересные вкусы, — протянула Лин Фэй, и кончики её ушей дрогнули. — Обычно небожители чуть ли не с одержимой тщательностью подходят к изготовлению собственных статуй. Я слышала, некоторые по три раза требуют переделывать, пока нос не покажется достаточно благородным. А тут ты сам отказываешься. Похвально.       Се Лянь, не ожидавший такого поворота, слегка смутился:       — Я… да нет, просто я не вижу в статуях необходимости. Молитвы можно возносить и без них.       — О, разумеется, — согласилась Лин Фэй, и в её голосе вдруг прорезалась мягкая, вкрадчивая интонация, от которой у Хуа Чэна невольно дрогнули уголки губ. — Но знай: последователей всё равно не удержать. Нет-нет да сделают твои статуи. Людям нужно что-то, на что можно смотреть, когда они молятся. А вот насчёт подушек, — лисица чуть наклонила голову к плечу, и в её глазах блеснул опасный огонёк, — насчёт подушек ты, пожалуй, зря. Надо заботиться о последователях, принц. Даже если ты не хочешь, чтобы перед тобой склоняли колени, все равно будут особенно преданные… — она сделала крошечную паузу, ровно на один удар сердца, — …и стоять на них может быть весьма… утомительно.       Се Лянь моргнул, переваривая её слова. Что-то в этой фразе показалось ему смутно подозрительным, какая-то тень второго смысла скользнула по краю сознания, но он никак не мог ухватить её. А вот Хуа Чэн ухватил мгновенно.       Демон на долю секунды замер. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на Лин Фэй, и в его взгляде вспыхнуло нечто трудноопределимое — смесь шока, досады и раздражения.       Лин Фэй ответила ему невиннейшим взглядом, в котором, впрочем, плясали бесенята. «А что такого? Я всего лишь о подушках».       Се Лянь обвёл взглядом просторный светлый зал. В храме даже на нескольких напольных нефритовых плитах, украшенных узорами трав и цветов, угадывались искусно выгравированные иероглифы «храм Тысячи фонарей», тогда как над главным входом место для таблички пустовало. Принц вовсе не хотел, чтобы его вопрос прозвучал как упрёк, но любопытство взяло верх.       — Только почему же нет таблички?       Хуа Чэн с улыбкой ответил:       — Среди моих подчинённых не найти ни одного, кто владел бы каллиграфией. Гэгэ сам видел, что за толпа меня окружает. Отыскать среди них хоть кого-то, умеющего читать, — уже большая удача. Может, у гэгэ есть излюбленный мастер? Я приглашу его, чтобы написал табличку. Или же, — он чуть понизил голос, и в нём прорезалась та самая, вкрадчивая интонация, — наилучший способ — если гэгэ сам её изобразит. Было бы просто замечательно.       С этими словами демон указал на стол для подношений в главном зале — из нефрита, широкий и длинный. На нём в положенном порядке разместились подношения и курильница для благовоний, а также предусматривалось место для письменных принадлежностей. Они подошли к столу, и Се Лянь предложил:       — Может быть, всё же лучше Сань Лан поможет мне изобразить табличку?       Хуа Чэн в ответ слегка округлил глаза, будто никак не ожидал услышать от принца подобного предложения:       — Я?       — Ага.       Хуа Чэн указал на себя:       — Ты правда хочешь, чтобы я написал?       Се Лянь, что-то заподозрив, спросил:       — Сань Лан, неужели для тебя это затруднительно?       Хуа Чэн приподнял бровь.       — Вовсе не затруднительно, только… — Видя, что Се Лянь ждёт его ответа, он завёл руки за спину и, будто смиряясь с неизбежным, произнёс: — Ладно. Но хочу предупредить, что из меня плохой каллиграф.       А вот это уже удивительно. Се Лянь поистине не мог представить, что Хуа Чэн хоть в чём-то плох, потому с улыбкой переспросил:       — О? В самом деле? Напишешь что-нибудь, чтобы я мог оценить?       Хуа Чэн повторил вопрос:       — Ты правда хочешь, чтобы я написал?       Се Лянь взял несколько листов белой бумаги, разложил на нефритовой столешнице и заботливо разгладил ладонью. Затем выбрал подходящую на его взгляд кисть из заячьей шерсти и вложил в руку Хуа Чэна:       — Прошу.       Увидев, что принц уже всё приготовил, Хуа Чэн произнёс:       — Ладно, так и быть. Но… только не смейся.       — Ну разумеется, — кивнул Се Лянь.       И вот Хуа Чэн взял кисть и со всей серьёзностью принялся за работу. Се Лянь наблюдал со стороны, но чем дольше смотрел, тем более непредсказуемые перемены происходили на его лице.       Лин Фэй тоже вытянула шею, пытаясь разглядеть, что же такое выводит на бумаге её Лисёныш. Ей было искренне любопытно: ведь когда-то, много лет назад, она сама учила его писать. Своими руками. Терпеливо, шаг за шагом. И тогда у него получалось. Пусть коряво, пусть по-детски, но разборчиво.       Теперь же, когда она увидела, во что превратился его почерк за восемь столетий, её брови поползли вверх, а губы дрогнули самым предательским образом.       Бумагу покрывали каракули. Нет — «каракули» было бы слишком мягким словом. Это напоминало бессмысленные росчерки слепого сумасшедшего, чернильную бурю, что пронеслась по листу, не оставив после себя ни единого узнаваемого иероглифа. Кривые линии переплетались, загибались в немыслимые узлы и резко обрывались, словно кисть в какой-то момент пыталась сбежать от хозяина, но была поймана и принуждена к дальнейшим пыткам.       Принц на самом деле всей душой хотел сдержаться, но так и не смог. Се Лянь закусил губу, его плечи предательски затряслись, а глаза наполнились влагой от усилий, прилагаемых к тому, чтобы не расхохотаться в голос.       Хуа Чэн, вырисовывая на бумаге очередную мазню, как бы предостерегая, и при этом шутя, произнёс:       — Гэгэ.       Се Лянь немедля принял серьёзный вид.       — Виноват.       Он и сам не хотел бы смеяться, но что поделать, ведь иероглифы, написанные Хуа Чэном, поистине вызывали неконтролируемый смех!       А вот Лин Фэй не стала сдерживаться вовсе. Она склонилась над столом, вгляделась в бумагу и издала короткий, сдавленный смешок, который тут же перерос в откровенный, переливчатый хохот. Её хвосты взметнулись от веселья, а уши встали торчком.       — О духи, — выдохнула лисица, вытирая уголки глаз. — Хуа Чэн… Я ведь учила тебя. Своими руками. «Пиши разборчиво», — говорила я. «Небеса не любят каракули». А это что? — Она ткнула пальцем в бумагу. — Это даже не каракули. Это… — Лин Фэй запнулась, подбирая слово. — Плач кисти. Вот что это такое. Плач кисти, которую мучили.       Хуа Чэн метнул в неё взгляд — острый, но без настоящей угрозы.       — Я предупреждал, что из меня плохой каллиграф, — напомнил он.       — Плохой? — переспросила Лин Фэй и снова прыснула. — Лисёныш, «плохой» — это когда иероглифы кривые, но их хотя бы можно прочесть. А это… я даже не знаю, что это. Ты уверен, что писал кистью, а не хвостом?       — Лин Фэй.       — Молчу, молчу, — она подняла руки в примирительном жесте, но глаза её всё ещё блестели. — Просто… за столько лет я думала, что твой почерк хотя бы не станет хуже. А он, оказывается, не просто стал — он деградировал. Это впечатляет. Ты впечатляешь. Даже в этом.       Хуа Чэн отложил кисть и смерил её долгим взглядом, в котором читалось обещание будущей мести. Но Лин Фэй лишь улыбнулась шире и чуть толкнула его локтем.       — Ничего, — сказала лисица уже тише, и в голосе её, помимо смеха, прозвучала та самая, редкая, почти материнская теплота. — Зато у тебя есть принц, который, кажется, всё равно в восторге. Правда, Ваше Высочество?       Се Лянь, всё ещё улыбавшийся после приступа смеха, вдруг замер. Что-то в словах Хуа Чэна, брошенных ворчливо, но без настоящей злобы, зацепило его. Не тон — имя.       — Лин Фэй? — повторил принц, и улыбка медленно сползла с его лица, уступая место недоумению. — Ты назвал её… Лин Фэй?       Повисла тишина. Лин Фэй застыла. Её уши, только что стоявшие торчком от веселья, дрогнули и медленно прижались к голове. Она не смотрела на Се Ляня — её взгляд метнулся к Хуа Чэну, и в этом взгляде читалась не угроза, не упрёк, а скорее растерянность.       Хуа Чэн, впрочем, не выглядел виноватым. Он лишь чуть приподнял бровь, словно говоря: «Ты сама назвала меня Лисёнышем при нём. Что уж теперь».       Се Лянь переводил взгляд с одного на другую. В его голове медленно, как осколки разбитой вазы, складывалась картина. Эти двое — демон и лисица — вели себя не как случайные союзники, не как владыка и гостья. Они пикировались, как старые друзья. Как люди, знающие друг друга не годы — столетия. Он чувствовал это с самого начала, но не мог облечь в слова. А теперь — теперь у этого чувства появилось имя.       — Лин Фэй, — произнёс принц снова, но теперь тише, мягче, пробуя имя на вкус. — Это ведь не просто так, да?       Лисица стояла неподвижно, и только кончики её хвостов едва заметно подрагивали. Лин Фэй выглядела так, словно её застали за чем-то постыдным — нет, не так. Словно с неё внезапно сорвали маску, и она ещё не решила, бояться этого или испытывать облегчение.       — Я… — начала Лин Фэй и запнулась. Вдохнула. Выдохнула. Её плечи, напряжённые до предела, медленно опустились. А потом она вдруг тряхнула головой, и уши её снова встали торчком, хотя и не так уверенно, как прежде. — А, ладно. Дурацкая привычка скрывать то, что уже всё равно выплыло наружу.       Лин Фэй подняла глаза на Се Ляня — прямо, открыто, без привычной лисьей хитрости.       — Да. Меня так зовут. Точнее, звали. Очень давно. Лин Фэй — это имя, которое я признаю своим. Но, — лисица подняла палец, и в голосе её прорезалась знакомая ворчливая нотка, — прошу тебя, не зови меня так, если рядом есть кто-то, кроме… — она бросила короткий взгляд на Хуа Чэна, — …кроме него. Для всех остальных я Бай Циньюй. Ледяная Госпожа. Хозяйка Павильона. И вообще предпочтительнее — Циньюй. Лин Фэй — это… для близких.       Лин Фэй произнесла последнее слово чуть тише, чем намеревалась, и отчего-то отвела взгляд.       Се Лянь медленно кивнул. Он смотрел на неё — на эту женщину, что стояла перед ним с прижатыми к голове ушами и делала вид, что ни капли не смущена, — и вдруг понял то, что ускользало от него все эти дни. Вот почему от них двоих — от неё и от Хуа Чэна — в последнее время исходило это странное, необъяснимое ощущение. Ощущение, что они знают друг друга. Что между ними есть что-то, чего не видят посторонние.       — Так вы… — начал Се Лянь, переводя взгляд с одного на другую, — вы давно знакомы?       Лин Фэй и Хуа Чэн переглянулись. Этот короткий, почти неуловимый обмен взглядами сказал больше, чем любые слова.       — Можно и так сказать, — ответила лисица наконец, и в голосе прозвучала странная смесь усталости и нежности. — Мы… что-то вроде старых друзей. Очень старых. Из той жизни, которая была до всего этого. — Она неопределённо повела рукой, охватывая и храм, и Призрачный Город, и саму вечность, что пролегла между ними.       — Я не знал, — тихо сказал Се Лянь. — Но, признаться, догадывался о чём-то подобном.       Лин Фэй помолчала, глядя куда-то в сторону, на мерцающие огни фонарей за порогом храма. Её уши, только что прижатые к голове, медленно выпрямились, но в их движении уже не было прежнего напряжения. Скорее — усталое, почти облегчённое принятие.       — Ну, — произнесла Лин Фэй наконец, и в голосе зазвенела странная смесь иронии и тихой, застарелой горечи, — мы сами до недавнего времени не знали, что мы… это мы.       Се Лянь моргнул. Он перевёл взгляд на Хуа Чэна, и его лицо было непроницаемым, но во взгляде что-то дрогнуло. Что-то очень давнее и очень личное.       — Как такое возможно? — вырвалось у принца прежде, чем он успел себя остановить. — Вы же…       — Она не узнала меня, — произнёс Хуа Чэн ровно, и в этом ровном голосе, лишённом каких-либо эмоций, было больше чувства, чем в любых словах. — А я не узнал её. Восемьсот лет — достаточный срок, чтобы стать кем угодно. Даже друг для друга.       Лин Фэй фыркнула и, уперев руки в бока, посмотрела на Хуа Чэна с тем самым выражением, с каким когда-то, много лет назад, отчитывала его за неверно завязанный узел.       — Я знаю этого несносного демона с тех пор, как он не умел ни читать, ни писать, — заявила Лин Фэй и ткнула пальцем в его сторону. — Представляешь, принц? Вот этот вот — Князь Демонов, гроза Небес, — сидел у меня на полу и выводил иероглифы, высунув язык от усердия.       — Зато теперь я умею и то, и другое, — вставил Хуа Чэн.       — Писать ты не умеешь, — парировала Лин Фэй, не моргнув глазом. — Сейчас мы в этом только что убедились.       Се Лянь перевёл взгляд с одного на другого, и в его груди разлилось странное, щемящее тепло. Ему больше не нужно было гадать. Не нужно было искать подтверждений тому, что он чувствовал с самого начала. Эти двое действительно знали друг друга — и знали так, как знают лишь тех, кто прошёл вместе что-то важное, что-то, что не стирается ни временем, ни смертью. И он был допущен в этот круг.       Те временем Хуа Чэн закончил писать. Се Ляню пришлось очень долго всматриваться в написанное, чтобы наконец с огромным трудом разгадать его смысл. По нескольким каракулям, смутно напоминающим слова «море», «воды», «гора Ушань» и «облако», принц предположил, что Хуа Чэн написал стихотворные строки «Кто раз познал безбрежность моря, того иные воды уж не удивят. И никакие облака не назову я облаками, лишь те, что над горой Ушань парят».       Лин Фэй, заглядывающая в лист из-за плеча Се Ляня, при этом предположении поперхнулась воздухом и издала сдавленный звук, который при более благоприятных обстоятельствах мог бы стать очередным приступом смеха.       — Это — «море»? — переспросила она, тыча пальцем в закорючку, больше похожую на раздавленного паука. — А я думала, это просто клякса.       — Это «облако», — поправил её Хуа Чэн, не моргнув глазом.       — Это? — Лин Фэй склонила голову набок, разглядывая творение под новым углом. Каракули не стали от этого разборчивее. — Хуа Чэн, если это облако, то гора Ушань, наверное, находится где-то в преисподней, где облака плетут из чернильной паутины.       — Лин Фэй, ты обещала молчать.       — Я не обещала.       Подумав о том, что Хуа Чэн, Князь Демонов, которого страшатся и небожители, и вся нечистая сила, предстал принцу с подобным выражением лица за таким занятием как написание иероглифов, Се Лянь настолько сильно захотел рассмеяться, что в попытке сдержать смех ему судорогой свело мышцы живота. Он обеими руками взял работу кисти Хуа Чэна, которую тот завершил одним взмахом, затем с усилием нацепил маску совершенного спокойствия и заключил:       — Хм. Весьма индивидуально. Самобытно. Присутствует… «стиль».       Хуа Чэн положил кисть на подставку, сохраняя при этом подобающий вид, искоса взглянул на принца и с улыбкой спросил:       — Ты хотел сказать «безумие»?       Се Лянь притворился, что не расслышал, продолжая со всей серьёзностью оценивать произведение:       — На самом деле, написать красиво несложно, гораздо труднее натренировать собственный «стиль». Произведение, написанное красиво, но при этом однообразно — обыкновенная посредственность. Сань Лан избрал отличное направление, схожее со стилем школ великих мастеров, размах его велик…       Фраза могла бы завершиться так: «…настолько, что рухнут горы и войска обернутся в бегство». Но что поделать, выдумывать хвалебные речи — занятие тоже не из лёгких.       Лин Фэй переводила взгляд с одного на другого и чувствовала, как в груди разливается странная, почти забытая теплота. Вот он, её Лисёныш, перед своим принцем — уязвимый, открытый, готовый выставить себя посмешищем, лишь бы увидеть его улыбку. И вот он, этот невозможный принц, изо всех сил старается не ранить его чувства, находя в безумных каракулях черты великого стиля. Они оба были нелепы. Оба были прекрасны.       — Это «отличное направление», — произнесла Лин Фэй уже мягче, — на самом деле напоминает мне кое-что. — Она подошла ближе к Хуа Чэну. — Помнишь, как ты впервые взял кисть? Твои пальцы тогда дрожали, и иероглиф «мир» получился с хвостом, как у головастика. Ты ещё расстроился, а я сказала, что главное — практика.       Хуа Чэн чуть усмехнулся.       —Ты сказала: «Пиши разборчиво. Небеса не любят каракули».       — Ну, — Лин Фэй покосилась на бумагу, — небеса, может, и не любят, зато принц, кажется, в восторге. И потом, — добавила лисица, — если ты хочешь научиться писать лучше, тебе нужен наставник. Настоящий. Терпеливый. И, желательно, тот, кому ты не боишься показать свои ошибки.       Лин Фэй бросила короткий взгляд на Се Ляня — не многозначительный, но достаточно красноречивый, — и отошла как бы рассмотреть храм еще разок, оставляя их вдвоём.       Хуа Чэн проводил её взглядом и неторопливо возжёг несколько палочек благовоний в маленьком золочёном треножнике. По воздуху побежали струйки лёгкого дымка с ненавязчивым ароматом. Притворяясь безразличным, он произнёс:       — Я бы очень хотел научиться писать красиво. Но у меня нет подходящего наставника. Существуют ли какие-то секреты постижения искусства каллиграфии?       Се Лянь, поняв, к чему идёт дело, смутился и вместе с тем обрадовался.       — В общем-то, никаких секретов нет, всё дело лишь…       Поразмыслив, принц всё-таки решил, что одними словами ничего не объяснить, поэтому приблизился к столу, сам взялся за кисть и рядом со стихотворением, написанным на бумаге Хуа Чэном, единым порывом изобразил две конечные строки. Затем всмотрелся в них на мгновение и, улыбаясь, вздохнул:       — К своему стыду, должен признать, что у меня многие годы не было возможности практиковаться в каллиграфии, и теперь мой навык совсем не тот, что прежде.       