Не учи меня молиться

***

Летнее солнце опаляло стены монастыря своими ярко-алыми закатными лучами. Пёстро-зелёную листву колыхал июльский ветер. Близился вечер, за которым неизбежно наступает сумрак.  При жизни Данила был обычным, добрым, но ничем не примечательным мальчишкой. Про таких ещё говорят: «далеко пойдёт», или «время покажет, и он обязательно проявит себя». И ведь действительно, проявил. Однажды утром, гуляя с собакой по полю, он заметил пожар в самом дальнем доме родной деревни. Хатка бедная и косая, стоит на отшибе. Там жила семья священника, большая и многодетная.  Кашин не думал, просто прислушался к сердцу и рванул. Выбил дверь, разбил окно и вытащил детей, всех, до единого. Мать, к сожалению, спасти уже не удалось. Она кричала где-то на полу, моля о помощи, но дыма было так много, что наш герой и сам не сумел найти выход, упал на землю, а вслед за ним и конструкция крыши этой косой, старой хаты.  …Даня погиб на месте, уйдя из жизни не просто деревенским пацаном, а настоящим героем. Священник отпевал его день и ночь, и однажды молитвы эти были услышаны. Отныне рыжевласый мальчишка, девятнадцати лет от роду, стал приближен к лику святых. «Начальство» распорядилось по справедливости и ему дали всё, крылья, веру и новую жизнь. Теперь он ангел. Живой, настоящий. Сын божий и праведник по природе своей. Но кое-что заполучить по щелчку пальцев всё же не удавалось, а именно силу. Он практиковался, концентрировался, читал молитвы и заповеди, но… успеха это не приносило никакого, от слова совсем. Средние и старшие чины разводили руками, давали наставления, сопровождали, наказывали советы. Но долгожданная сила, та самая, что должна течь из ладоней белым светом, что являлась оружием любого идеального солдата небесной армии, её… не было, вообще. Лишь редкие проблески, которые гасли, словно старая лампочка в подъезде. Позорно и со скрежетом.  Так долго продолжаться не могло, это было понятно и очевидно. И, скрепя сердце, наставник принял единственно верное, окончательное решение, а именно отправить мученика на землю, набираться сил и опыта среди обычных людей, на святой земле великой, известной в неких кругах. Короче говоря — в мужской монастырь. Там он принял обет, ходил на молитвы, чтил заповеди и каждую ночь, в тайне от остальных, практиковался у себя в келье. В своей маленькой комнатушке, где было только лишь все необходимое: стол, стул, полка для книг и собственная кровать, полутораспальная. Идеально. Ему повезло, ведь остальные братья, те, что люди, ютились в соседних комнатках монастыря по два, а то и по четыре человека.  Но такие шикарные блага возникли не на пустом месте. Видите ли, дело в том, что наш ангел записался в реставраторы. Он днями и ночами напролет восстанавливал иконы, древние реликвии и святыни, ухаживал за мощами, поддерживал нужную температуру и сухость воздуха, в общем делал все и знал своё дело, мастерски исполняя каждое движение. Сегодня был важный день, ведь приехало небольшое, очень старое кипарисовое распятие. В его основании под слюдой хранятся не мощи, а капля застывшей смолы, по преданию — слеза апостола Петра, пролитая после его отречения. Это не общецерковная святыня, а достояние конкретной монастырской общины, её талисман и символ прощения после падения. И Дане нужно было эту святыню очистить, ведь древо основания поразила проказа в виде плесени, не весть откуда взявшейся, противной кляксы на облике. Он боялся, переживал, руки его дрожали от страха и предвкушения. Поставив непроглядную коробку на стеллаж в мастерской, он долго разглядывал печать. Снять её тоже было задачей непростой, она освящена, защищена и обрамлена водой святой, наговорена молитвами. Прежде, чем такую реликвию достать, нужно было с достоинством и честью отнестись к правилам, усердно молиться и делать должное.  