Heꞌs coming to the cottage

На прикроватных часах было начало седьмого. Шейн проснулся оттого, что ему не хватало кислорода. Несмотря на свежий воздух, поступающий из распахнутого окна, рёбра сдавило, а грудную клетку охватывал жар. Но не тяжёлое тело, прижавшееся сзади и опутавшее всеми конечностями, было причиной тому, что он задыхался. Оно ощущалось правильно и по-родному, и Шейн ни за какие коврижки не променял бы его на возможность сделать глубокий вдох. Он задыхался от любви. Илья спал, уткнувшись носом ему в затылок. Его правая рука обнимала сверху поперёк груди, а левая покоилась под туловищем Шейна. Между ног ощущалось чужое крепкое бедро — словно заявляя права на свою территорию даже во сне. Илья одновременно был везде — Шейн чувствовал его каждой клеточкой — и парадоксально его было бесконечно мало. Тело сладко ныло. Недавние поцелуи расцветали на шее и ключицах всполохами ярких засосов. Обычно они не позволяли себе оставлять друг на друге следы, но на этот раз волноваться было не о чем. Они находились в отдалённом месте, и свидетелями отметин могли стать лишь обитающие на озере утки да казарки. Мысль о том, что впереди у них целых две недели уединения и счастья, возносила на небеса и заставляла усомниться в реальности происходящего. Однако это состояние не было новым — Шейн чувствовал себя так со дня легендарного матча, в финале которого Скотт Хантер совершил свой грандиозный каминг-аут. И если бы его спросили, Шейн не смог бы ответить, что поразило больше — поступок капитана New York Admirals или последующий звонок Ильи. Он успел несколько раз умереть и воскреснуть, когда тот сказал, что приедет в коттедж. Да-да, в тот самый, про который Шейн сказал «инвестиция», а на самом деле купил его специально для их нечастых, но таких желанных встреч. И вот сейчас наконец-то двухэтажный особняк ожил, дождавшись своего единственного гостя. Они начали целоваться ещё с порога — как и всегда — не успев толком даже поздороваться. Ещё бы — столько времени не виделись. Один вид Ильи вызывал в теле Шейна необратимые метаморфозы, а его жаркие, голодные губы и вовсе превращали в желеобразную массу, не способную ни на что, кроме алчущих стонов и ответных ласк. Как и всегда, Илья подхватил его под бёдра. Шейн никогда не признается в том, как несмотря на деланное недовольство его на самом деле от этого мазало. Он был мускулистым и сильным, но на руках у Ильи неизменно чувствовал себя пушинкой. Затем их одежда полетела на пол — ему не дали аккуратно уложить её, — и он едва успел указать направление в новую спальню, где только закончил ремонт. Там было всё для комфортного и безопасного уединения — шторы блэкаут, мягкий свет от софитов, тёплый пол, а главное — огромная кровать, на которой Шейн специально не спал один, дожидаясь Илью. Разумеется, он был не против секса на столе или даже у входной двери, что неоднократно происходило; но в этот раз у них в распоряжении оказались целые каникулы. Хотелось наслаждаться друг другом в спокойной обстановке — не как случайные любовники, а как настоящая пара. Любящая пара. И да, Шейн понял. Конечно, не весь монолог на чужом языке, но главное выхватить смог. Он не рассказывал Илье, что с момента их знакомства начал заниматься русским, включая аудио уроки во время пробежек и периодически заглядывая в разговорник. На фразу «я тебя люблю» знаний хватило. И чудом хватило выдержки, чтобы не выдохнуть в ответ: «Я тебя тоже, господи, ты даже не представляешь как». Всё же Илья не планировал признаний в тот день, и притвориться о своём неведении казалось Шейну проявлением уважения к личным границам. Уже потом, с трудом успокоив колотящееся сердце, он осознал, что Илья не открыл ему Америку. Не отдавая отчёта, боясь даже мечтать об этом, Шейн тем не менее интуитивно понимал, что его чувства взаимны. Он не знал, когда в душе его возлюбленного зародился ответный огонь. Просто в какой-то момент тот стал смотреть на него по-другому. Внимательно и испытующе взгляд Ильи буравил его всегда; но однажды в нём появились робкие, едва заметные искорки нежности. Увидев их впервые, Шейн убедил себя, что ему показалось, но затем это повторилось снова, и снова, и снова. Окончательно Шейн всё понял в тот день, когда Илья попросил его остаться на ночь в своём пентхаусе. Они тогда тоже спали в обнимку — не так тесно, как сейчас, — но Илья прижимался сзади, и его дыхание щекотно приподнимало волоски на затылке. Шейн знал, что во время сна человек не способен притворяться. Можно сколько угодно прятать свои настоящие чувства за хоккейным шлемом в течение дня, но ночью все маски слетают. Никто не заставлял Илью обнимать его после неоднократных