Прицел во тьме

Ю Джунхек остался в Шанхае. Внеплановый отпуск — так он обозначил это для своих людей в Корее. Дела в Сеуле шли своим чередом, структура работала как отлаженный механизм, а если и возникали мелкие проблемы, их решали без его участия. Он не беспокоился. Его люди были верны, надежны, проверены годами. А если случалось что-то действительно серьезное, младшая сестра всегда могла связаться с ним. Он старался не нагружать ее незаконными делами, держал подальше от грязи, но Ю Миа была умна и сама вызывалась помочь, когда чувствовала, что брату нужна поддержка. Сейчас поддержка была не нужна. Сейчас нужно было другое — понять, осознать, сложить пазл, который никак не хотел собираться. Он снял люкс в «Пенинсуле», где ночные огни отражались в темной воде Хуанпу. Город жил своей жизнью, равнодушный к его внутренней буре. Прошло несколько дней. Хан Суен моталась по городу, встречалась с информаторами, пробивала каналы, о которых знала только она. Джунхек ждал. Она ворвалась в номер без стука — позволение, которое имела только она. В руках была пухлая папка, перетянутая резинкой. На лице — странная смесь торжества и тревоги. — Нашла, — коротко бросила она, плюхаясь в кресло напротив. — Читай. Джунхек лениво покосился на папку. Скорее всего, очередные отчеты, финансовые выкладки, схемы — бумажная волокита, которую он ненавидел. Он не шевельнулся. — Это не отчеты, — Хан Суен закатила глаза. — Это то, что ты просил. О Персефоне. Об Аиде. И о том парне, который тебя так зацепил. Читай, не пожалеешь. Джунхек медленно выпрямился в кресле, взял папку. Хан Суен откинулась на спинку, сложила руки на груди и приготовилась наблюдать. Она знала, что сейчас произойдет. Знала и ждала этой минуты. В папке было три отдельных блока, скрепленных степлером — аккуратно, по-суеновски. Первый блок, самый толстый, открывался фотографией. Юная Персефона смотрела на него с глянцевой бумаги. Фотография была цветной, отличного качества — видимо, из какого-то закрытого архива. Острый, пронзительный взгляд серых глаз, казалось, прожигал насквозь даже через годы. Аристократические черты лица, идеальная кожа, линия скул, достойная скульптора эпохи Возрождения. *Если бы боги существовали, они выглядели бы именно так.* Сказать, что она была прекрасна, значило ничего не сказать. Она была совершенна — той холодной, опасной красотой, которая не прощает слабости. Дальше шла стандартная биография: пол, вес, рост, группа крови, университет, родители. Показуха, ширма, за которой скрывалось настоящее. Джунхек знал цену таким досье. Сам был таким же — официальная биография для чужих глаз, и настоящая жизнь под грифом «секретно». Интересное началось дальше. Персефона была снайпером. Не просто умела стрелять — ее ценили как зеницу ока, как редчайший инструмент, который используют только в исключительных случаях. Внебрачная дочь Зевса — тогдашнего главы Олимпа, греческой мафии, — она росла при дворе, но никогда не была своей. Незаконнорожденная, умная, холодная, рассудительная. Многие из окружения Зевса стремились завоевать её — богатством, властью, угрозами. Но Зевс ждал. Ждал партию «получше», чтобы выгодно продать свою дочь, как дорогую вещь, тому, кто предложит больше. Джунхек знал, что она была снайпером. Об этом не слышал разве что глухой, но Ю джунхек никогда не видел ее в деле. К тому моменту, как он взял под контроль Корею, Персефона уже два десятилетия не занималась своей кровавой работой. Легенды обрастали пылью, превращались в мифы. Но партия «получше» так и не нашлась. Или Зевс просто не успел. Когда Персефоне поручили дело в Китае — какое-то рядовое задание, не стоящее внимания, — она исчезла. Упорхнула, как птица из клетки, и больше никогда не возвращалась в Грецию. А в Греции в то время