Под белыми облаками

До наступления осени оставалось слишком много времени, чтобы начать прощаться всерьез. И катастрофически мало, чтобы продолжать делать вид, будто ничего не меняется. В первые дни после отъезда делегации Гусу Лань Вэй Усяню наивно казалось, что Пристань Лотоса просто с облегчением выдохнула и вернулась к своему истинному естеству. К мерному плеску воды у свай, к гомону младших учеников на причалах, к густым запахам жареной рыбы, прогретого дерева и пряного лотосового супа, к вечным, безапелляционным распоряжениям мадам Юй. Но стоило ему пройти мимо бокового зала, где на деревянных рамах сохли свитки официальных писем, стоило уловить краем глаза очередной реестр с четкими рядами уборных иероглифов и собственное имя, каллиграфически безупречно вписанное рядом с именем Лань Сичэня, как привычный мир снова давал едва заметный крен. Он не рушился драматично, как могло бы быть описано в свитках для будущих потомков, конечно же нет. Он просто с каждым днем становился чуточку менее его собственным. Вэй Усянь все еще спал в своей комнате. Все еще мог выбежать на рассвете к воде, ступая босыми ступнями на прохладные с ночи доски берегового настила, бессовестно стащить с кухни обжигающе-горячую лепешку, довести Цзян Чэна до белого каления одной вовремя вставленной издевкой и спрятаться от гнева мадам Юй там, где его все равно неизбежно находили за время горения одной палочки благовоний. До свадьбы оставался почти год. До его переезда в Облачные Глубины — несколько месяцев. Он упрямо повторял себе это, словно в утешение. — Месяцы, — вслух провозгласил Вэй Усянь, бесцеремонно заглядывая через плечо брата в очередной развернутый список. — Целых несколько! А вы уже скрупулезно подсчитываете, сколько ритуальных поясов и нижних одеяний мне понадобится. Можно подумать, я завтра на рассвете исчезаю за туманами и больше никогда в жизни не найду дорогу к собственным штанам. Цзян Чэн, не отрывая взгляда от бумаги, мрачно процедил: — Если бы дело касалось исключительно твоих штанов, мы бы все спали гораздо спокойнее. Вэй Усянь театрально вздохнул, прижав ладонь к груди, и возвестил в пустоту зала: — Небеса, вы слышали? Наследник Цзян только что при свидетелях признал, что думает о моих штанах. Какое падение нравов! От брошенной в голову тяжелой кисти с тушью пришлось уворачиваться с профессиональной ловкостью. В такие минуты все казалось почти нормальным. Почти. Эта обыденность держалась на их привычных шутках, как старая, прогнившая лодка на истончившихся швартовых тросах. Стоило дернуть чуть сильнее, и сквозь щели начинала сочиться вода. Политика не желала отступать ни на шаг. Клан Жао, получив короткий, но резкий и однозначный ответ Юньмэна, благоразумно сделал вид, что намек понят, однако торговые лодки на южных рубежах пропускал подчеркнуто, издевательски медленно. Следом южные купцы вдруг принялись задавать вопросы о безопасности маршрутов пугающе одинаковыми, заученными фразами. Два малых пограничных клана внезапно прислали запросы с просьбой «подтвердить безопасность западных вод», используя формулировки, до тошноты похожие на первое письмо Жао. А в одном из посланий, прибывших прямиком из Ланьлина, Цзинь Гуаншань с изящным ехидством выражал надежду, что «частные обстоятельства столь поспешного брачного союза не нанесут урона общественной и торговой безопасности». Вэй Усянь перечитал эту ядовитую строку трижды. Затем невозмутимо поднял глаза на старших: — Можно я сожгу это письмо? Прямо сейчас. Мадам Юй даже не удостоила его взглядом. — Нет. — А если совершенно случайно? От неосторожного обращения с духовным огнем? — В таком случае я совершенно случайно сломаю тебе обе руки, — отрезала она. — Аргумент принят, — покладисто согласился Вэй Ин. Цзян Чэн раздраженно вырвал пергамент из его пальцев. — Они проверяют нас на прочность. Нащупывают, насколько далеко можно зайти. — Можно вежливо ответить, что далеко ходить по нашим водам опасно для здоровья. Берега скользкие, можно и утонуть, — предложил Вэй Усянь. — Вэй Усянь. — Что? Идеальная дипломатическая формулировка! Цзян Чэн лишь презрительно скривился. За последние дни брат стал еще резче, словно натянутая до предела струна. Это была уже не та горячая, порывистая, привычная злость. В ней появилась сухая, колкая острота — так ведет себя человек, который ежесекундно удерживает внутри себя нечто, чему категорически нельзя позволить вырваться наружу. Цзян Чэн стал чаще задерживаться у воды в полном одиночестве. Лично, с маниакальным упорством проверял дозорные вехи. И вспыхивал глухим раздражением каждый раз, когда в клановых письмах имя Лань Сичэня стояло слишком близко к имени Вэй Усяня. И Вэй Усянь, на свою беду, слишком отчетливо все это видел. Видел и совершенно не представлял, что с этим делать. Потому что рядом с его собственной тайной раной, той, что имела форму ослепительно-белых рукавов, низкого голоса и прохладных пальцев, однажды дрогнувших у его лица, боль Цзян Чэна казалась пугающе знакомой. Они оба теперь виртуозно, сутками напролет молчали о братьях Лань. И с пугающей поспешностью начинали говорить о чем угодно другом, стоило разговору коснуться Гусу.