оргазмов, когда оба сполна получили своё. И тем не менее он это делал. А потом он готовил им тунца и угощал Шейна имбирным элем. Выспрашивал, нравятся ли ему девушки и рассказывал, словно оправдываясь, о своей подружке, уверяя, что между ними «ничего серьёзного». Шейн кивал и делал вид, что ему всё равно, на деле сгорая от ревности. А после, задыхаясь от одновременного оргазма, они впервые назвали друг друга по имени, и Шейну так перевернуло внутренности, что он трусливо сбежал, чем, разумеется, не гордится. Но то, как расстроился Илья, как не сумел скрыть за привычной иронией горечь от его ухода, дало понять: Шейн не один такой. Их двое. Осознание поселилось внутри подобно тлеющему огоньку, то согревая, то обжигая душу невозможностью найти выход чувствам. Да, они любят друг друга, но что с того? Что им светит, кроме редких встреч украдкой, сопряжённых с огромным риском? Риском потерять всё, чем оба жили и дышали — хоккей, болельщиков, мировую славу, многомиллионные контракты и, что гораздо дороже, — признание и уважение близких. В текущих реалиях осведомлённость о взаимности была не менее болезненна, чем радостна. Но сейчас, после нашумевшего поступка Скотта, в душе Шейна появились крохотные ростки надежды на иной исход. На жизнь, в которой не будет места страху разоблачения, потому что, воодушевившись примером коллеги и ревущими от восторга трибунами, они бы сами рассказали миру о том, кем являются друг для друга. Потому что Илья уже сделал шаг, приехав к нему в коттедж. Потому что после смерти отца он не хочет возвращаться в гомофобную Россию. Потому что нет ни единой грёбаной причины, которая может помешать им попробовать. Быть вместе. Любить друг друга. Заботиться. Аккуратно двигаясь в тесной хватке, Шейн перевернулся на другой бок, лицом к Илье. Рука ещё немного болела после травмы, но он мог позволить себе полежать на ней хотя бы несколько минут, чтобы полюбоваться спящим возлюбленным. Тот был прекрасен. На лице блуждала лёгкая улыбка, словно Илья видел какой-то приятный сон. Могучая грудь с каждым вдохом приподнимала золотой крестик, который Илья никогда не снимал. Было что-то завораживающее в том, чтобы смотреть, как мерно двигается он вверх-вниз. Кроме украшения на Илье ничего не было, как и на самом Шейне, и это было очень правильно. Такое тело — Шейн точно знал — прятать нельзя. Только не от него. Прикроватная подсветка, с успехом замещая лунный свет, позволяла разглядеть изгибы бицепсов, словно выточенных талантливым скульптором. Всё, что ниже, было скрыто от взгляда, но Шейн слишком хорошо знал эту картинку. Она отпечаталась у него на обратной стороне век ещё в 2008 году, когда они впервые вместе оказались в душе. Идеальное, словно отфотошопленное тело Ильи поразило его — на тот момент семнадцатилетнего мальчишку, — а наглая ухмылка ещё сильнее подлила масла в огонь. Это потом Шейн понял, что вызывающее поведение Ильи все эти годы было ничем иным, как «дёрганьем за косички». Не имея возможности иначе выразить свой интерес, Илья показывал его как мог. Грубые фразочки, озорные подмигивания, совместное селфи на глазах у полного зала, отряхивание мокрых волос на одежду Шейна — всё было только про нереализованные чувства. Илья никогда не испытывал к нему ненависти, а старался сблизиться всеми доступными средствами. Шейн усмехнулся: ну какой же ребёнок. Порой Илья поражал его детскими выходками, а иногда наоборот казался слишком взрослым для своих лет — наверное, в силу пережитого в семье. Но сейчас его лицо было расслабленным, даже умиротворённым. Шейн смотрел на него, не моргая. Илья был разным каждую секунду, и упускать драгоценные моменты казалось просто кощунственным. Словно почувствовав на себе взгляд, тот зашевелился и открыл глаза. Шейн тут же прикрыл веки, чтобы в шутку притвориться спящим, но выдал себя счастливой улыбкой. — Который час? Почему ты не спишь? — спросил Илья, и от хриплого голоса вкупе с русским акцентом по телу Шейна снова поползли мурашки. — Охраняю твой сон. — Холландер, ты грёбаный романтик, — сказал Илья, зевая, но подозрительно напоминал при этом довольного кота. Очень большого и тёплого. — Голодный? — спросил Шейн, желая в шутку повторить их диалог. По его задумке Илья должен был уточнить: «О чём ты?», и он бы ответил: «О еде» — и пошёл готовить им завтрак, ведь холодильник ломился от продуктов, а желание поухаживать за своим дорогим гостем пульсировало на кончиках пальцев. Но произошло другое. Илья перевернулся, навис над Шейном и сказал: — Очень. Крестик мазнул по ключице, а в бедро упёрся крепкий стояк. Шейн усмехнулся: — О боже, я хотел накормить тебя, животное. От вида растрёпанных кудряшек