Новоиспечённый ангел долго смотрел на ящик, руки его дрожали, а в горле пересохло. Он не мог, просто не мог решиться начать обряд. Что-то сдерживало его, не давало покоя. Некое чувство незащищённости, опасность, таящаяся за углом. Но каждый раз, каждый чёртов раз, когда мальчишка оборачивался, он видел за спиной лишь кирпичные стены собственной мастерской и едва уловимые пылинки, что мелькают на свету. Вокруг было пусто, ни единой души, но чувства шептали воспалённому мозгу обратное, медленно сводя с ума. Вздохнув тяжкой грудью, реставратор поправил свой хлопковый подрясник коричневого цвета, мягкий и уютный, скрывающий все видимые части тела. Длинный рукав, ткань до пят, прикрытая спина, в лопатках которой скрывались белоснежные, робкие крылья. Ещё совсем слабые, но готовые в любой момент вырваться наружу, стоит лишь захотеть. Летать Даня умел тоже плохо, а если быть точнее, то и не умел вовсе. Ибо максимум его — это в последнюю секунду перед паданием раскрыть эти самые крылья, дабы смягчить удар, на этом, к сожалению, чудеса даров небес пока что заканчивались. Отогнав печальные мысли, это странное наваждение и чувство взгляда в спину, он аккуратно поднял коробку и поплёлся наверх, в свою маленькую обитель, в келью. За окнами царила ночь, луна вышла на волю, освещая лунным светом горизонт, а звёзды оставались её неизменеными спутниками, мелькая множеством ярких точек. Даня любовался этим видом из окна, думая о своём, далёком и отстранённом. Время тянулось, а молитва всё не начиналась ибо… он по прежнему не мог найти в себе сил.  Так прошла неделя, практически семь дней, за которые Бог умудрился создать мир, а он, низший ангел, так и не мог произнести ни слова, ни единого. Слишком ответственно, слишком страшно. Он был чётко уверен: «сделаю что-то не так, и высшие чины меня точно засмеют». Реставратор в очередной раз встал с колен после провала, вот вроде всё выучил, а строки в голове переплелись в какую-то бессвязную белиберду. — М-да уж. Не густо.  Послышалось из дальнего угла, самого тёмного и непроглядного. Ангел встрепенулся, тот час подскакивая на выпрямленных ногах.  Из угла, того самого, из самой его тьмы, показались сначала глаза, затем очертание, а уже после и силуэт. Целостный, настоящий. Это был парень лет двадцати от роду, не больше. Высокий рост, среднее, даже немного худощавое телосложение, что проглядывалось под черной мантией, каштановые волосы и глаза, тёмно-карие, почти что чёрные и смотрели они будто сквозь душу, леденящим, оценивающим холодом, что, в прочем, весьма резонировало с их тёплым, медовым отблеском.   — И долго ты ещё будешь тут мямлить? Мне, знаешь ли, уже невтерпеж. — беззаботно продолжил он, по-хозяйски выходя на середину комнаты.  В голове у Дани мигом щёлкнуло. Это был не человек, нет… это было нечто тёмное, нечистое… это был… — Бес!  — Ого, а ты смышленый! — округлил глаза тот, оглядывая свою мантию и ладони, будто видит их впервые. — По цвету кожи понял, или по рогам, а, признавайся? — молвил он, демонстративно почёсывая пальцем свой красный, такого же цвета как и всё тело, рог.  Его хвост вилял за спиной, вырисовывая незатейливые, вихреватые движения, а сдвоенные копыта, самые настоящие, постукивали по деревянному, старому полу при каждом шаге.  — Да как ты вообще пролез?! — свёл брови младший, готовый дать отпор в любой момент. — Тут же святая земля, намоленная…  Демон окинул парнишку изучающим, внимательным взглядом, а затем его губы тронула недобрая, лукавая ухмылка.  — А это тебя ебать не должно. Я вообще пришёл за этим - указал тот на коробку, что стоит одиноко, во главе стола. — И я её заберу, обязательно. Ещё неделю назад забрал, если бы не один дегенерат с куриными мозгами, которому защиту снять в лом. Вот скажи, че ты мнёшься, а? Прямая обязанность, вроде как. Вскрыть, посмотреть, почистить… Ну неужели так сложно?  — Так вот оно что… — задумчиво протянул Даня, подминая губы. Он проигнорировал колкости и оскорбления. Понимал, что спор тут будет неуместен, жалок и бесполезен. Потерянную душу уже не излечить. Такую уж точно. Ну… наверное точно. Он с демонами дел не имел, не видел их прежде, не прикасался. Просто знал, что они есть и места им нет в обители блаженных. Вот только подумать он даже не мог, что однажды, с подачки судьбы-злодейки, повстречает такой вот экспонат, у которого невесть что на уме. И это, пожалуй, пугало больше всего. — Эта… святыня, мой долг её защитить. По-хорошему не получится. Я не дам её разрушить. — последние слова он договорил уже стойким голосом, смело заглядывая в эти карие, внимательные до реакций глаза. Внутри ангела бушевал страх и паника, но поза его была твёрдой, непоколебимой.  — Тц… как-будто я её ломать собрался. Ты походу реально дебил. Мне она целиком нужна, для коллекции. — дальнейшие слова он произнёс с гордостью, сквозь самодовольство и ликование. — Высший чин поручил, прикинь? Сам в шоке… Но не суть! Я к чему вообще... ты можешь как-нибудь побыстрее расколдовать ящик, я эту хрень заберу и побегу по делам, а тебя не трону. Нет, правда не трону!  — Да плевать я хотел. Что за бред? Не буду я ничего расколдовывать! — насупился Даня, сделав шаг вперёд и выставив руку в предупреждающем жесте. — Не подходи.  — А то что? Ангелок покажет свои пёрышки? Чел, не смеши! Я видел эту твою «силу». Сидишь тут, сопли жуёшь. — Так ты знал… Это ты следил всё это время?! — повысил тон голубоглазый, готовый атаковать с максимально доступной ему сейчас силой. — Тише-тише… — томно прошептал демон, явно довольный собой. Он неумолимо крался, видя, как расширяются зрачки оппонента, от страха, от знания того, что он практически бессилен пред существом более могучим и опытным. — Не кричи. Я тут секрет один хочу шепнуть, но только на ушко, можно? — заискивающе вопрошал он, подойдя практически вплотную.  Даня тут же выпустил поток энергии, что белым лучом отразился от ладони. Но он был такой слабый и короткий, что едва задел краснокожего. Тот поёжился, хватаясь за плечо, а затем с гневом и нечеловечески злостным лицом накинулся на парня в рясе, прижав того к каменной, кирпичной стене, больно ударяя затылком о стык неровного цемента меж каменной кладки. Ткань треснула, освобождая белые, юные крылья, что ещё не способны были летать. Демон видел это, наслаждаясь зрелищем. Он прижал святошу по обе стороны, забаррикадировав проход и лицо его приобрело снисходительный, задумчивый вид.  — Смело. Но глупо… — Руслан видел этот взгляд, напуганный, слышал нервное дыхание, и этот стон, короткий и болезненный, от удара. Демон, растягивая мгновение, плавно наклонился ближе, к самому уху, и прошептал: — Знаешь, я не стану убивать тебя, ты забавный. А знаешь, что ещё забавно? — он ехидно, едва слышно захихикал, смакуя момент, а затем, с предыханием, что опаляет нежную кожу, продолжил. — Они ведь даже не потрудились сказать тебе о самом главном… Ты же понятия не имеешь, откуда берутся силы, я прав? — он отстранился оценивая реакцию. Всё как и задумывалось. Бесценно, гениально! Испуг, стыд, растерянность, всё это смешалось в один пирог из смятения на лице ангела, который искренне не понимает, чему можно верить, а чему нет.  — В смысле… Они же сами…. Да что ты вообще несёшь? — с неверящим тоном отвернулся он, желая по-скорее вырваться из этой крепкой хватки. По-дальше, буквально куда угодно, лишь бы отсюда. Но чужие руки не позволили. Демон не прилагал усилий, нет. Он просто удерживал, своей мощью, удивительно сильным телом телом и своими черными, неправильными для него, Дани, силами. — Сами?! Нет, ты определённо кретин, причем доверчивый. — услышав эту ересь, краснокожий едва сдержался от того, что бы треснуть неудачливого ангелочка. Он тут же высвободил чужие запястья из своих оков и театрально поднял руки, разворачиваясь на выход, коим, в его конкретном случае, был угол. — Я сваливаю, приберись тут к моему приходу, и чтобы через два дня всё было готово, начинай сегодня. Ты понял? — обернулся он, пряча руки словно в карманы, где-то в складках черной мании. — Отвечай.  — Нет. — отрезал ангел, едва удерживаясь на ногах от головокружения после полученной травмы. — Что ты сказал? — вскинул брови вверх от этой наглости демон. Желание уйти тут же испарилось. Он пересёк комнату, вернувшись обратно, наблюдая, как рыжий рухнул на пол, теряя сознание. Руслан наклонился и проговорил внятно. Так, что бы его было слышно. — У тебя нет выбора, понимаешь? Можешь орать, звать на помощь, с бубном поплясать… не знаю короче. Мне похуй. Небесам твоим тоже. Так что делай, что говорю и останешься жив, ты понял?  Ответом послужил неторопливый кивок, и он, Руслан, прыснув от злости понял, что дело плохо. Этот придурок сейчас откинется, вот так просто и по-тупому. Выхода нет, пришлось делать то, что нужно. Он сел на корточки и протянул свою руку к окровавленному затылку, залечивая, делясь небольшим, незримым потоком энергии. Силой, что способна залечить искалеченного. В теории конечно, на практике брюнет о таком и не слышал. Просто попробовал, почему нет? И знаете, что самое смешное. Это, блять, помогло. Голубые глаза распахнулись, все еще несобранные, но уже более ясные. И в этот самый миг, Руслан отдёрнул руку, словно от огня. Достаточно, на сегодня уж точно хватит. Он выкарабкается. Должен, сука, выкарабкаться. А иначе… иначе всё было зря.  — Не скучай, я ещё вернусь! — бросил на прощание демон, юркнув в тёмный угол и скрываясь в небытии.  Оставив ангела, окровавленного, лежать на полу своей маленькой, пустой комнатушки. 