Хуа Чэн внимательно вгляделся в четыре строки стихотворения, две половины которого разительно отличались стилем написания. Особенно надолго его взгляд задержался на строках, добавленных Се Лянем. Он всё смотрел и смотрел на получившееся стихотворение, перечитывая его вновь и вновь, будто бы не в силах оторваться. Затем наконец перевёл взгляд на принца:       — Если гэгэ не против, я бы хотел попросить его об одном одолжении. Не согласишься ли ты стать моим наставником в каллиграфии?       Лин Фэй, стоявшая у небольшого столика, не видела их лиц, но слышала каждое слово. И когда Хуа Чэн произнёс эту просьбу — тихую, почти робкую, как в те дни, когда он не решался попросить её сходить на праздник фонарей, — она закрыла глаза и позволила себе короткий, беззвучный вздох.       Когда-то Лин Фэй была его единственным наставником. Единственным, кому он мог показать свои ошибки. Теперь у него есть другой. Тот, кто ему дороже всех. И это было правильно. Так и должно быть.       — Не осмелюсь взять на себя роль наставника, — ответил Се Лянь.       В этот момент к ним подошла Лин Фэй. Она встала по другую сторону от Хуа Чэна — так, что теперь они трое образовали тесный полукруг у письменного стола. Бесшумно, как и подобает лисице, Лин Фэй склонилась над листом и пробежалась глазами по строчкам. Сначала по тем, что накарябал Хуа Чэн, — и уголки её губ дрогнули в уже привычной усмешке. Потом по тем, что вывел своей рукой Се Лянь.       «…не интересна мне их красота. Подмогой в том мне твёрдость духа лишь наполовину, а остальное — ты, любовь моя».       Строчки ложились на бумагу изящно, с той особой, врождённой грацией, что была свойственна наследному принцу Сяньлэ даже после восьми веков изгнания. Но Лин Фэй смотрела не на почерк. Она смотрела на слова. И что-то внутри неё, то что она так долго замораживала, — отозвалось тихой, щемящей нотой. Как струна, которую не трогали веками, но которая всё ещё помнила, как звучать.       Лисица перевела взгляд на Хуа Чэна. Тот всё ещё смотрел на лист — на строки, выведенные рукой принца, — и в его единственном глазу, в самой глубине, мерцало что-то, чего она никогда не видела у него прежде. Нежность. Та, что не нуждается в словах.       Красиво. До боли красиво.       И где-то на краю сознания шевельнулось то, от чего Лин Фэй тут же отмахнулась. «Тебе здесь не место. Ты лишняя. Они двое — целый мир, а ты… ты просто старая лиса, что когда-то подобрала на улице мальчишку». Она стиснула зубы и заставила себя выпрямиться. Глупости. Это всё жемчужина — вернувшаяся, нестабильная, заставляющая чувствовать всё острее, чем нужно. Это не её чувства. Это просто отголоски. Просто эхо.       Лисица качнула головой — почти незаметно, — отгоняя непрошеные мысли, и, как ни в чём не бывало, легко коснулась пальцами края листа.       — Ну что ж, — произнесла Лин Фэй, и голос зазвенел привычной, лёгкой насмешкой, за которой так удобно было прятать всё остальное, — у одного — душа поэта, а кисть как у слепого демона. У другого — и душа, и кисть в согласии. А я вот думаю: может, мне тоже начать упражняться в каллиграфии? Чтобы не отставать.       Хуа Чэн фыркнул.       — Ты и каллиграфия? Ты же сама говорила, что у тебя «терпения не хватает даже на то, чтобы дописать свиток до конца».       — Я была молода и глупа, — парировала Лин Фэй. — Теперь я стара и мудра. И терпения у меня куда больше.       — Это мы видели, — пробормотал Хуа Чэн, косясь на шпильку с лотосом в её волосах, — когда ты выбирала украшения.       — Торг требовал выдержки, — отрезала Лин Фэй. — А ты, если будешь так же старательно выводить иероглифы, как старательно пытался убедить принца, что твой почерк «самобытен», далеко пойдёшь.       — Лин Фэй.       — В каллиграфии, — уточнила она с невинным выражением лица.       Так, за разговорами и смехом, принц разъяснил Хуа Чэну основы базовых каллиграфических техник, а затем без утайки поведал о своих размышлениях во время обучения искусству каллиграфии в юности. Лин Фэй тем временем, как и полагается лисе, присела на край стола — изящно, по-хозяйски, подобрав под себя хвосты, — и слушала, глядя на них обоих. В свете фонарей, что горели под сводами храма, они казались ей двумя половинками одного целого. Алый шёлк и белый. Тьма и свет. Демон и небожитель. И где-то между ними — она, серебристая лисица, что когда-то спасла одного и невольно привязалась к другому. Странная, невозможная картина. Но, пожалуй, самая правильная из всего, что она видела за свою долгую жизнь.       Принц как раз показывал Хуа Чэну, как правильно держать кисть — не сжимать слишком крепко, вести плавно, от запястья, — когда Лин Фэй, наблюдавшая за ними со своего места, вдруг нарушила тишину.       — Ты уж поосторожнее с ним, принц, — протянула Лин Фэй, слегка сузив янтарные глаза. — Он, на вид молчаливый и преданный, а на деле — тот ещё хитрый лис. Шерсть гладкая, а коготки-то острые.       Во взгляде Хуа Чэна вспыхнули неожиданные, живые искорки.       — О? — губы его тронула лёгкая, почти невидимая улыбка. — Правда что ли? Тогда, думаю, это высший комплимент. От тебя.       — Вот ещё, — фыркнула Лин Фэй, отбрасывая со лба серебряную прядь, но её щёки слегка порозовели — не то от досады, не то от чего-то ещё. — Мой тебе, принц, совет: Хуа Чэн не делает ничего просто так. Вот даже взять к примеру тот раз в игорном доме… Ты ведь в конце концов понял, что этот жулик лишь умело поддался?       — Жулик? — Хуа Чэн притворно-возмущённо приподнял бровь. — Я — самый честный из всех, кого ты когда-либо встречала, лисица. И коль уж ты так настойчиво об этом заговорила… Должен ли я напомнить, что у тебя всё ещё висит долг передо мной?       — Долг? — Лин Фэй замерла, её игривость на миг сменилась подлинным, забавным недоумением. — Какой ещё долг?       — Да, — кивнул Хуа Чэн, и его голос приобрёл сладковатые, опасные нотки. — Тот самый. С того раза, когда ты проиграла.       — Я не проиграла! — Лин Фэй вспыхнула, тут же вспомнив о чем он говорит. — Это ты использовал свои грязные призрачные техники обмана зрения! Настоящий жулик!       Видя, что принц слушает, затаив дыхание, Хуа Чэн решил разыграть спектакль. Он повернулся к Се Ляню, и на его лице появилось то самое выражение театральной таинственности, от которого у Лин Фэй всегда дёргался глаз.       — Представляешь, гэгэ, — начал он, — как-то раз в мой унылый Призрачный Город пожаловала одна очень уж наглая и самоуверенная лиса. Думала, может, свои порядки здесь навести, каналы влияния прощупать.       — Вообще-то это ты начал первым! — не выдержала Лин Фэй, оборачиваясь к нему, но уже смеясь. — Я отправила тебе, как и положено между уважающими себя владыками, официальный документ с печатью Снежного Города и предложением о переговорах! А он, знаешь что сделал, принц? — Она повернулась к Се Ляню, её глаза широко раскрылись в преувеличенном негодовании. — Он… он заявил, что переговоры — это скучно. И сказал: «Сыграем на интерес. Если выиграешь — уделю внимание твоим бумажкам. Если нет…»       Хуа Чэн подхватил:       — «…Если нет, то твои изящные лодыжки перейдут в счёт долга передо мной. А переговоров не будет».       — Но я его вынудила! — с гордостью заявила Лин Фэй. — Вынудила самого Повелителя Призраков сесть за стол и перебросить кости! И знаешь что? Этот хитрый лисёныш сделал так, чтобы выпала ничья! Самую малость подкрутил удачу, чтобы не унизить меня поражением, но и своего не упустить!       — Однако, — с убийственной мягкостью заключил Хуа Чэн, — формально, за самый первый раз, который ты таки проиграла… лодыжки-то всё ещё принадлежат мне. Жду, когда предъявишь права, Лин Фэй. Ничего личного всего лишь правила Призрачного Города.       Лисица закатила глаза, но уже не могла сдержать широкой улыбки.       — Вот видишь, принц, о чём я говорю? — её голос звучал смесью досады и нескрываемого восхищения. — В нём куда больше лисьего коварства, чем во мне!       Эта забавная, колкая перепалка, полная старых обид и скрытой нежности, внезапно разрешилась общим смехом. Он прокатился под сводами храма — сначала короткими, сдавленными смешками, потом всё громче, пока не превратился в настоящий, искренний хохот, от которого у Се Ляня снова свело мышцы живота, а у Лин Фэй на глазах выступили слёзы.       Се Лянь, ловя дыхание, смотрел на них — на демона, чьё лицо озарилось редкой, беззащитной радостью, и на лисицу, отбросившую на миг всю маску в порыве детского веселья. Сердце его сжалось от тёплого, щемящего чувства. Повстречав этих двоих, он и представить не мог, что в жизни, может быть столько беззаботного света, столько простого, ясного счастья, звонко звучащего в смехе.       Когда последние отголоски веселья стихли, растворившись под высокими сводами храма, принц, всё ещё улыбаясь, вернулся к письменному столу. В воздухе разливался аромат струящегося дымка благовоний, мягко мерцали свечи, Се Лянь добросовестно вещал, а Хуа Чэн внимательно слушал. В просторном зале их неторопливая беседа звучала тихо и мягко, создавая такую же атмосферу вокруг. Лин Фэй лениво наблюдала за уроками каллиграфии с тем особым, тёплым прищуром, в котором привычная лисья насмешка мешалась с чем-то куда более нежным.       