началась кровавая баня. Один за другим погибали кровные наследники Олимпа. Застрелены. Чисто, профессионально, без свидетелей. Выстрелы с дальних дистанций — работа снайпера экстра-класса. Никто не мог доказать, но все знали. Спустя четыре года выяснилось: Персефона — глава подземного царства, китайской мафии. Жена парня, который захватил власть. Это было красиво. Смело. Это был вызов всему Олимпу, пощечина Зевсу, показавшая миру: никто не сможет ее продать. Она сама выбрала свою цену. Точнее создала ее. Дальше в документах мелькали фотографии — случайные, любительские, явно сделанные свидетелями, которые и не подозревали, кого снимают. Персефона с Аидом в молодости — гуляли по улицам, смеялись, ели мороженое, как самые обычные люди. Это было странно — видеть их такими. Живыми. Настоящими. Одно фото заставило сердце Джунхека пропустить удар. Персефона держала на руках ребенка. Маленького, одетого в светлую куртку. Лица не было видно — ребенок уткнулся носом в ее шею, спрятался, как зверек в нору. Цвет одежды был светлым, по черно-белому снимку невозможно было определить. Только тепло, с которым она его держала, говорило о большем, чем слова. Больше фотографий с ребенком не было. Только Персефона и Аид — молодые, зрелые, на приемах, на прогулках, в машинах. Ничего, что могло бы пролить свет. Второй блок был тоньше. Информация об Аиде. Он вырос в неблагополучной семье, где-то на окраинах Пекина. Начал выбивать долги для мелких ростовщиков, так и попал в поле зрения китайского клана. Повезло — заметили, оценили, взяли под крыло. Информации о том, что случилось внутри клана потом, не было — только сухие строчки о перевороте, о смене власти, о новых именах. Но одна деталь заставила Джунхека перечитать абзац снова. Аид не был китайцем. Он был чистокровным корейцем, хоть и вырос в Китае. Школу не закончил, в университет не поступил — в общем, не ровня образованной Персефоне, окончившей престижный вуз Греции. Прозвище «Аид» приклеилось к нему позже — из-за женитьбы на Персефоне. Сам он никогда так себя не называл. Для своих он был просто Ким, для чужих — босс, для нее — по имени, которое знали только двое. Дальше снова фотографии. Молодые, счастливые, обычные. И снова ребенок. На этот раз — рядом с Аидом. Та же светлая курточка, та же шапочка, скрывающая волосы. Аид сидел на корточках рядом с лужей, а ребенок стоял в ней, явно нарушая все родительские запреты, и довольно улыбался. Лица по-прежнему не разобрать — возраст, ракурс, качество снимка. Мило. Трогательно. Бесполезно. *Если бы он был старше…* Джунхек перевернул страницу и замер. Ресторан. Столик у окна. Рядом с Аидом сидел подросток — лет пятнадцати, может, шестнадцати. Темные волосы, чуть растрепанные, падающие на лоб. Прямой нос, пухлые губы, еще не сошедшая до конца детская округлость щек. Взгляд в сторону, на что-то за кадром. Обычный парень, каких тысячи. Если бы не одно но. *Сомнений не было.* Джунхек смотрел на это лицо, и внутри него что-то рушилось и собиралось заново. Это были те же черты, которые он разглядывал ночами в Сеуле. Та же линия скул, тот же разрез глаз, тот же изгиб бровей. Только моложе. Только не закаленный годами выживания. Последняя фотография в этом блоке добила его окончательно. Цветной снимок Аида в молодости. На аукционе, несколько дней назад, Джунхек видел его мельком, но тогда внимание приковали к себе глаза Персефоны, ее профиль, ее улыбка. На Аида он почти не смотрел. К тому же у того были длинные волосы, собранные в хвост — это меняло восприятие. Здесь, на фотографии, волосы у Аида были коротко подстрижены. Обычная стрижка, открывающая лицо. И это лицо… Это был Ким Докча. Почти. Более острые черты, та же структура, но старше, жестче, с печатью прожитых лет и совершенных