два дня спустя…

Даня встал на колени перед ящиком. Прохладный камень пола остро давил на коленные чашечки, но эта знакомая боль была нужна, как отрезвляющий фактор в море паники. Он привычно перекрестился, и губы его сами собой выдохнули первые, заученные наизусть слова. — Во и́мя Отца́, и Сы́на, и Свята́го Ду́ха. Ами́нь. Голос прозвучал тихо, но ровно… Пока ровно. — Го́споди, Иису́се Христе́, Сы́не Бо́жий, поми́луй мя, гре́шнаго. Первый раз он пролепетал молву шёпотом, а во второй раз уже громче, будто пытаясь заглушить что-то внутри. На третий раз голос дрогнул на слове «гре́шнаго». Он заставил себя продолжить. — Царю́ Небе́сный, Уте́шителю, Ду́ше и́стины... Мысли начали расползаться. Вместо нужных слов в голове всплыло:  «А если он уже здесь? Прямо за спиной? Даня резко обернулся, было пусто. Только тени от лампы, да свеч восковых колышутся на стене, принимая странные, вытянутые формы. Формы высокого худощавого силуэта. Несуществующего, эфемерного, ведь ему показалось. Снова, уже который раз за этот блядский день. Данила сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло, и повернулся обратно к ящику, сжав кулаки. —...От вся́кия скве́рны изба́ви. — выпалил он, торопясь, сбивая ритм. — Го́споди, поми́луй. Го́споди, поми́луй. Го́споди... На третьем «поми́луй» он замолчал. В ушах стоял не его собственный голос, а другой — низкий, с ленивой, ядовитой усмешкой. «И кто же тебя помилует, ангелок?» Он встряхнул головой, будто отгоняя бесящее насекомое. Ну уж нет, надо закончить правильно. Ибо главное — следующая молитва, та самая, которую, если он сможет прочесть от чистого сердца, с истинным смирением, то... то, может, и сила появится. И страх уйдёт… Он глубоко вдохнул, стараясь выровнять дыхание, закрыл глаза, но не помогло. Под веками ангел вновь увидел выдуманные тени в углу. Нет, не тени, а очертания. Острые, красные рога, что торчат обрамлённые тёмными прядями волос, мягкие черты слегка вытянутого, как и у него самого лица, насмешливый изгиб губ, которые, кажется, вот-вот разомкнутся, чтобы произнести очередную колкость.  — Го́споди Бо́же наш, егоже́ си́ла неисповеди́ма... Сила. Самое неуместное слово. Его собственная, отсутствующая сила. И та, другая жгучая, чёрная, которой дышало существо из угла. Он вспомнил, как та сила прижала его к стене. Не больно, но сокрушительно легко. Вспомнил, как каменная кладка кирпича впилась в лопатки, вырывая от испуга крылья, а пальцы… чужие и красные пальцы, сжатые, не оставляющее выбора, внезапно впились черными ногтями в его запястья. —...и сла́ва непостижи́ма... Голос сорвался. Постижима. Всё было ужасающе постижимо. Он постиг запах грозы и пережжённого мерзопакостного металла, смешанный с чем-то запретным. Постиг этот звук… тихое, ровное дыхание у самого уха, от которого по спине бежали ледяные мурашки. —...егоже́ ми́лость безме́рна и человеколю́бие неизрече́нно! Он почти выкрикнул эти слова, пытаясь заткнуть ими нахлынувшие воспоминания. Человеколюбие. Какое человеколюбие может быть в том взгляде? В тех карих, пустых глазах, которые смотрели на него, как на... на интересную диковинку, с которой властно делать что угодно и как угодно. Даня сжал веки сильнее. По вискам прокатились предательские горячие капли. Это была испарина от стыда и осознания, что он тут, на коленях, вспоминает прикосновение нечисти. И тело его, грешное, предательское тело, с какого-то перепугу отозвалось на это воспоминание не отвращением, а слабым, постыдным трепетом. — Сам, Влады́ко, по милосе́рдию Твоему́ при́зри на мя, недосто́йнаго раба́ Твоего́... Недостойного. Да. О, да! Он недостоин даже своей собственной роли. Недостоин прикасаться к святыне. А тот... тот демон... он был... точен. В его движениях не было лишнего жеста, а в его словах пустоты. — ...и сподо́би мя, окая́ннаго, с тре́петом и благогове́нием прикосну́тися святы́не сей... Трепет. Да, он трепетал от низменного страха и от чего-то ещё… от ожидания. Он, сука, ждал. И это было самое постыдное признание, которое он сделал самому себе в тишине собственного сердца. Прошлая неделя пустых ночей и дрожащих рук была серой, выцветшей мукой. А те несколько минут пару дней назад... они были яркими и ужасающими, но — яркими. Ангел был по-настоящему жив, может, впервые после своей геройской смерти. Потому что его наконец-то увидели в истинном облике, пусть и таким взглядом, демоническим и нечистым. — ...е́юже просла́вил еси́ преподо́бнаго апо́стола Твоего́ Петра́, во отрече́нии его́ сле́зно ка́явшагося... Слеза Петра. Отречение. А он что отрёкся? От чего? Он просто ждал, чтобы это повторилось. Ждал, когда тень в углу сгустится, когда воздух наполнится запахом ада, дыма костра и грома. Это и было его отречением от собственного предназначения. — Оты́ми от сердца́ моего́ вся́кую скве́рну, неве́рие и рассе́янность... Скверна. Она уже была в нём. Образ с острыми рогами и насмешливым прищуром. Неверие. Он не верил, что справится. Рассеянность. Его ум был полностью захвачен воспоминанием о сильных, тёплых руках, которые могли бы...  