Остаться в тишине

Ни родную мать, ни Бога

И — в первую очередь —

Не слышу сам себя

Как ни пою

Я не слышу тех, кто не любил меня

Не слышу тех, кого люблю

И ни молитвы, ни проклятия

Не слышу

И с одной стороны

Выглядит как будто долгожданное спокойствие

Но почему реву на весь подъезд

И сползаю по стене

Под молчаливое согласие небес?

— «Молчаливое согласие небес», pyrokinesis

Двенадцать — столько слезинок насчитывает Тарталья перед тем, как вспоминает давнюю-давнюю пугалку матери о том, что если плакать на морозе, заледенеют глаза. Ему уже не страшно, он уже не пытается, как в детстве, в панике вытереть мехом рукавов веки. Просто теперь понимает — на самом деле леденеет сердце. Даже красивые сказки о похищенных ледяными королевами мальчиках были правдивее, чем предупреждения родителей. Он стирает соленые дорожки обмерзшими пальцами, стряхивает снег с рыжих прядей. Мимолетная слабость, которую нельзя видеть даже безмолвным пикам Драконьего хребта. Даже заблудшим, потерянным ученым, редким фатуйским отрядам или осколкам падшей цивилизации. Он должен руководить, должен вести за собой, должен быть верным — не себе, а Царице. Себя предать можно. Это он и делает, поворачиваясь спиной к Ли Юэ, прищурившись смотря на заснеженные вершины. Оставляет позади, выменивая чувства на хрупкий лед под сапогами. И кажется — он мечтал об этом. Он хотел быть дальше. Хотел сбежать, хотел казаться старше в глазах родителей и Предвестников. Оказаться на другом конце мира, чтобы вернуться после с мудрыми глазами и ровной осанкой. Но заработал лишь оскал и глупую, бесполезную, болезненную влюбленность. Понимание, что мечты не всегда сбываются. Что любовь оборачивается осколком ледяного шипа в груди. И поворачивает Аякс его внутри раны своими же руками.

***

Первое свое скитание по Снежной он помнит так же четко, как прикосновение Царицы: морозное, тяжелое. Сны в разрушенных, заметенных снегом избах, кажущиеся седыми от инея кончики волос, багряные подтеки на охотничьем ноже. Помнит долгие часы напряженного вглядывания во тьму метели. Огненные волосы незнакомца, яростное пламя в глазах. Берег, где они сталкиваются впервые — территория Чайльда, и противник это понимает. Смотрит загнанным зверем, но все равно не отступает. В памяти застыли чужие глаза, цвета волчьих ягод, отражавшие похожую пустоту, но такой непривычный, потерянный ныне страх. Накрывший море шторм, разрушительная буря тогда заставила их укрыться в одной пещере, греясь телами друг друга и пытаясь забыть все, что было за стеной из шквалов и снега. Они не спрашивали имена — слишком опасно — зато переплетали обмороженные пальцы, водили ладонью по желанному человеческому телу. После разошлись. Молча. Давая обещание забыть. Тогда Аякс понял: именно в этом состоит человеческая суть — в попытках даже посреди хаоса найти тепло. Нужное. Необходимое до боли в суставах. Однако позволять себе этого нельзя. «Наказание» сделало из него одиночку. Сделало сильнее — возможно. Иногда казалось, что скорее сломало. Но к ужасу своему, к укоряющим взглядам других Предвестников, он все-таки совершает эту ошибку ещё раз. И еще. И еще, когда влюбляется в Бога.