убийств. Глаза — другие, темные, почти черные, но форма, линия челюсти, скулы — все совпадало. Призрак был наследником Аида. Нет. Не так. Он был их сыном. Сыном Персефоны и Аида. Кровным, родным, единственным. Третий блок был тоньше двух предыдущих. На первой странице красовалась фотография Ким Докча — та самая, из фальшивого удостоверения, которую Джунхек видел уже сотню раз. Удивительно, но имя оказалось настоящим. Ким Докча. Вес, рост, группа крови — неизвестны, стерты, зачищены профессионально. Детских фотографий, кроме тех, что он уже видел в папке, не было. Ничего, что можно было бы использовать. Только документы при поступлении в вуз. Университет, который он якобы закончил. Специальность — разработчик игр. Экстерном, вместо пяти лет за три. Не на отлично — Джунхек усмехнулся, читая эту строчку. Ему и не нужно было на отлично. Он играл в другую игру, и ставки в ней были выше. Чувство шока смешалось со странным удовлетворением. Пазл сложился. Все кусочки встали на свои места. Ким Докча, Призрак, снайпер, пленник, любовник… существовал. И был тем, кем был с самого начала — наследником одного из самых могущественных кланов в Азии. Джунхек поднял голову, готовый поделиться этой тихой яростью открытия с Хан Суен. Она сидела, опустив голову, и нервно теребила край своего неизменного кардигана. Вся ее обычная самоуверенность, весь цинизм и ехидство куда-то исчезли. Она была бледна, и пальцы ее дрожали. — Суен? — голос Джунхека прозвучал резче, чем он планировал. Она подняла глаза. В них было что-то, чего он никогда раньше не видел. Не страх — страх она умела прятать. Что-то другое. Смирение? Принятие? — Вчера, когда я искала информацию, — начала она ровно, почти без интонаций, — мне позвонили с неизвестного номера. Парень на том конце сказал: «Хватит копаться в пыли. А если раскопала, должна и отдать что-то взамен». Джунхек нахмурился. — И чего ты хочешь? — спросила я у него. Пауза. Хан Суен сглотнула. — «О, ничего такого, твоей головы вполне хватит». И сбросил. Тишина в номере стала абсолютной. Гул кондиционера, шум города за окном — все исчезло. — А потом пришло сообщение, — продолжила она. — Адрес и время. Сегодня. Через два часа. Она смотрела на него, и в ее взгляде читалось все: знание того, что она всего лишь наемный работник, что за ней нет влиятельной семьи, что Джунхек может выкинуть ее в любую минуту, особенно в чужой стране, где его власть не абсолютна. Она работала на него потому, что ему было лень искать информацию самому. Она была удобным инструментом, не более. И сейчас этот инструмент дал сбой. Джунхек смотрел на нее, и в его голове проносились варианты. Бросить? Слиться, оставив Суен разбираться самой? Рационально. Практично. Она знала слишком много, но в то же время — достаточно мало, чтобы не представлять угрозы. А с другой стороны… Он тяжело вздохнул. Хан Суен, наблюдавшая за сменой выражений на его лице, уже все поняла. В ее глазах мелькнуло что-то горькое, обреченное. Она считала его ублюдком. И была права. — Вставай, — сказал Джунхек, поднимаясь с кресла. — Поехали. Она уставилась на него, не веря. — Ты… серьезно? — Я своих людей не бросаю, — ответил он, накидывая пальто. — Даже таких наглых, как ты. Хан Суен моргнула. В ее глазах впервые за последние минуты появилось что-то живое. — Ты ублюдок, — сказала она беззлобно, почти ласково. — Но спасибо. — Благодарить будешь потом, — Джунхек уже двигался к двери. — Если выживем. Адрес давай. Она продиктовала, и они вышли в ночной Шанхай, где в двух часах от них уже ждал неизвестный, решивший, что голова Хан Суен — достойная плата за раскопанные тайны. *Интересно, — подумал Джунхек, садясь в машину. — Это Олимп? Или кто-то другой, кому мы перешли дорогу?* Ответа не было. Был только адрес и время.