Он резко оборвал себя, открыв глаза. Перед ним был расплывчатый контур ящика. Молитва висела в воздухе неоконченной, разорванной его же грешными мыслями. Он не смог. Не смог даже договорить. И в этот момент полного провала, из самой густой тени в углу, раздался тот самый, теперь уже знакомый голос, полный ледяной усмешки: — Ебать ты немощь! Молитва кончилась. Начиналось что-то другое. И Даня, к своему невероятному, чудовищному стыду, почувствовал не ужас, а облегчение. Потому что ожидание наконец-то кануло в лету. — Заткнись… — парировал он, плавно вставая с колен. Взгляд потуплен в пол от осознания полного провала. Он не смог, так и не смог выполнить то, что был должен. — … И уходи. Пока ничего не готово. Завтра. Я попробую завтра, ладно? — не глядя спросил он, усаживаясь на койку.  Демон долго смотрел на ангела, выискивая в его усталых после физически сложного, трудового дня, действиях, нечто своё, сокрытое. А Даня вымотался, окончательно и бесповоротно. Все эти деревянные брусья, тяжелые лавки для пира, столы… всё это пришлось таскать перед праздником, перемещая их из складского помещения в зал обеденный.  — Не-е… — протянул нечистый в отрицательном жесте, подкрадываясь ближе. — Так не пойдёт…  Ангел с усталой опаской приподнял свои небесно голубые глаза, встречаясь со спокойным и почти безмятежным взглядом напротив.Демон подошёл вплотную, аккуратно положив свои руки с черными, короткими ногтями на плечи юноши. Даня хотел возразить, вскрикнуть, но мир перевернулся прежде, чем из его горла успел издаться хоть какой-то звук.  — …Значит план Б… — скорее уже для себя, под нос пробубнел краснокожий. — Лежи смирно и не дёргайся. — приказным тоном огласил он прежде, чем потянулся к рясе мученика.  — Что ты… о Господи! — наконец раздуплился рыжий, сведя брови вместе и отталкивая от себя напасть. Но неудачно, его руки тут же были перехвачены сильной, хваткой.  — Не ори, он не поможет. — цокнул брюнет, не сводя с него изучающего взгляда. Он, черт возьми, доминировал, наслаждаясь вырисовывающейся картинкой. Воздух вокруг него сгущался, становился тяжёлым и тёплым, пахнущим дымом далёкого пожара, кожей и медью. Короче говоря — адом. От этой энергетики рябило в глазах, а по коже Дани пробежали мелкие мурашки, отчасти от страха, отчасти от инстинктивного отторжения чужой, плотной силы, ломившейся в его освящённое пространство. — Зачем?! — не унимался Даня, тяжело дыша. Его собственное дыхание сбивалось, вырываясь короткими, горячими клубами в прохладный воздух кельи. Он был лёгким, почти невесомым, как ветерок у алтаря, таким чистым и беспомощным перед этой наземной грозой. Желание поправить непослушные рыжие пряди на лбу подкралось незаметно, но руки были скованы чужим давлением. — Работа такая… Собеседник лениво пожал плечами, уводя взгляд в сторону коробки. Движение было обманчиво небрежным. В тот миг, когда взгляд демона отвлёкся, Ангел рванулся вбок, пытаясь выскользнуть из-под нависшего тела. Это был идиотский порыв отчаяния, больше инстинкт, чем план. И он… почти удался. Данила успел сделать полшага, почувствовав под босыми ногами шершавость камня. Но «почти» не считается. Рука Руслана, быстрая, как кнут, метнулась вперёд и ловко обвила запястье ангела с неотвратимой точностью. Прикосновение было обжигающе тёплым, и от него по жилам Дани пробежал разряд, странный и двойной… это по ощущению был леденящий ужас ожога от чего-то запретного, и постыдная искра чего-то живого, материального, чего он в себе давно не чувствовал. — Откроем не святостью, так скверной. Мне, если честно, вообще без разницы. А вот тебе будет больно. В первый раз всегда больно, но я постараюсь не жестить, потому что ты… ну… ты же, пытался снять печать, правильно? — Руслан притянул его чуть ближе, не применяя грубой силы, а просто не позволяя отдалиться. Их энергии столкнулись вплотную. Хаотичное, испуганное сияние Дани было тусклым, как разряженный некий свет. Оно упиралось в густую, бархатистую тьму Руслана, которая, казалось, не отталкивала, а поглощала его свечение, делая его ещё слабее. — Пытался, не выходит… — выдохнул реставратор сквозь давно забытую при ангельской жизни злость в перемешку с сокрушённым признанием. Он перестал вырываться, и его рука обмякла в захвате от понимания собственной бесполезности. — Ну вот и всё. Ничего личного, просто расслабься и не мешай процессу. Ты же у нас послушный, да? — демон приподнял бровь, его уголок рта тронула та же ядовитая усмешка. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне запястья Дани, там, где пульсировала жилка. Жест был нарочито медленным, оценивающим. Он просто исследовал, нагло, но осторожно, и от этого ангела бросало в запретный жар ещё сильнее. — …Ты еблан? — выдавил он сквозь зубы, отворачиваясь, чтобы не видеть этого пронизывающего взгляда. Его свободная рука сжалась в кулак, но ударить он не решался. Боялся не ответной агрессии, а скорее простого, очевидного факта. Факта того, что и этот удар окажется смехотворно слабым. — Ясно, непослушный. Ангел-матершинник… кому скажу - не поверят… Да и хуй с ним! — брюнет фыркнул, сдерживая ехидный смешок, звук этот был на удивление естественным в этой гнетущей атмосфере святости. — Я, кстати, Руслан. Заебись, да? А ты Даня. Про это я уже в курсе. Он, наконец, отпустил его запястье и сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до нуля. Его тень полностью накрыла пернатого и теперь их разделял лишь слой воздуха, который трепетал от смешения их сущностей. Неправильного и кривого.  — Ну всё, прелюдии кончились. — слащаво-бархатно прошептал злодеятель, уже без насмешки. — Погнали грешить. И его руки с чёрными, короткими ногтями вновь поднялись для прямого, наглого в своей сути и задумке действия. Они двинулись к застёжкам рясы, предупреждая неотвратимость падения греховного, а затем ловкие пальцы принялись поочерёдно расстегивать каждую деталь. И ангел стоял, как в копаный, наблюдая за этим… Словно это было не с ним. Будто он тут вообще невольный свидетель, которого сейчас собрались осквернять ради снятия печати с реликвии. Когда ткань рухнула на каменный пол, оставив его стоять в домашней одежде, к ангелу, наконец, вернулся рассудок. Словно его облили холодной водой и надавали лещей по пухлым щёчкам. Он отстранился и едва не выпустил свои крылья. Едва. Даня сумел сдержать этот порыв прежде, чем рухнул на кровать.  — Что, милый, уже не терпится свершить грехопадение? — не удержался от колкости Руслан, тут же запрыгивая верхом. Он сковал рукой запястья бедолаги и поднял их у того над головой. — Мне тоже… — прошептал он где-то рядом, у самого уха, после чего… …после чего сделал это. Его язык, длинный и острый в своём кончике, неумолимо плавно прошелся от основания шеи, цепляя каждую пульсирующую под ним вену, и поднялся вверх, нежно своей влагой окутывая скулу, мочку уха… и наконец… укус. Мокрый, почти осторожный, за эту самую мочку.  Даня, что застыл на месте от такого похабного безрассудства, тут же оклемался, как в последний раз задёргав ногами. Он пытался что есть сил, пинал и хотел укусить, но тщетно. У демона были на него свои, скверные планы.  Тот, не терпя возражений, ловким движением впился своим коленом в бёдра ангела. Больно, резко раздвинув их. — Не вредничай, меня это начинает бесить. — договорив, брюнет шустро стянул с парня нижнее белье на пару с льняными штанами, и отшвырнул их в сторону, куда-то туда, в угол.  — Пожалуйста, давай… давай поговорим? — он завертел головой, истерично усмехаясь с ситуации, словно до сих пор не веря, что весь этот бред происходит с ним. — Я буду молиться, честно!… — Молиться надо было три дня назад, а сейчас… уже поздно.  Ангел вновь дёрнулся, шипя от боли на запястьях, которые так умело скрутили и удерживали.  — Милый, не трать силы. — посоветовал тскуситкль, прежде чем рука его потянулась к собственной мантии, приподнимая её и обнажая идеальную, ярко-алую кожу ноги. — Лучше… почувствуй. Он освободил себя. После чего, в тусклом свете церковных восковых свечей, Даня увидел длинный, толстый, уже полностью готовый, с отчётливыми венками и алой головкой, идеальный, как и все в этом существе… член.  — Всевышний покарает тебя за это. — устало проговорил ангел, прекрасно понимая, к чему всё идёт. Его голос был тусклым, и в нём не осталось ни капли мольбы или надежды на хороший исход. Лишь обречённость звучала своими идеальными нотами без единой фальши. Но самое страшное было то, что в этих адских условиях, неправильных по своей сути, он ощутил тепло и прилив крови, там, внизу. Его собственный орган начал предательски пульсировать, плавно увеличиваясь в размерах от предвкушения перед неизбежным. Руслан это заметил, но по какой-то причине решил не добивать парнишку.  — Вот и проверим. — пожал плечами он.  Демон даже не стал готовить его. Не было поцелуев, ласк, льняного масла и необходимого трепета, лишь низменный порыв и первобытные инстинкты. Рогатый смочил самого себя слюной, быстро и небрежно, перенеся влагу с ладони на длину и головку. На что хватило. А затем его наконечник чётко уперся в тугое, нетронутое никем прежде место.  — Дыши глубже. — приказал тот.  