***

Двенадцать — столько капель крови он видит на снегу. Он в новой «командировке» уже много месяцев. Чуть меньше двенадцати, если быть точным. Снова — «наказание». «Ты любишь, Аякс?» — нежно спрашивает Царица из воспоминаний, обдавая ледяным вздохом напряженную суть. От любви нужно отчиститься. Нужно показать, что ты больше не зависишь от прошлого. От людей, которых считал близкими. Убедить их, себя, его, Царицу: он уже совсем другой. Он может закрыть деревянную дверь, улыбнуться младшим, поцеловать уголок сжатых плотно губ и пропасть навсегда. Внезапно он вспоминает, что в Ли Юэ нет снега. И дома теперь у него тоже нет. И что в детстве зима была другой — тоже вспоминает. С пушистыми хлопьями снега, с промокшими от сугробов сапогами, с кусающим щеки морозом, который лишь раззадоривал бежать быстрее, смеяться громче. Праздники, проводимые с царским размахом, гуляния на заледенелой ярмарочной площади, громкие зазывные крики и яркие-яркие гирлянды. Скучал ли Тарталья? Он не знает. Его съедала, пожирала изнутри тоска. По идее: дома, теплоты, заботы. По месту, которое он потерял и больше не вернёт. По воспоминаниям, по тем самым ощущениям из детства. По нежным рукам, наносившим потом колющие удары в лопатки, из-за которых его и сослали сначала в высасывающие тепло горные хребты, а после — в цветущую чайную долину, подальше от морозов Снежной или праздности столицы Ли Юэ. Разве это не глупость — скучать по выдуманному собой же понятию, по иллюзии семьи и безопасности? По придуманной, ненастоящей любви? Может. Но боль от осознания, что он не соберется с братьями на колядки, не будет ждать потепления ради запаха приготовленных матерью блинов, казалась почти физической. Сжимала горло и легкие, приковывала к ним невыносимый груз. Он — другой. Больше не подходит тому месту. Убив, прикоснувшись к оружию, повзрослев, он потерял возможность вернуться. Поэтому пришлось покинуть их всех. И вот приходит двенадцатый месяц — а Аякс не знает, в какой угол уткнуться. И желанной метели здесь нет, лишь промозглый ветер с бухты, да стоящие без листьев чайные деревья. Противный морской бриз пробирает сердце сильнее, чем холод от вековых сталактитов Драконьего хребта. Потому что среди льдов казалось, что он ближе к дому. Ближе к прошлому. Сейчас — все незнакомое, другое, не то. Странный воздух, пропитанный влажностью и травами будто не дает дышать. Оседает на коже неприятно-приторным запахом. Ему трудно даже просто находиться здесь. Улыбаться людям пусто, натягивая на лицо подобие доброжелательности, смотреть на чужие пейзажи, собирать редкие цветы, так непохожие на привычные глазу глазурные лилии. Все одновременно так напоминает Ли Юэ — и делает столицу еще более далекой. Его чувства — еще более скрытыми. Это кажется несправедливым и одновременно честным. Будто возмездие за то, что он не мог контролировать. Будто режущая боль вместо легких иголок люб... ..ви? Само слово кажется ненастоящим, выдуманным. Ускользающий сквозь пальцы туман над озером — ни больше, ни меньше. Во всяком случае сейчас, когда белое марево полотном застилает вершины гор, застревает в вечнозеленых деревьях и поломанных корягах. Раньше... раньше любовь была ощутима. Она крылась в мягких прикосновениях, в парных палочках для еды, которыми Аякс орудовал с неловкостью. В прогулках у воды и внимательных, цепляющихся за любую мелочь глазах — золотистых, медовых, сладких, как патока. Казалось, он нашел опору. Нашел снова что-то, к чему в языке Ли Юэ употребляется только слово «возвращаться». Только... место, где он искренне хотел стать кем-то новым. Мягким, чутким. Растечься доверчиво по чужим объятиям и хоть раз в жизни забыть. Только забывается же в этот момент предназначение. Забываются злополучные обязанности и приказы. Любовь — страшное оружие, напоминающее зелье, стирающее границы и стены, так кропотливо выстроенные на верности чему-то — не себе, может, какой-то цели, или... Именно поэтому Аякс был обязан ее побороть. Именно поэтому он обязан найти что-то другое, за пределами дома и чувств, что можно было бы сделать собой. Сделать опорой и суметь выстоять без тех ненужных человеческих проявлений, вроде привязанности. Внутри ли? В долге ли он сможет найти поддержку и цель? В ненависти ли к миру, желающему задушить и прижать, раздавить и отбить желание вдыхать полный соли и горечи воздух? Он был сильным. Он твердо говорил, твердо смотрел — не в чужие глаза, нет, только не в них — и твердой походкой уходил. Стараясь не показывать, как содрогается внутри от потребности тепла, от потребности обернуться и броситься сквозь мгновенно отстроенную завесу бури. Возвратиться. Поцеловать яростно, запуская дрожащие пальцы в длинные шелковистые волосы и раствориться в чужой силе. Ему не дали этого сделать. «Если это твой выбор, Аякс, я его приму». Но это не было его выбором. Никогда не было. Так было... нужно. Так было правильно, так было «как у всех» и «как поступил бы...» Он все равно уходит. Смотрит на небо, лишь думая, что где-то в другом месте он смотрит на эти же звезды. И не возвращается. Пряча окровавленные, дергающиеся от напряжения руки за спину, врет себе, что это к лучшему. Что другая жизнь будет лучше. Будет ли? Будет ли жизнь другой? Станет ли сам Аякс другим? Не навечно ли он застрял в воспоминаниях и ощущениях прошедшего? Но возвратиться — нельзя. Повернуться — тоже. Любить — тем более.

***

Двенадцать — столько слез он дает себе пролить. Двенадцать — столько лет он ещё будет скитаться.