Спустя некоторое время Се Лянь спросил:       — Попробуешь ещё раз?       Хуа Чэн согласно кивнул и взял кисть, затем старательно, по крайней мере так казалось, написал несколько иероглифов. Се Лянь стоял рядом, скрестив руки на груди и чуть склонив голову.       — Уже немного интереснее. Только…       Только манера письма Хуа Чэна всё время казалась ему немного странной, но принц никак не мог понять, в чём дело. Он пару мгновений хмурился, затем вдруг заметил, что же именно не так. Хуа Чэн совершенно неправильно держал кисть.       — Ты неправильно держишь кисть, — произнесла Лин Фэй, опередив принца. Кончики её ушей дрогнули. — Пальцы должны быть мягче. А ты всё как дубину сжимаешь.       — Я не сжимаю, — возразил Хуа Чэн.       Се Лянь подошёл ближе, без лишних раздумий протянул руку и исправил положение ладони Хуа Чэна.       Но уже в процессе исправления принц почувствовал, что совершает что-то не слишком подобающее. Они ведь не были взрослым наставником и юным учеником, и подобный жест, когда один направлял ладонь другого своей, неизбежно казался излишне интимным. Но раз уж он уже приступил к делу, то явно не мог внезапно убрать ладонь, ведь подобная реакция стала бы, напротив, слишком нарочитой. Поэтому, мгновение поколебавшись, Се Лянь всё-таки не отступил. Он мягко прикоснулся тёплой ладонью к ледяной руке, чуть сжал пальцы и принялся танцевать по бумаге, управляя движениями кисти.       — Вот так… — тихо произнёс он.       Лин Фэй, глядя на них, поймала себя на странном, щемящем чувстве где-то под рёбрами. Тёплая ладонь принца поверх бледных пальцев Хуа Чэна — в этом было что-то до невозможности правильное. Что-то, что она сама когда-то делала для него, а теперь делал другой. И это было… хорошо. Правильно. Она чуть качнула головой, отгоняя непрошеные мысли. «Глупости. Я же сама хотела, чтобы он нашёл того, кто будет ему дорог. Вот и радуйся, старая лиса».       Се Лянь почувствовал, что кисть в руках Хуа Чэна вновь начинает бесноваться, поэтому приложил небольшое усилие, чтобы исправить положение. Однако не прошло и пары мгновений, когда дикий нрав вновь вырвался наружу, не подчиняясь контролю, и тогда принцу пришлось сжать ладонь ещё сильнее. Получившиеся в результате их совместного творчества иероглифы вышли кривыми и косыми, больно взглянуть. И чем дальше, тем сильнее Се Лянь чувствовал подвох. Не выдержав, принц пробормотал:       — Что…       Хуа Чэн издал тихий смешок, будто ознаменовав, что шалость удалась. Бумага была исписана беспорядочными кривыми линиями. Се Лянь беспомощно произнёс:       — Сань Лан… не надо так. Учись как следует и пиши старательно.       Хуа Чэн коротко хмыкнул в ответ. С первого взгляда угадывалось его ложное старание. Се Лянь покачал головой, поистине не зная, что сказать. Рука Хуа Чэна была холодной, но Се Ляню почему-то казалось, что он прикасается к раскалённому железу. Принц больше не осмелился прикладывать силу.       И тут Лин Фэй легко, почти бесшумно спрыгнула со стола и, обойдя Хуа Чэна с другой стороны, наклонилась к самому его плечу. Так близко, что он почувствовал на щеке её дыхание — тёплое, пахнущее вином и спелыми персиками.       — Дай-ка и я взгляну, — произнесла Лин Фэй, и её голос прозвучал с нарочито-лисьей, кокетливой интонацией, за которой она прятала собственное смущение. — Что тут у вас за шедевры?       Серебристая прядь, выбившаяся из-под шпильки с лотосом, скользнула вниз и упала, нежно скользнув по её щеке. Хуа Чэн замер. Замер настолько отчётливо, что даже Се Лянь это заметил.       Хуа Чэн оказался зажат между ними — между принцем, что всё ещё держал его ладонь, и Лин Фэй, что наклонилась так близко, что её дыхание коснулось его щеки. И он, Князь Демонов, повелитель Призрачного Города, не мог пошевелиться — не от страха, не от угрозы, а от чего-то совсем иного.       — Хм, — изрекла Лин Фэй, разглядывая бумагу. Её голос прозвучал чуть более сдавленно, чем обычно. — Ну… по крайней мере, теперь это похоже не на плач кисти, а на её нервный смех. Прогресс.       Лисица отстранилась — может быть, чуть более резко, чем следовало, — и, поправив волосы, вернулась на свой край стола.       Се Лянь, переводивший взгляд с одного на другого, вдруг понял, что имела в виду Лин Фэй, когда говорила о «хитром лисе». Понял — и почувствовал, как его собственные щёки заливает румянец. Он всё ещё держал руку Хуа Чэна. И отпускать её — вот прямо сейчас, резко, — было бы слишком нарочито. А продолжать держать — слишком интимно.       В храме повисла та особая, тёплая тишина, в которой каждый из троих думал об одном и том же, но ни один не решался сказать вслух.       В следующий миг взгляд Се Ляня нечаянно скользнул по краю стола, отчего тут же застыл.       В самом углу на нефритовой поверхности принц увидел одинокий маленький цветок. Он лежал на столе будто брошенный второпях или заботливо оставленный кем-то, кто знал, что однажды его найдут. Се Лянь на мгновение замер. С давних воспоминаний, подобных запылённой картине, будто чуть смахнули пыль, но всё же отчётливо разглядеть их по-прежнему не удавалось. Принц отпустил ладонь Хуа Чэна, взял в руку цветок и погрузился в задумчивое молчание.       Хуа Чэн тоже положил кисть и спросил, неторопливо растирая тушь на дощечке:       — Что-то не так?       Се Лянь, помолчав, улыбнулся:       — Нет, ничего. Просто такие цветы мне всегда очень нравились, их аромат так освежает.       В храмах божествам нередко подносили цветы, но обыкновенно для подобных целей избирали целые букеты, поражающие разноцветием, либо изготавливали из бумаги бутоны, что не завянут вовек.       Се Лянь поднёс цветок ближе к лицу, спросил:       — Неужели «Собиратель цветов под кровавым дождём» получил своё прозвище именно из-за такого цветка?       Хуа Чэн улыбнулся:       — Гэгэ поистине обладает божественной проницательностью.       Так, смеясь и беседуя, они наконец совместными усилиями завершили каллиграфическое произведение — всё те же четыре стихотворные строки. И когда кисть была отложена, а бумага бережно расправлена, Лин Фэй вдруг вновь соскользнула вниз и подошла ближе.       — Раз уж мы тут все пробуем себя в искусстве, — произнесла лисица, и в её голосе зазвенели хорошо знакомые обоим нотки, — может, и мне дадите кисть? А то сижу, как бездарная ученица, пока два мастера трудятся.       Се Лянь оживился — в его глазах загорелся искренний интерес.       — Конечно! Я бы очень хотел увидеть твой стиль письма.       — О, — протянула Лин Фэй, беря кисть из рук Хуа Чэна и легонько коснувшись его пальцев, — это большая честь. Давненько меня никто не просил показать почерк. Обычно просят что-нибудь другое.       Лин Фэй склонилась над столом, но вместо того чтобы взять чистый лист, она отодвинула его в сторону и притянула к себе тот самый, на котором уже чернели строки: корявые, старательные, выведенные рукой Хуа Чэна, и плавные, изящные, принадлежащие кисти Се Ляня.       — Эй, — подал голос Хуа Чэн, и в его тоне прозвучало не возмущение даже, а скорее ленивое предостережение, — это был наш совместный труд.       — Вот именно, — отозвалась она, не поднимая глаз. — Ваш совместный труд. А я хочу, чтобы он стал нашим совместным трудом. В конце концов, я тоже здесь была. Сидела, смотрела, страдала от вашей каллиграфии. Имею право.       Се Лянь невольно улыбнулся — в её голосе, поверх привычной насмешливости, ему почудилось что-то очень тёплое и очень личное, что она прятала за этой небрежностью, как прячут драгоценность в простом ларце.       Лисица взяла кисть. Хуа Чэн и Се Лянь замерли по обе стороны от неё и ждали. Её хвосты мягко колыхнулись и замерли в предвкушении.       Она вывела первую линию, и Се Лянь невольно затаил дыхание. «Вот оно, — мелькнуло у него в голове. — Сейчас я увижу тот почерк, которым она когда-то учила его писать». Но его восхищение длилось ровно до того мгновения, как линии начали складываться в рисунок.       Два острых треугольных уха — точно таких же, как те, что сейчас навострились у неё на голове, улавливая малейший звук в храме. Хитрая, вытянутая мордочка. Глаза-щёлочки, в которых, казалось, плясали бесенята. И рядом — крошечный отпечаток лисьей лапки, старательно выведенный кончиком кисти, аккуратно вписанный между строкой «Кто раз познал безбрежность моря» и кривоватым иероглифом «облако», что накарябал Хуа Чэн.       Лин Фэй отложила кисть и отступила на шаг, любуясь делом своих… лап.       — Вот, — объявила она с непередаваемым выражением лица, в котором гордость мешалась с откровенным ехидством. — Мой автопортрет.       Се Лянь, ожидавший изящной каллиграфии, которую она наверняка умела, вытаращил глаза. Потом его губы дрогнули, плечи затряслись, и он расхохотался — открыто, искренне, запрокинув голову.       — Это… это прекрасно! — выдохнул он сквозь смех. — Я ожидал чего угодно, но не этого.       — А что? — Лин Фэй скрестила руки на груди и вскинула подбородок. — По-моему, я его только украсила. И потом, кто из нас троих лисица? Я. Где лиса — там и лисья мордочка. Всё закономерно.       — Логика безупречна, — пробормотал Хуа Чэн.       — Спасибо.       — Это не комплимент.       — А я и не говорила, что это комплимент, — парировала Лин Фэй и, покосившись на рисунок, добавила задумчиво: — Знаешь, а ведь этот лист теперь — настоящая реликвия. Трогательные стихи и портрет легендарной лисицы. Если решим продать, озолотимся.       — Только попробуй, — предостерёг Хуа Чэн.       — Молчу, молчу, — она подняла руки в примирительном жесте, но глаза её всё ещё блестели.       Хуа Чэн взял получившуюся работу в руки, полюбовался немного, чуть склонив голову к плечу, и, кажется, остался весьма удовлетворён:       — Хм, неплохо. Оформлю в свиток.       Услышав от него «неплохо», Се Лянь тихонько подавился. И потом ещё раз — после фразы «оформлю в свиток».       — Неужели ты правда намереваешься повесить это на стену? — вырвалось у принца. Если бы покинувшие этот мир учителя Се Ляня увидели подобную картину, к которой он приложил руку, то наверное, от гнева превратились бы в ходячих мертвецов.       Хуа Чэн, однако, с улыбкой ответил:       — Нет. Я сохраню его лично для себя и никому не позволю смотреть.       — Вот, значит, как, — протянула Лин Фэй, и её голос зазвенел хорошо знакомой им обоим насмешкой, под которой, если вслушаться, таилось что-то очень тёплое. Она приблизилась и, чуть склонившись, заглянула в лист через плечо Хуа Чэна. Её серебристые волосы мазнули по его рукаву. — «Никому не позволю смотреть». Значит, мы с принцем должны чувствовать себя польщёнными? Мы — избранные?       — Ты сама нарисовала здесь лисью мордочку, — напомнил Хуа Чэн, не оборачиваясь. — Значит, этот свиток частично твой. А свои творения я не раздаю.       — О, так теперь это «творение»? — Лин Фэй выпрямилась и скрестила руки на груди, но кончики её ушей, предательски дрогнув, выдали, что она польщена куда больше, чем хочет показать. — Что ж, в таком случае я требую, чтобы мой автопортрет висел на самом видном месте. В главном зале. Пусть все видят, с кем имеют дело.       — Твой «автопортрет» — это три штриха и отпечаток лапы, — уточнил Хуа Чэн.       — Идеальное сходство, — парировала Лин Фэй, не моргнув глазом. — Лаконично и выразительно.       Се Лянь переводил взгляд с одного на другого, и его губы сами собой растягивались в улыбке. Спорить с ними было всё равно что спорить с ветром и пламенем разом. Вместо этого он осторожно коснулся края листа, разглядывая их совместную работу — четыре неровные строки, в которых странным образом уживались безумные каракули Хуа Чэна, его собственные изящные иероглифы и озорная лисья мордочка, нарисованная Лин Фэй. Эта картина была нелепой, невозможной и совершенно неправильной с точки зрения любого каллиграфа. Но глядя на неё, принц чувствовал только одно: тепло.       Внезапно до них донеслись крики, раздавшиеся вдали снаружи:       — Пожар!       — Пожар!       — Дом Блаженства горит!       В храме Тысячи фонарей царила звенящая тишина, да к тому же все трое могли похвастаться слухом, превосходящим простых смертных. Хуа Чэн и Се Лянь быстро переглянулись, и у принца вырвалось:       — Опять Дом Блаженства?       Уже после ему показалось, что «опять» из его уст прозвучало несколько комично. Лин Фэй же, услышав этот возглас, чуть приподняла бровь. «Опять»? Она покосилась на Хуа Чэна, и в её глазах мелькнуло понимание, смешанное с искорками любопытства.       Хуа Чэн без суеты и спешки свернул бумагу с каллиграфией и произнёс:       — Не стоит беспокоиться. Гэгэ, посиди пока здесь, а я скоро вернусь.       Но как же Се Лянь мог усидеть?       — Я пойду с тобой!       — Я тоже, — добавила Лин Фэй, и её голос прозвучал с той спокойной, деловой интонацией, которая не терпела возражений. — Во-первых, интересно посмотреть, что там опять натворили. Во-вторых, у меня там, между прочим, Павильон. Не хотелось бы, чтобы его задело.       Хуа Чэн бросил на неё короткий взгляд, в котором читалось: «Твой павильон в противоположной стороне», — но спорить не стал. Он уже понял, что сегодняшний вечер не закончится без её участия во всех возможных происшествиях. Собственно против её общества он не был.       И все трое второпях покинули храм. Принц про себя сокрушался: ну почему каждый его визит в Призрачный город знаменуется пожаром в Доме Блаженства? Вновь подтвердилась его слава злого духа, приносящего несчастья. И хотя на этот раз Се Лянь ни при чём, он уже по привычке стал испытывать угрызения совести.       Когда они прибыли к Дому Блаженства, всю улицу перед зданием заполняли клубы дыма, а мелкие демоны и оборотни шумно носились туда-сюда с вёдрами воды, заливая огонь. Лин Фэй, точнее уже Бай Циньюй, стоя чуть позади, оценивающе оглядела масштаб разрушений. Ничего критичного — так, языки пламени лизали дальнее крыло, и демоны, судя по их слаженной работе, уже почти справились.       Толпа демонов, едва завидев приближающуюся троицу, взорвалась новыми криками. Теперь, когда Бай Циньюй предстала в своём привычном облике, её узнали мгновенно — ещё бы, хозяйку Павильона «Нежные Объятия» в Призрачном Городе знали многие.       — Градоначальник! Вам не стоит беспокоиться! Пожар небольшой, уже почти всё потушили!       Хуа Чэн остался бесстрастен, Се Лянь же с облегчением выдохнул и мягко произнёс:       — Просто замечательно! Огромное вам спасибо за труды.       Даже простая благодарность стала бы для демонов неожиданностью, а услышав её от самого друга градоначальника, они тут же возрадовались и заголосили:       — Какие же это труды! Так, мелкие хлопоты!       — Это наш долг!       — Госпожа Бай! И вы здесь! — завопил кто-то из толпы. — Не извольте беспокоиться, ваш Павильон не пострадал, огонь до него не добрался!       — Мы проследили! — добавил другой демон, явно желая выслужиться. — Всё в целости, все девушки в безопасности!       Бай Циньюй остановилась, скрестила руки на груди и обвела взглядом дымящийся фасад Дома Блаженства.       — Отрадно слышать. Похвальная расторопность. Впрочем, — добавила она, и в её голосе зазвенели знакомые им обоим лисьи нотки, — если бы вы ещё и за поджигателями следили так же хорошо, как тушите, цены бы вам не было.       Демоны закивали с удвоенным энтузиазмом, явно не зная, кланяться им или оправдываться, но Циньюй уже переключила внимание на Хуа Чэна.       — Однако, градоначальник, это уже второй пожар в твоей резиденции за не столь уж долгое время. Может, стоит пересмотреть список гостей? Или завести сторожевых псов? Настоящих, а не тех, что подают окорока.       — У меня есть бабочки, — ответил Хуа Чэн.       — Бабочки хороши для слежки, но не для тушения, — парировала она. — В следующий раз зови меня. У меня лёд всегда под рукой.       — Ты предложила помощь? — он приподнял бровь. — Бесплатно?       — Я же сказала: Павильон рядом. Это не благотворительность. Это защита собственных инвестиций.       Се Лянь, стоявший рядом, тихо усмехнулся. Ему вдруг подумалось, что этот разговор был на самом деле совсем о другом. О том, что Лин Фэй волновалась. О том, что Хуа Чэн это знал. И о том, что ни один из них не скажет об этом вслух.       Затем они вошли в Дом Блаженства и осмотрели очаг пожара, которым, как и ожидалось, оказалась небольшая комната, расположенная в неприметном уголке. Не удивительно, что пожар так быстро потушили.       Однако Се Лянь лишь сильнее насторожился и сказал:       — Поджигатель — не из невежд, бесстрашных настолько, чтобы творить подобное ради злой шутки. Но и по-настоящему сжигать что-либо он не собирался. Более вероятно, что таким образом отвлекли наше внимание, чтобы переключить его с чего-то другого.       Но от чего же именно их отвлекали в такой момент?       Как вдруг Се Ляня осенило:       — Дух нерождённого!       Когда они покинули Дом Блаженства и отошли довольно далеко, дух всё не переставал хныкать, да ещё плакал так пронзительно и время от времени звал «маму». Но теперь эти звуки стихли!       Они вновь вернулись в одну из пристроек снаружи главного зала Дома Блаженства. Сосуд с запечатанным в нём духом всё ещё находился на столике, где не глядя оставил его Хуа Чэн, выходя за порог. Но когда Се Лянь подошёл и взял сосуд в руки, то заметил, что вес изменился — ёмкость стала слишком лёгкой. А когда поднял крышку и заглянул внутрь, то убедился — внутри оказалось совершенно пусто!       Запертая в нём нечисть ни за что не смогла бы изнутри сломать печать. Се Лянь тут же заключил:       — Духа кто-то выпустил.       