И вошёл.  Хоть боль и была ожидаемой, но ангел даже представить не мог, насколько она может быть резкой и до боли острой. Перед глазами заплясали тёмные, разные искры, суматошно сгущаясь. Даня открыл рот, сдавленно крикнув в порыве истеричной агонии от этого нового, ужасного ощущения. Сдавленно, ибо его губы накрыла грубая, мужская ладонь, перекрывая поток этой невысказанной боли и страха. По красным пальцам в тот миг пронеслись ручьи горячих, ангельских слёз.  — Тише. — прошептал Руслан. — Разбудишь братьев за стеной. Он двигался в одном направлении неумолимо медленно, аккуратно, но настойчиво раздвигая чужую плоть, которая никогда не была предназначена для этого. И чувствовал, как его половой орган сдавливают тугие, рельефные стенки, девственно чистые до сего момента. А боль для ангела смешивалась с ощущением наполненности, с шоком от того, насколько внутри вообще может быть что-то чужое, горячее, скверное, и по сути своей, демонической, нечистое. — Вот так. — хрипло проговорил старший. Он замер, полностью войдя в колечко мышц, пульсирующее и тугое. Придерживал свободной рукой чужие бёдра на весу, что бы смотреть, войти полностью и смотреть на эту красную от ненависти и голоданию к кислороду мордочку. Русланово лицо было напряжено, а на лбу предательски выступила испарина от этого порочного, но до жути приятного процесса. И ведь краснокожему тоже было не по себе от этого давления, только вот к острым ощущением, он по природе своей, грешной, привык. — Чёрт, какой же ты… тесный.  — …Ненавижу. — выдохнул рыжеволосый, не договорив и обессилено роняя голову на подушку. Его слёзы мгновенно впитались в её хлопковую ткань, засохнув на щеках солёными протоками.  — Жаль, а ты мне нравишься. — скинул брови вверх Руслан, делая первый, осторожный толчок. Проверяя реакцию и присматриваясь, не сдохнет ли этот дивный ангел.  Колючая боль, щипая, вновь пронзила всё нутро. Даня дернулся, тяжело дыша и заглядывая в эти карие, почти чёрные из-за отсутствия света глаза. Затем демон сделал ещё одно движение, чуть более уверенно. И ещё. Ангел прикрыл свои небесные глаза, мысленно моля о прощении, о сострадании. Он звал на помощь всех архангелов, средних чинов, низших. Но никто, никто не отозвался и не пришел. Светлокожий, брошенный собратьями, хотел кричать о пощаде, молить о помощи. Но мысли его предательски и неумолимо отводили в сторону, тёмную и нечистую. Скверные потуги сознания заставляли думать о нём. О том парне, что прямо сейчас по хозяйски распоряжался его, Дани, телом. Что сжимал бёдра, что навис сверху, постепенно вдалбливая своего противника в соломенный матрас.  Руслан был честен в своей жестокости, он предупреждал о последствиях. Об этой боли, сверлящей где-то внутри, не только снизу, но и в сердце. Но он, тем не менее не ждал, что ангельская плоть окажется такой... живой. Такое ощущение, будто он вторгается не просто в тело, а в самую сердцевину чужой, хрупкой святости. Каждый его толчок — это разрушение. И созидание чего-то нового, порочного и... дышащего. Даня под ним уже не кричал. Его дыхание стало прерывистым, шумным, и скорее похожим на хриплый плач, но слёзы перестали течь. Они ушли внутрь, растворились в этой новой реальности, где не было ни молитв, ни крыльев, лишь только эта неумолимая, раскачивающая его на кровати бесовщина. Руслан ускорился, найдя наконец свой ритм и направление. А боль для Дани не ушла, но она изменилась, ибо её острые шипы начали плавиться в густой, волнующейся жгучести. Каждый толчок теперь не просто разрывал, а заполнял, и это заполнение будило в его нервных окончаниях странные, пугающие сигналы. Его тело, преданное собственным разумом, начинало реагировать вопреки всему: мышцы живота непроизвольно напрягались, пальцы, беспомощно вцепившиеся в грубую ткань простыни, начали судорожно сжиматься. А где-то глубоко внутри, там, где гнездилась боль, зародилось крошечное, постыдное зерно ощущения от соприкосновения с одной незримой, но ощутимо-приятной точкой. Ангел попытался снова закрыть глаза, отгородиться, но веки предательски вздрогнули и открылись. Он смотрел в потолок, на трещину в штукатурке, и видел в ней метафору на то, что происходило с ним самим. — Видишь? — прохрипел Руслан, его голос, обычно полный насмешки, теперь был сдавленным и напряжённым от собственного удовольствия. Капля пота скатилась с его подбородка и упала на грудь Дани, обжигая кожу, как слеза из другого мира. — Никто... не идёт. Тут только я. Эти слова прозвучали как окончательное, отрезвляющее заклинание, снимающее последние оковы с души. Не с тела, а именно с души. В них была ужасающая правда. Ибо в час его величайшего падения, мольбы и крика о помощи — отозвалась только тьма. И эта