вокруг заспанного лица собственный член начал заинтересованно подрагивать. — Я на особой диете. Употребляю только чистый белок. — Его нет. Вчера ты вытрахал из меня всё до последней капли. Это было правдой. Первый оргазм случился от рук вскоре после того, как Илья бросил у порога дорожную сумку. Затем он долго и размеренно трахал Шейна, вдавливая в ортопедический матрас огромной кровати. А потом они пошли в душ, где по очереди взяли друг у друга в рот. Поэтому у Шейна были все основания для подобных заявлений. Как жаль, что Илье было на это плевать. — Чушь, — ответил он и глубоко поцеловал. Почувствовав, как во рту хозяйничает уверенный язык, Шейн подумал, что, возможно, ему придётся взять назад свои слова. Когда Илья перешёл на шею и ключицы, Шейн уже вовсе ни о чём не думал. Кровь закипела в жилах, устремляясь — ну конечно — к органу, который поднимался, словно по команде, забыв вчерашние утехи. Илья приближался к нему дорожкой из головокружительных поцелуев груди и живота. Шейн предвкушал, насколько это будет хорошо — так же, как в их первую встречу и одновременно в тысячу раз лучше. Язык Ильи был очень близко к подрагивающей головке, и Шейн уже почти чувствовал его фантомное прикосновение. Но когда между языком и возбудившейся плотью оставались жалкие миллиметры, его партнёр остановился. Шейн подумал, что Илья хочет, чтобы его умоляли (и он был готов), или просто решил поиздеваться, как он любил это делать, над беззащитным в своём возбуждении Шейном. Однако произошло другое. Подув на головку и проведя рукой по мошонке, отчего Шейн крупно вздрогнул, Илья сказал: — Перевернись. — Зачем? — не понял Шейн. Илья обожал делать ему минет, и то, что он остановился в последнюю секунду, настораживало. — Давай, не спорь. — Ты уверен?.. — Более чем. Шейн подумал, что, должно быть, Илья был слишком возбуждён для того, чтобы доставлять удовольствие только ему, и захотел войти. В целом его устраивал такой расклад — сложно было представить секс с Ильёй, который бы ему не понравился, но… Матерь божья. Что он собрался делать?! Илья не входил, не растягивал пальцами, нет. Он поцеловал копчик и перешёл на левую ягодицу. Краска залила лицо удушливой волной. Хорошей новостью было лишь то, что Илья не мог этого видеть. Как минимум потому что Шейн был повёрнут спиной, как максимум — ему немного закрывала обзор пятая точка — а именно, теперь уже правая ягодица. Эти поцелуи были дразнящими, многообещающими… и даже немного пугающими. Что-то подсказывало, что Илья не остановится на булках, но у Шейна ещё была возможность спастись. Или нет. — Илья… Что ты задумал? — Нетрудно догадаться. — Не нужно, давай мы лучше… — Не нужно? — Он раздвинул ягодицы и, сука, широко лизнул от шва до копчика. Тело прошила дрожь. Протяжный стон, разлившийся в воздухе, показался Шейну чужим. — Что ты сказал? Я не расслышал, прости, — сказал Илья и повторил манёвр. — А-ах, — вырвалось из груди Шейна. — Блядский боже, прекрати, Розанов. — Ты такой милый, когда стесняешься. — Заткни-и-ись. — Окей. Илья замолчал, как и просили, но не закрыл рот — что делало существенную разницу — а продолжил своё бессовестное занятие. Шейн сгорал от стыда, он тонул в нём, он просто олицетворял собой стыд — вероятно, не зря его собственное имя было созвучно с shame. Это было ужасно — ужасно возбуждающе, волнующе и горячо. Они никогда не делали этого раньше. Почему они никогда не делали этого раньше?! Язык Ильи впивался в его потайное местечко жгучими поцелуями, каждый из которых посылал по телу разряды тока в тысячу ампер. Он энергично лизал, просовывал кончик внутрь, а потом вероломно менял ритм и едва скользил по складкам. Шейн разрывался между стеснением, которое так и не прошло за годы редких встреч, и нестерпимым удовольствием, которое доставлял умелый язык. Но потом Илья приподнял его, поставив на четвереньки, и обхватил пальцами член. Возбуждение накатило новой волной. Шейн застонал, чувствуя, как отступают его загоны, тая под безумными ласками. И он отпустил себя, расслабился, разрешил чувствовать каждый миг удовольствия и дарить его подтверждения в ответ. Илья любил, когда он был громким, и он был. Оргазм подкрался мягко, замаячив глубоко внутри, разрастаясь подобно снежному кому и взрываясь сверхновой. Шейн рухнул на постель, не заботясь об испачканном белье, и вскоре почувствовал на спине тёплые капли, а затем и девяностокилограммовое тело. Ему казалось, что он умер и попал в рай — и он был даже не против. Первым, что он услышал, отдышавшись, было: — Ну вот, а говорил, что не сможешь. Врунишка. Шейн помотал головой: — Господи, блять. Я тебя ненавижу. Илья скривил коронную ухмылочку: — Я тебя тоже.