Хуа Чэн, однако, не выказал ни тени тревоги:       — Его выкрали. Этой твари досталось от моих бабочек, с такими ранами дух не смог бы сбежать сам.       — В таком случае, всё намного проще. Сань Лан, в Доме Блаженства есть охрана, которая следит за всеми, кто входит и выходит? Возможно, они помогут нам отыскать подозрительного посетителя?       — Нет.       — Нет? — моргнул Се Лянь.       — Ага. И никогда не было.       Принц на миг застыл.       — Ты настолько спокоен за безопасность Дома Блаженства?       — Гэгэ, ты не обращал внимания на двери в Доме Блаженства?       Поразмыслив, Се Лянь ответил:       — Нет, не обращал. Неужели в них заключается какая-то особенность?       — Именно. — Хуа Чэн указал на вход, ведущий в пристройку. — Если кто-то, кроме хозяина, без разрешения последнего, вознамерится вывести кого-то отсюда или унести что-либо, ему не принадлежащее, пусть даже самую мелкую вещицу, он не сможет открыть дверь и окажется в ловушке.       После недолгой паузы принц вновь спросил:       — Но что если, к примеру, Сань Лан, ты украдёшь у меня драгоценный артефакт и принесёшь в свой Дом Блаженства? Смогу ли я забрать отсюда эту вещь, будучи её первоначальным хозяином?       Хуа Чэн приподнял бровь:       — Разумеется, нет. То, что попало ко мне в руки, стало моим. Однако, гэгэ, не стоит возводить на меня напраслину, я никогда не стану красть твои артефакты.       Се Лянь мягко кашлянул:       — Конечно, я прекрасно это знаю, поэтому ведь и сказал «к примеру». К тому же… у меня и драгоценных артефактов нет, чтобы кто-то захотел их украсть…       Хуа Чэн, в меру пошутив и посмеявшись, продолжил:       — Поэтому унести что-то отсюда и при этом остаться незамеченным — невозможно. Разумеется, и охранники тогда не нужны.       Се Лянь первым делом подумал, что похититель духа покинул комнату как-то иначе, не через двери. Но оглядевшись по сторонам, обнаружил, что и крыша, и пол, и стены находятся в совершенно целостном состоянии, никаких следов разрушения. Невольно появилась ещё более невероятная догадка. Неужели злоумышленник вовсе не сбежал, а до сих пор находится здесь, прямо в этом зале? И хотя в помещении совершенно негде было спрятаться, во всём мире имелось немало самых разных способов сделаться невидимым чужому глазу.       И тут Хуа Чэн с улыбкой произнёс, при том весьма уверенно:       — Гэгэ, нет нужды беспокоиться. У меня есть способ отыскать похитителя.       Се Лянь развернулся к нему, задумался на пару мгновений, а потом его вдруг осенило. Им оставалось спокойно ждать.       Спустя некоторое время вдали послышался всё приближающийся разноголосый гул, огромная толпа всевозможной нечисти нахлынула тёмной волной, разлившейся вокруг пристройки с криками:       — Наш высокочтимый градоначальник, какие будут указания?!       В этой толпе насчитывалась по меньшей мере тысяча демонов, и если бы Дом Блаженства вместе с окружающей территорией не оказался достаточно просторным, они бы точно сюда не поместились. Их привёл всё тот же подручный Хуа Чэна в маске, который обратился к нему:       — Градоначальник, все те, кто появлялся сегодня на улицах города, должны быть здесь. Мы заперли город, никому отсюда не сбежать.       Се Лянь, услышав уже знакомый голос молодого мужчины, не смог не задержать на нём взгляд.       Толпа зашумела:       — Градоначальник, вы поймали того, кто устроил поджог?       — Я слышал, ещё и что-то украдено! Наверное, жизнь опостылела, захотел снова помереть!       — Каков наглец! Устроил пожар, да ещё и ограбил! Решил над головой бога Тайсуя землю копнуть? Градоначальник, и вы отпустите наглеца?!       Циньюй стояла чуть поодаль от Хуа Чэна и Се Ляня, скрестив руки на груди, и её янтарные глаза медленно, изучающе обводили толпу. Демоны, согнанные к Дому Блаженства, гудели, перешёптывались, возмущались, но она не слушала их слов. Она принюхивалась.       Запах дыма был повсюду — едкий, пропитавший одежду и волосы, — но под ним, глубоко, почти незаметно, тянулась тонкая нить иного аромата. Не запах гари, не запах страха. Запах матери. Той, что совсем недавно прижимала к груди глиняный сосуд. Той, что слышала плач нерождённого дитя и не могла остаться в стороне.       Бай Циньюй чуть склонила голову к плечу, и кончики её ушей — спрятанных сейчас под иллюзией, но всё равно чутких — дрогнули. Да. Она знала этот запах.       — Может, я смогу помочь, — произнесла лисица.       Се Лянь переглянулся с Хуа Чэном. Тот кивнул — коротко, почти незаметно, — и Бай Циньюй продолжила. Она обвела взглядом толпу, задержавшись на самых нервных, самых бледных, и её губы тронула лёгкая, понимающая усмешка.       — Это же дух нерождённого ребёнка, — сказала Бай Циньюй. — Тот, кто устроил этот поджог, — женщина. Любая мать, слыша зов своего дитя, пойдёт в самое пекло. Даже в логово дракона — лишь бы забрать своё дитя. Ей не нужно быть великим заклинателем или искусным вором. Достаточно отчаяния. И любви.       Толпа затихла. Демоны переглядывались, кто-то неуверенно переминался с ноги на ногу. Следом послышался бесстрастный голос Хуа Чэна:       — Тот, кто выкрал дух нерождённого, сейчас назовёт себя сам. Не тратьте моё время.       Потрясённые демоны загомонили:       — Он среди нас?       — Я-то думал, какой-то чужак…       — Кто это? Скорее выходи!       Спустя время волна потрясения понемногу улеглась, но никто так и не вышел из толпы. Бай Циньюй, не сводившая глаз с одного-единственного лица в толпе — женского, бледного, с поджатыми губами и затравленным, но решительным взглядом, — едва заметно усмехнулась. Лисица знала, но не стала указывать пальцем, давала время признаться самой.       Спустя время волна потрясения понемногу улеглась, но никто так и не вышел из толпы. Хуа Чэн произнёс:       — Очень хорошо. А ты и впрямь смельчак. Мужчины налево, женщины направо. Построиться рядами.       Демонам приказ показался странным, но никто не посмел и в мыслях ослушаться Хуа Чэна, поэтому все немедля повиновались — быстро разделились на две большие группы. Слева грубо пыхтящей толпой сгрудились демоны-мужчины, а справа — женщины, почти каждая из которых зазывала очаровательной кокетливостью. Однако, завидев Бай Циньюй, что стояла по правую руку от градоначальника, многие из них напряглись. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользил по рядам, и девушки из Павильона невольно вытягивались в струнку. Кое-кто опускал глаза, кто-то нервно поправлял причёску. Они знали: от хозяйки не спрятаться. Её чутьё не проведёшь ни пудрой, ни притворством.       Хуа Чэн и Се Лянь переглянулись и направились прямо к женской половине, бегло оглядывая по десять девушек за раз, подобно любованию цветами на скаку. Циньюй же шла неспешно, несколько ищя виновницу, а сколько отмеряя срок до признания и вот, пройдя немного вдоль ряда демонесс, она вдруг остановилась возле одной из них. На женщине красовалось длинное платье, лицо она умастила толстым слоем пудры, поэтому выглядела пугающе белой, практически до неузнаваемости.       — Лань Чан…       Женщина застыла, будто сама увидела привидение. Се Лянь тут же подошёл ближе. И всё же столь броский макияж показался принцу знакомым. Он обратился к ней:       — Госпожа Лань Чан?       И действительно, перед принцем стояла та самая демонесса, что в прошлый раз прицепилась к нему на улице, закатила перебранку с мясником-вепрем, а потом посмеялась над «бессилием» и растрезвонила об этом на весь Призрачный город. Лань Чан.       Когда первоначальное изумление отступило, женщина упёрла руки в боки и горделиво вскинула голову:       — Чего? Ты же сам сказал, что у тебя не стоит! Я тебя не оговаривала! Или что, решил отомстить и нажаловался градоначальнику, чтобы он меня проучил?       Она бросила умоляющий, почти отчаянный взгляд на Бай Циньюй, безмолвно взывая к ней, ища защиты. Мол, госпожа, вы же не бросаете в обиду своих девушек павильона, даже если те в чём-то повинны.       Все демонессы и оборотницы вокруг немного нервничали, но, услышав тираду Лань Чан, всё-таки тихонько захихикали. Хуа Чэн тоже подошёл к ним, и хотя неясно, что выражало его лицо, Лань Чан всё же его устрашилась и больше не осмелилась вставать в позу и грубить.       Се Лянь мягко обратился к ней:       — Подобные шутки вы, госпожа, вправе шутить сколько вздумается, я вовсе не протестую. Однако… дух нерождённого навредил немалому количеству людей, он очень кровожаден, нельзя так просто выпускать его на волю. Поэтому всё-таки попрошу вас выдать его.       Даже сквозь толстый слой пудры легко угадывалось, что лицо Лань Чан сделалось ещё бледнее. Она принялась отступать, но вокруг столпились другие демонессы, и женщина не сделала пары шагов, как оказалась схвачена сразу несколькими руками, которые отрезали ей путь к бегству. Единственное, что ей оставалось, это закричать:       — Я не знаю, о чём ты говоришь! Какой ещё дух?       — Прошу, отдайте его, — повторил Се Лянь.       — Да что отдать? — взвилась Лань Чан. — У меня ничего нет! Говоришь, я украла что-то из покоев градоначальника? Но всем известно, что у градоначальника ничего украсть невозможно, ведь вынести не получится.       Толпа подтвердила: «Да, верно, это все знают», даже мясник-вепрь кричал вместе со всеми.       — Ведь пожар в Доме Блаженства случился совсем недавно, — добавила Лань Чан, — а я всё это время стояла на улице и никуда не отлучалась. А если бы я что-то украла, то наверняка не успела бы спрятать, верно? — С такими словами она развела руки в стороны, показывая всем, что её ладони пусты. И даже приподняла юбку, чтобы доказать, что под ней ничего не спрятано.       И тут вперёд шагнула Бай Циньюй. Её голос прозвучал ровно, но в нём была та особая, спокойная сталь, что не терпела возражений и вместе с тем странным образом успокаивала:       — Лань Чан.       Та замерла — шумная, бойкая, привыкшая парировать любые обвинения, она вдруг осеклась под взглядом хозяйки. Вокруг притихли.       — Этот дух опасен, — продолжила Циньюй, и в её голосе, поверх холода, прорезалась та самая, редкая, почти материнская забота, которую она раньше никогда не проявляла на людях. — Он очень опасен для тебя. Без должной подготовки он просто-напросто тебя сожрёт. Ты понимаешь это?       Лань Чан вздрогнула. Её подбородок, только что горделиво вздёрнутый, дрогнул.       — Госпожа… — выдохнула демоница, и в этом выдохе было всё: страх, надежда, отчаянная мольба о пощаде, стыд за то, что её раскрыли, и та самая, особая мольба, с какой провинившийся ребёнок смотрит на единственного взрослого, который, как он верит, не даст его в обиду.       — Они ничего тебе не сделают, — произнесла Циньюй, и её взгляд на мгновение метнулся к Хуа Чэну, а затем к Се Ляню, словно заключая безмолвный договор. — Как и твоему ребёнку. Вы под моей защитой. Так что прошу тебя, Лань Чан. Отдай его.       Повисла звенящая тишина. А потом Лань Чан медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, опустила руки и прижала их к животу. Ткань платья под её ладонями дрогнула, пошла волнами — и сквозь неё, сквозь плоть, сквозь саму суть женского тела проступило свечение. Тусклое, колышущееся. Живое. Се Лянь замер. Хуа Чэн чуть приподнял бровь. А Лань Чан, уже не скрывая слёз, что потекли по её напудренным щекам, прошептала сломленно:       — Я просто услышала, как он плачет. Мой мальчик. Он звал меня. Я не могла не пойти. Я не могла…       Циньюй молча подошла ближе и опустила ладонь поверх её рук, всё ещё прижатых к животу. В этом жесте не было ни угрозы, ни осуждения — только странное, почти сестринское понимание:       — Мы найдём способ, — тихо сказала она.       Внезапно Лань Чан громко взвизгнула и схватилась за живот. Он раздулся, будто его чем-то распирало изнутри: изначально плоский, он вдруг увеличился до состояния огромного мяча, и казалось, подол её платья вот-вот треснет по швам, сквозь которые начал сочиться чёрный дымок. Демонессы отпустили Лань Чан и попятились, а сама женщина, изо всех сил прижимая руки к животу, закричала со смесью страха и удивления в голосе:       — Не шуми!       Всё-таки дух нерождённого не усидел в её животе.       — Гэгэ, отойди назад, — спокойно произнёс Хуа Чэн.       — Всё в порядке! — ответил принц, но было видно: он напряжён и готов в любой момент броситься на помощь.       Лицо Лань Чан исказилось болью, она повалилась на колени и завопила:       — Послушай маму! Послушай маму, ну же! Будь умницей, будь умницей, хорошо?! Хватит капризничать!!!       Се Лянь обратился к ней:       — Госпожа Лань Чан, для начала советую вам его выпустить.       Но та замотала головой, будто в приступе безумия:       — Нет! Нет, нет! Я обязательно оставлю его в своей утробе и буду как следует взращивать, он больше не сбежит и не навредит никому! Градоначальник, умоляю вас, не забирайте моего сына. Я искала его несколько сотен лет! Не забирайте моего сына! Не отдавайте его этой шайке чиновников с Небес!!!       По всей видимости, в Призрачном Городе все демоны давно знали, что Се Лянь — служащий Небесных Чертогов. Лань Чан взвизгнула и принялась кататься по земле, крепче обхватив живот, который, казалось, больше не принадлежит ей и живёт собственной жизнью: то уменьшается, то раздувается, то мечется во все стороны, источая всё больше густого чёрного дыма. Наверняка зловредный дух нерождённого, вернувшись в чрево матери и посидев там некоторое время, восстановил силы и теперь вновь принялся безобразничать.       Циньюй действовала быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Её руки взметнулись, пальцы сложились в сложную печать, и в тот же миг воздух вокруг неё похолодел. Лёгкий, серебристый морозец пробежал по каменным плитам, оставляя за собой тончайшие ледяные узоры. Она опустилась на одно колено рядом с корчившейся на полу Лань Чан и прижала ладонь к её раздутому животу. От её пальцев исходило мягкое, голубоватое сияние — не грубая сила, а тихое, успокаивающее дыхание зимы, что убаюкивает даже самую дикую бурю.       Дух затих. Сначала замер, потом вздрогнул в последний раз, толкнувшись изнутри, и наконец успокоился, словно признав эту прохладную, но не враждебную силу. Чёрный дым перестал сочиться из-под подола. Живот Лань Чан медленно опал, возвращаясь к прежним размерам. Женщина, всё ещё всхлипывая, замерла, прижав ладони поверх руки Циньюй.       — Т-ш-ш, — произнесла та, и в её голосе, обычно таком холодном, прозвучали странные, почти материнские нотки. — Всё хорошо.       Бай Циньюй гладила Лань Чан по плечу — медленно, успокаивающе, — и в этом жесте, простом и почти невесомом, было что-то от той, прежней Лин Фэй, что когда-то так же гладила по голове своего Лисёныша. Демонессы вокруг затихли. Даже Хуа Чэн не двигался, наблюдая за ней с тем особым, непроницаемым выражением лица, за которым, однако, угадывалось что-то очень тёплое.       А потом взгляд Циньюй упал на талию Лань Чан. Пояс. На первый взгляд — совершенно обычный, неброский, выцветший от времени и частых стирок. Но Циньюй почувствовала раньше, чем увидела. От него исходила тонкая, едва уловимая эманация — та самая, небесная, которую она научилась распознавать за столетия. Циньюй скривилась, но тут же в её глазах мелькнуло что-то иное. Идея.       — Принц, — произнесла Бай Циньюй, не повышая голоса. — Взгляни на этот пояс.       На первый взгляд пояс совсем ничем не выделялся, но Се Лянь пригляделся, и его глаза расширились.       — …Как он мог оказаться на тебе? — изумлённо проговорил он.       Се Ляню всё же удалось разглядеть, что пояс принадлежал Небесным Чертогам. Многие вещи, которые встречались лишь на Небесах, являлись магическими артефактами искусной работы и при необходимости проявляли удивительную способность защиты владельца в момент опасности. К тому же, пускай вышивка на поясе заметно поистёрлась, Се Лянь был твёрдо уверен, что перед ним «золотой пояс», который могли носить лишь небожители. И судя по рангу, пояс принадлежал кому-то из чиновников Верхних Небес.       В Небесных Чертогах преподнесение в дар золотого пояса считалось довольно популярным и элегантным жестом, а также несло на себе особый смысл. Если мужчина-небожитель дарил кому-то свой пояс, вещь сама по себе содержала некую чувственную составляющую, а уж об особом смысле подобного подарка можно было легко догадаться. Поэтому такой пояс, разумеется, нельзя дарить кому попало, а также совсем не просто потерять.       Се Лянь произнёс:       — Госпожа, неужели это ребёнок…       Но тут принц опомнился и вовремя придержал язык, ведь даже в логове нечистой силы задавать женщине подобные личные вопросы на виду у всех явно нехорошо.       Лань Чан же немедля бросила:       — Нет!       Се Лянь подумал: «Я ведь ещё ничего не спросил, зачем же сразу кричать «нет»?»       Принц задал другой вопрос:       — Значит, эти восемьсот лет ты жила на свете, полагаясь на этот пояс?       Услышав его слова, демонессы кругом разинули рты от удивления:       — Мамочки… Лань Чан, ты настолько старая?!       — Но ты же говорила, что тебе всего триста!       — Да нет же, она говорила, что ей двести! Солгала про свой возраст!!!       Дух нерождённого обладал мощью, накопленной за восемь столетий, а значит, его мать была примерно такого же возраста. Но ведь сама Лань Чан не могла похвастаться столь же сильной Ци. И раз ей, будучи обычным демоном, удалось прожить на свете так много лет, наверняка именно золотой пояс, наделённый магической силой, оказал ей в этом немалую помощь. Ну а если отец ребёнка — один из небожителей, то зверский характер духа вполне объясним.       Циньюй, всё ещё сидевшая на корточках рядом с Лань Чан, подняла глаза на принца. В её взгляде читался холодный, расчётливый интерес, смешанный с той особой, лисьей хитринкой, что не предвещала ничего хорошего тому небожителю, чей пояс опрометчиво оказался на талии демонессы.       — Восемьсот лет, — произнесла она задумчиво. — И небесный отец, который, судя по всему, даже не знает о существовании сына. Какая трогательная история. — Бай Циньюй перевела взгляд на пояс, и на её губах расцвела ледяная усмешка, от которой у любого, кто её знал, кровь стыла в жилах.       Лань Чан, всё ещё бледная и дрожащая, поднялась с каменных плит, опираясь на руку своей госпожи. Циньюй поддержала её — крепко, но бережно. Отряхнув с плеч демонессы невидимую пыль, лисица поймала взгляд Се Ляня — долгий, вопрошающий, устремлённый на неё с немым удивлением, — и произнесла негромко, но так, чтобы он услышал:       — Чтобы ты теперь ни задумал, я должна знать.       Се Лянь кивнул. Он видел, как Циньюй — Лин Фэй — смотрела на эту женщину. Так смотрят на тех, кто находится под твоей защитой. И он понял: Лань Чан — одна из её девушек. И её судьба для неё небезразлична.       А вокруг уже галдела толпа:       — Лань Чан, Лань Чан, а кто отец твоего ребёнка???       — Вот ведь! Убил, да не закопал! Зачал, да не воспитал!       — Так всё-таки, кто же это? Может, стоит заявиться к нему на порог и потребовать воздаяния?       Лань Чан, всё ещё прижимавшая ладони к животу, медленно подняла глаза на Се Ляня. В её взгляде, полном слёз и ярости, промелькнуло что-то странное — горькая, почти безумная усмешка.       — …Кто же ещё?! — прошипела она сквозь зубы, и её взгляд упёрся в принца.       Она не назвала имени, но Се Лянь понял и без слов. Циньюй вскинула бровь.       Се Лянь глубоко вздохнул и заговорил, тщательно подбирая слова и стараясь, чтобы его голос звучал как можно более успокаивающе:       — Ты поднимешься со мной в Чертоги Верхних Небес, хорошо?       Лань Чан немедля возразила:       — Нет!       Этот отчаянный вскрик прорезал гул толпы, и в нём было столько ужаса перед небесным судом, что даже самые болтливые демоны притихли. Но раньше, чем кто-либо успел что-то добавить, вперёд шагнула Циньюй.       — Если ты хочешь забрать Лань Чан в Чертоги, — произнесла она, — я пойду с тобой.       Хуа Чэн чуть приподнял бровь. Се Лянь вздрогнул и уставился на неё. Оба заметили перемену. Не ту, внешнюю — Ледяная Госпожа по-прежнему стояла перед ними, прямая, как клинок, в чёрных одеждах, с хищными чертами и сталью в глазах. Но что-то в её тоне, в этом внезапном, почти жадном блеске, промелькнувшем на дне её зрачков, заставило обоих напрячься. Это была не Лин Фэй, что смеялась с ними в храме. Это была Бай Циньюй — расчётливая, дальновидная, всегда играющая свою игру.       «Чертоги Верхних Небес, — пронеслось у Циньюй в голове, пока она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на принца. — Если там соберут всех чиновников ради такого скандала, значит, церемония пройдёт во дворце Шэньу. В том самом, куда так трудно попасть. В том, где, возможно, хранится что-то важное. И я получу туда доступ. Легально. Как сопровождающая. Как защитница пострадавшей. Грех не воспользоваться».       — Моя девушка, — продолжила Бай Циньюй уже вкрадчивее, и её взгляд скользнул от Се Ляня к Лань Чан и обратно, — пострадала от рук небесного чиновника. Я, как её госпожа, имею полное право присутствовать при разбирательстве и проследить, чтобы всё прошло… справедливо.       Последнее слово Бай Циньюй произнесла с лёгкой, едва уловимой заминкой — словно пробовала его на вкус и находила забавным. Но этого было достаточно. Хуа Чэн чуть заметно усмехнулся уголками губ — он-то знал эту интонацию. Знал, что за ней кроется какой-то план.       Разумеется, возражения самой Лань Чан ничего не значили. Принц с серьёзным видом заговорил, обращаясь теперь прямо к демонессе:       — Это крайне озлобленный дух. Неизвестно, сколько крови он пролил. Теперь же выяснилось слишком много обстоятельств, ты больше не сможешь скрывать случившееся. Непременно нужно подняться на Верхние Небеса, уведомить их обо всём и провести очную ставку. Если небожитель окажется честным, или же между вами произошло недопонимание, вначале он признает тебя и ребёнка, а затем решит, как поступить с ним; если же выяснится, что ты пострадала по вине того небожителя, или же он совершил какую-то более серьёзную ошибку, тем более следует воззвать к справедливости. Как бы то ни было, этот дух — твой сын. И его сын тоже. И если отец не вмешается в это дело, как тут вмешиваться кому-то постороннему?       Демонам его речи показались довольно разумными. Кроме того, если Лань Чан поднимется в Чертоги Верхних Небес со скандалом, от одного предвкушения слухов побегут волнующие мурашки. Будто боясь, что скандал выйдет недостаточно крупным, и желая разжечь его как можно больше, все принялись уговаривать:       — Верно, Лань Чан! Чего тебе бояться! Призови его к ответу!       — А если посмеет не признать вину, так мы спалим его храмы!       Се Лянь обратился к Хуа Чэну:       — Мне нужно будет вернуться в Чертоги Верхних Небес, чтобы незамедлительно доложить об инциденте.       Лань Чан, хоть и протестовала, уже прекрасно поняла, что не сможет воспротивиться. Ненадолго застыв, она вдруг бросилась на колени перед Хуа Чэном, отвешивая поклоны и восклицая:       — Градоначальник, премного благодарна вам за доброту и приют!       Се Лянь так и остолбенел, а женщина продолжила:       — Лань Чан устроила пожар в Доме Блаженства, но решилась на это лишь от безысходности. Я нарушила законы Призрачного Города и так виновата перед вами! Надеюсь, вы не будете держать на меня зла.       И в этот миг Циньюй сделала шаг, чтобы оказаться между коленопреклонённой демонессой и остальными. Она не повышала голоса. Но каждое её слово падало в тишину, как камень в стоячую воду:       — То что Лань Чан нарушила законы Призрачного Города, это правда. Но сделала она это не со зла и не ради выгоды. А ради своего ребёнка. Любая мать на её месте сделала бы то же самое. И я не позволю наказывать её за это.       Она перевела взгляд на Хуа Чэна, и в этом взгляде, поверх ледяной брони Бай Циньюй, мелькнула тень Лин Фэй.       — Если нужен кто-то, кто понесёт ответственность за пожар, — добавила она тише, — взыщи её с меня.       По толпе демонов пронёсся изумлённый гул. Зашептались, зашушукались, закачали головами. Мясник-вепрь, у которого от удивления отвисла челюсть, пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь:       — Вот это да… Сама Ледяная Госпожа… вот так, перед градоначальником…       — За простую демонессу? — подхватила стоявшая рядом костлявая старуха-оборотень, и в её дребезжащем голосе звучало недоверие пополам с восхищением. — Да кто ж так вступается? Да ещё перед самим Градоначальником?       Демонессы из Павильона, что стояли в толпе, переглядывались, и в их глазах читалось сложное чувство — смесь гордости, облегчения и чего-то ещё, почти забытого. Защищённости. Лань Чан, всё ещё стоявшая на коленях, подняла на свою госпожу полные слёз глаза, и её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать — но не смогла. Только беззвучно всхлипнула.       Хуа Чэн долго смотрел на Циньюй. Потом едва заметно качнул головой — то ли осуждающе, то ли одобрительно.       — Кто сказал, что её будут наказывать? — произнёс он, и его голос прозвучал почти лениво. — Встань, хватит кланяться. Мы только что выяснили, что из моего дома ничего не украдено. А пожар… — он небрежно повёл плечом, — так, мелкие хлопоты. Уже потушили.       Лань Чан подняла на него заплаканные глаза, не веря своим ушам. Хуа Чэн, впрочем, сохраняя спокойное выражение лица, уже обратился к Се Ляню.       — Гэгэ, жаль, что ты уходишь так спешно. Когда спустишься в следующий раз, я окажу тебе достойный приём.       Се Лянь кивнул в ответ, и его лицо озарилось мягкой, благодарной улыбкой. Затем Хуа Чэн повернулся к Циньюй. Та стояла, скрестив руки на груди, и в её позе не было и тени той тёплой, домашней расслабленности, что окружала её в храме. Перед ним снова была Бай Циньюй — Ледяная Госпожа, с холодным, отточенным профилем и сталью во взгляде. Но он-то знал. Знал и видел — и две шпильки в её тёмных волосах, и то, как она держалась чуть ближе к Лань Чан, чем требовала простая вежливость.       — Госпожа Бай, — произнёс он, и в его голосе, лишённом привычной ленивой усмешки, зазвучало непривычное, почти официальное достоинство, — благодарю за помощь в этом деле. Твоё присутствие здесь было… своевременным.       Циньюй чуть склонила голову — ровно настолько, насколько позволял её статус.       Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Затем Хуа Чэн коротко кивнул и отступил, растворяясь в тенях Дома Блаженства. А Се Лянь забрал Лань Чан и вместе с Циньюй отправился прямо в Небесные Чертоги. Впереди их ждал долгое разбирательсво, большой скандал и ещё большее воздаяние — то ли по закону, то ли по совести.