Звонок тьмы

Вторжение в светлую память Костлявый палец коснулся виска Димы не как нож, а как щупальце — холодное и вязкое, проникающее сквозь кость прямо в мягкую ткань воспоминаний. Влад на пляже, смех, тёплый песок под босыми ногами — образ дрогнул, будто его окунули в чёрную смолу. Солнечный луч в волосах любимого человека заколебался, исказился, превратившись в стекающую струйку расплавленного золота, которая обожгла кожу Диме в реальности. «Нет», — выдавил он сквозь стиснутые зубы, но это был не отказ, а молитва. Рядом раздался хриплый вздох Артёма. Телекинетик, обезумев от собственного бессилия, рванулся вперёдов. Цепь звякнула, и металлический ошейник с хрустом прорвал кожу на шее, брызнув тёплой кровью на камень. Этот всплеск настоящей, физической агонии, казалось, опьянил стражей. Главный нечесть обернулся на звук, и его внимание ослабло на долю секунды. В эту щель и метнулось видение Димы — уже не защита, а атака. Он не стал заслонять свой светлый сон. Он развернул его, показав ту самую ночь после пляжа, их первую ночь в загородном домике, где Влад снял с него мокрую футболку смеющимся жестом, а поцелуй на вкус был как морская соль и что-то безмерно родное. Он выплеснул наружу не образ, а ощущение — жар голой кожи под ладонями, прерывистое дыхание в темноте, полное, всепоглощающее доверие. Существо вскрикнуло — звук, похожий на шипение раскалённого железа в воде. Его братья зашевелились, сбитые с толку. Этот «нектар» был для них слишком чистым, слишком жгучим. Он обжигал. Но пока главный отвлекался, взгляд другого стража, тот самый, что изучал Марьяну, наконец воплотил своё любопытство в действие. Он скользнул в её нишу, и его длинные пальцы, холодные и сухие, как пергамент, легли на её обнажённое бедро, прямо над рубцом от старого ожога, который всегда болезненно звенел под её психическим прикосновением. Марьяна замерла, её глаза, полие слёз и ужаса, встретились с глазами Димы. В них читалась не только боль, но и вопрос, и тлеющая искра ярости.Разрыв Шрама Прикосновение было точным, как игла архивариуса, вонзающаяся в старый шов. Холод пальцев нечести просочился сквозь кожу Марьяны прямо в нервные окончания рубца. И зазвучало. Не болью. Памятью. В её сознании вспыхнул ливень из осколков: детский крик, запах палёной плоти, пламя, лижущее потолок спальни, и она, шестилетняя, зажатая между горящей балкой и стеной. А потом — отец. Его голые руки, обхватившие раскалённое дерево, его рёв, смешанный с её плачем, рывок, свобода, и этот страшный, сладковатый запах его обугленных ладоней. Страж не просто касался. Он пробовал эту память, втягивал её, как нектар из глубины цветка. Его пустые глазницы сверкнули тусклым удовлетворением. Он нашел источник её силы — и её самую уязвимую точку. «Не смей, — прошипела Марьяна, и её голос, всегда такой твёрдый, дрогнул. — Это не твоё». Но существо уже тянуло нить дальше, глубже. За болью отца последовало другое воспоминание, связанное с этим же шрамом. Первая медицинская проверка в Приюте. Холодный гель на бедре, сканер, и бормотание врача: «Психо-соматический резонанс. Шрам реагирует на эмоциональный всплеск…» Внезапно, её собственное подавленное любопытство, тот самый тёмный интерес, который она испытывала к мучителям, вырвалось наружу, смешалось с насильственным вниманием стража. В её разуме, искажённом этим контактом, мелькнул образ: а если… если позволить? Если направить эту боль, эту ярость, не на сопротивление, а на… приглашение? Прощупать саму суть их голода? Она повернула голову к Диме. Слезы высохли. Во взгляде горела теперь не просьба о помощи, а опасное, согласное понимание. Её рука, стиснутая до сих пор, медленно разжалась. Кончики её пальцев дрогнули, и она, превозмогая отвращение, позволила своему психическому щупальцу — тонкому, как паутинка, — дрогнув, коснуться костлявой руки на своём бедре. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы ощутить.