***

— Чем займемся? — спросил Илья после того, как они умяли полпротивня куриных крыльев с печёным картофелем («Серьёзно, картошка? Наш мистер-я-на-макробиотической-диете приготовил вредную еду?» — «Ой, отвали»). — Да чем угодно. — Шейн подошёл к этажерке и взял блокнот с одной из полочек. — Смотри, я напланировал кучу всего. — Ты что, реально составил список? Какой же ты зануда, Холландер. — Вообще-то я хотел, чтобы было весело, — надулся Шейн. Илья подошёл и чмокнул его в кончик носа. — Прости. С тобой мне будет классно при любом раскладе. — С чего бы? Я же скучный. — А у меня плохой вкус на мужчин. Давай, зачитывай свой список. Шейн не умел на него долго обижаться. — Во-первых, в этом доме есть бильярдная. — Ты хочешь погонять шары? Опять? — Плохо, Илья, очень плохо. За юмор два балла. — Переживу. Что там дальше? — Можно заняться йогой… — Следующий пункт. — А зря, тебе не помешает потянуться. Ладно, тут рядом лес… — Отложим на завтра. — Бассейн с джакузи. — Бассейн для лохов. У тебя же коттедж на берегу озера, верно? — Да, но вода довольно свежая. — Согреемся, — подмигнул Илья. — Погнали. Они взяли лодку на пристани и стали грести в четыре руки, но Шейну показалось, что так она двигается слишком быстро. Виды вокруг были завораживающими, и хотелось замедлиться, насладиться сполна моментами столь редкого отпуска, когда никуда не нужно спешить. Он положил свои вёсла на дно лодки и стал смотреть — но не на канадские луга, а на Илью на их фоне, что было гораздо привлекательней. День стоял солнечный, на редкость тёплый. На Илье была обтягивающая майка с глубоким вырезом, открывающая обзор на всё, что Шейн так обожал. Он любовался тем, как перекатывались бицепсы под золотистой кожей. Бессмертный вампир Эдвард, случись ему увидеть Илью в этот момент, точно бы умер от зависти. Илья вывел лодку на середину озера, отложил вёсла и встал. Та опасно накренилась. — Ой, кажется, мы попали в шторм, — сказал он, раскачивая лодку ещё сильнее. — Ты что делаешь, придурок? Мы сейчас перевернёмся. — О нет! Мы не можем этого допустить, помоги мне! И за каким-то чёртом Шейн поддался на провокацию, встал и оказался мишенью для новой проделки. Илья посмотрел на него, как самка богомола на неудачливого супруга, и столкнул в воду. — Сука! — воскликнул Шейн, отплёвываясь от воды. — Это озеро глубокое! Он, разумеется, прекрасно умел плавать, но Илья не мог этого знать. Разве что догадался. Видимо, он и сам не уступал, потому что: — В чём дело, Холландер? Ты боишься утонуть? — наглец, похоже, откровенно наслаждался его падением. — Цепляйся за мои плечи, я тебя спасу! — крикнул Илья и прыгнул в озеро следом. На самом деле Шейн уже давно утонул. Когда тот вынырнул, он плеснул в засранца водой, желая отомстить. Они бесились, пока глаза не начали слезиться от брызг, а потом подплыли вплотную и прижались друг к другу посиневшими от холода губами. Забравшись обратно в лодку, Шейн не мог не отметить, как красиво у Ильи проступили соски под промокшей майкой, а ещё — с каким обожанием тот на него смотрел. И он подумал о том, как ему повезло, что у него самый лучший в мире парень… «Парень»? Им обязательно нужно поговорить. Дома, согревшись и обсохнув, они устроились перед телевизором с чипсами и напитками. Пообещав себе, что это единственный чит-мил за месяц, Шейн включил спортивный канал. Он собирался забиться под крылышко к Илье и посмотреть какой-нибудь матч, пообсуждать технику игры, возможно, даже посплетничать о знакомых хоккеистах, но едва не пролил на диван имбирный эль, когда услышал: — Думаю, мне пора. Сказать, что Шейн офигел — не