тьма была единственной, что держала его сейчас, грела, наполняла и заставляла чувствовать всё сполна. И тогда в Дане сломилась та хрупкая перегородка, что отделяла святое от грешного, боль от наслаждения, а отвращение от желания. Сдавленный звук вырвался из-под ладони Руслана. Но это уже был стон поражения, не боли. Ангельские бедра, до этого беспомощно раскинутые, невольно дрогнули и... приподнялись навстречу. Для обоих это микроскопическое, едва заметное движение было настолько неожиданным, насколько это вообще возможно. Глаза Руслана, чёрные и пустые, на миг вспыхнули чем-то вроде изумлённого триумфа. Он в то же время, осознав суть дела, убрал ладонь с его рта. — …Да-а, вот так. — выдохнул он, и в его голосе появились новые нотки, какого-то почти одержимого восхищения. — Наконец-то... ожил. Даня не ответил, ибо не мог. Его губы были приоткрыты, дыхание рваным и горячим. Он больше не молился, ни мысленно, ни в слух. Просто чувствовал, как ему и было наказано. Чувствовал, как волны от каждого движения нечистого, расходились по всему его телу, смывая остатки стыда и, оставляя после себя только сырую, первобытную реальность плоти. Его собственная предательская эрекция, пульсировала в такт этим толчкам, требуя внимания и тем самым отрицая само понятие невинности. Его невинности, которую безбожно украли, оскверняли и исковеркали. Руслан, увидев эту картину, наклонился ниже. Его дыхание обожгло ухо ангела. — Кончай. — приказал он тихо, но так, что каждую букву было слышно сквозь гул крови в висках. — Кончай со мной, постарайся сделать это, ну же, помоги себе рукой. Это был окончательный и бесповоротный акт осквернения… и акт освобождения. От всего: долга, ожиданий и бессилия перед системой, что так не вовремя и неумолимо отвернулась. И Даня... сдался. Но не Богу, нет… и даже не демону, а ощущению. Той самой силе, которую он всё это время искал в молитвах, не находя отклика. И сила эта пришла не светлым потоком из ладоней, ибо рука его без лишних возражений была послушно направлена грешить. Она пришла тёмным, жгучим вихрем из самого низа живота, сметая всё на своём пути. Его тело выгнулось в немой судороге, не в силах даже издать звук, а по внутренностям прокатилась волна такого интенсивного, ослепляющего чувства, что на миг даже боль растворилась в нём, сгорая в мелькающих темных пятнах перед глазами. Это было падение, самое настоящее, архаичное по сути своей, знакомое многим, но не ему. По крайней мере, до этой роковой минуты. Словно он упал с высокой-высокой башни. И в грехопадении этом был не только ужас, в нём была... лёгкость. Неправильная, но чертовски желанная, от разрядки, долгожданной и сладкой, неоспоримо приятной каплей блаженства. Руслан, едва почувствовав тихие судороги внутри ангела, с глухим рыком добился своего собственного завершения. Резкими, безжалостными толчками изливая семя, горячее и запретное внутрь остатков той святости, что теплилось в этом бедовом мальчишке. Его тепло, чужое и греховное,   мгновенно затопило того изнутри, буквально став физическим доказательством случившегося. И тут наступила давящая тишина, полная запаха кожи и греха. Брюнет тяжело дышал, облокотившись на руки по бокам от рыжей макушки. Даня лежал неподвижно, глядя в ту же трещину на потолке. Но теперь он не видел в ней ничего метафоричного, лишь факт случившегося, что с ней, что с ним. Тем временем старший медленно поднялся, его тело отделилось от ангельского с тихим, влажным и пошлым звуком. Он не смотрел на пострадавшего, быстро и деловито поправляя свою мантию и стирая следы происшедшего, как будто заканчивал очередную, непыльную работу. — Коробку я забираю — сказал он глухо, не оборачиваясь. Его голос вдруг стал удивительно обычным, цинично-отстранённым, без той самой, легкой насмешки. — Ты... сделал, что мог. И боль уйдёт, со временем точно. — Зачем ты это сказал? — ровным тоном выдавил реставратор, прикрывая веки и чувствуя, как семя неумолимо растекается по бёдрам, слегка щипая после травматичного опыта внутренности, пачкая простынь. — Последнее.   — Просто так. — ухмыльнулся одной стороной лица демон, потянувшись за реликвией.  И тут его глаза секундно округлились. Но не от долгожданного изумления перед находкой. Дело в том, что поле защиты заметно ослабело. Но не до конца. Защита не треснула, она осталась висеть мёртвым грузом, не давая свершить задуманное.  — Я ещё вернусь… — ровным тоном пробормотал он, стараясь скрыть своё разочарование. Ибо сегодня, по всей видимости, его ожидает очередная порка, за этот провал, до жути нелепый и подлый. Руслан опустил плечи и отошел, пятясь назад, к углу. — Не скучай. — уже с прежним задором добавил он, в попытке скрыть проблески подступающей грусти. 

***