сказать ничего. Когда Марлоу бортанул его на льду, это не было так больно, как сейчас. — Почему? — прошептал он сдавленным голосом. — Мне пора снова завалить тебя, — договорил Илья. — Мудак, — выдохнул Шейн, не в силах избавиться от переполняющей нежности в голосе, и запустил в Илью подушкой. — Я знаю, — самодовольно ответил тот. — Именно поэтому я тебе нравлюсь. — Не поэтому. — У тебя тоже ужасный вкус на мужчин. — Пошёл нахер. — Уж лучше вы к нам. Илья притянул его к себе и глубоко поцеловал, а руки зашарили по спине, стягивая футболку. Тело с готовностью отозвалось, но душа просила другого. — Подожди. Я… хочу поговорить с тобой. — Не надо, Холландер. Всё же хорошо. Не начинай. — Нет, ты не понял. Я хочу просто поговорить, не обязательно серьёзно. Хотя о серьёзном тоже стоило бы, но… Я понял, что за годы нашего знакомства мы едва ли сказали друг другу и сотню слов. — Ну ты ещё скажи, что мы никуда не ходим. — Это факт. — Это фак. Илья вновь присосался к его шее. — Розанов, перестань. Ноль реакции. — Илья, не нужно. Снова ничего. Тогда Шейн собрал всю свою волю в кулак и мягко, но настойчиво отстранился. Лицо Ильи выражало крайнюю степень удивления. — Что? Я так часто тебе поддаюсь, что ты забываешь, что я тоже сильный. — Ты поддаёшься мне не потому что слабак. А потому что тебе это нравится. — Да, нравится. Не спорю. — На льду тоже поддаёшься? — Ага, мечтай. — А я тебе да. — Чёрта с два. Илья вздохнул, целомудренно притянул его к себе, смирившись, видимо, что секс не светит, и поцеловал в макушку. — Ну, давай поболтаем. Немного помолчав, Шейн решился. — Я должен кое в чём тебе признаться. — Не нужно, Шейн. Я знаю, — прошептал он на ухо. — Нет, ты не знаешь. Смотри, что у меня есть. Выпутавшись из объятий, он подошёл к полке. — Только не говори, что ещё один список. — В некотором роде да, — улыбнулся Шейн и протянул ему томик в мягкой обложке. — Англо-русский раз… О нет, — застонал Илья. — Боюсь, что да. — И давно он у тебя? — Достаточно давно. Если бы у словосочетания «пять стадий» была хуманизация, это определённо был бы Илья. Бегущей строкой у него на лице отразились отрицание, гнев, торги, депрессия и принятие. Он посмотрел на Шейна взглядом, в который наверняка пытался вложить разочарование родителя, чей сын не оправдал надежд. Но он был не очень хорошим актёром — а может, Шейн просто успел изучить все оттенки его настроений. За фальшью возмущения он увидел, как в глазах Ильи загорелся совсем другой огонёк. В этом было не вожделение — не оно в первую очередь — а теплота, забота и надежда. Да, надежда. — Слушай, Илья. Ты можешь согласиться или нет, но я скажу, потому что больше не собираюсь молчать. Я кое-что понял, когда мне чуть не проломили башку. По сути, жизнь висит на волоске. Сегодня она есть, а завтра может уже не быть. Мне кажется, глупо тратить её на сомнения и недомолвки, когда можно просто… быть счастливыми? Илья покачал головой: — Не будет просто. — Я знаю. Но давай разберёмся с этим? Я готов, я… хочу. Я больше не смогу без тебя. Не после того, что здесь было. — Я тоже, — прошептал Илья и сильно прижал его к себе. В этот момент Шейн понял, что никогда не сможет отказаться от Ильи. Что готов отдать всю свою славу, деньги и связи за роскошь обнимать его так каждый день, каждую ночь спать вместе. За мерное дрожание светлых ресниц. За растрёпанные кудрявые волосы. За ореховые глаза, смотрящие на него, Шейна, с жадностью и обожанием. И перед тем, как избавиться от одежды и слиться со своим партнёром снова, он сказал по-русски: — Я так сильно тебя люблю. И мы точно придумаем, что с этим делать.