***

Хрупкое равновесие не продержалось и нескольких полных лун, когда у восточной границы перевернулась тяжелая торговая баржа. Официально — напоролась на речной топляк в густом предрассветном тумане. В действительности же Цзян Чэн, прибывший на место с ночным патрулем, в глухом бешенстве вытащил со дна кусок гниющего дерева со знакомой, искусно вырезанной обманной вязью. Лишь чудом обошлось без жертв, но злобная ци успела отравить заводь, убив рыбу на несколько ли вокруг и до полусмерти напугав местных рыбаков. Ланьлин Цзинь отреагировали с неестественной скоростью. Их очередное, полное напускным сочувствием письмо, в котором Цзинь Гуаншань елейным тоном предлагал направить своих адептов для «облегчения непомерного бремени Юньмэна», мадам Юй сожгла лично, даже не дочитав до конца. Пепел еще долго тлел на каменном полу главного зала. Враг не собирался отступать. Кто-то продолжал методично, раз за разом бить в уязвимые места старых водных вех, хладнокровно прощупывая оборону Пристани Лотоса. Привычные юньмэнские печати, созданные для прямого, силового подавления нечисти, попросту не справлялись с гибридной дрянью, которая виртуозно уходила под воду. Требовались сложные, многоуровневые защитные контуры, которые Лань Сичэнь, при поддержке брата и старейшин, обещал разработать в закрытых архивах Гусу. Но пересылать готовые секретные образцы с обычными орденскими гонцами по дорогам, кишащим чужими соглядатаями, было равносильно добровольной капитуляции. Их перехватили бы, изучили и нашли противоядие раньше, чем посланник успел бы пересечь границу Юньмэна. Двум орденам требовался абсолютно безопасный, не вызывающий ни малейших политических подозрений канал связи. Что же могло выглядеть более естественно, обыденно и безобидно, чем визит вежливости юных воспитанников Гусу с дарами и гостинцами к будущему супругу своего главы? Предлог был идеальным. Белые одежды вновь скользнули по темному дереву юньмэнских мостков, не спровоцировав никаких лишних пересудов в порту. Младшие адепты Гусу Лань снова прибыли в Пристань задолго до полудня. Их было всего четверо — двое сопровождающих старших заклинателей и двое младших, доставивших длинный тубус с документами. По правилам дипломатического этикета их встретили на главном причале. Встретили достаточно шумно и суетливо, чтобы праведным гостям из Облачных Глубин наверняка потом потребовалась внеплановая медитация для восстановления душевного равновесия. Лань Сычжуй первым изящно сошел с лодки на деревянный настил. Он склонился перед Цзян Чэном в таком безупречном поклоне, что наследник Цзян при всем желании не отыскал повода для ехидной придирки, что само по себе граничило с чудом. — Молодой господин Цзян, — мягко произнес Сычжуй. — Орден Гусу Лань передает ответные документы и новые образцы очищающих печатей для сверки. Цзян Чэн коротко кивнул: — Благодарю. Орден Юньмэн Цзян принимает послание ордена Гусу Лань. За спиной благонравного Сычжуя Лань Цзинъи уже вовсю вертел головой, всем своим видом напоминая человека, который искренне обещал вести себя прилично, но продержался ровно до первого дуновения запаха с юньмэнских кухонь. — У вас снова готовят это безумно острое мясо? — не выдержав, выпалил он. Сычжуй страдальчески прикрыл глаза. — Цзинъи. — А что? Я просто уточнил! Вэй Усянь, непринужденно подпиравший плечом деревянную сваю позади брата, мгновенно оживился. — Лань Цзинъи! Прошло всего ничего времени, а ты уже изнываешь от тоски по юньмэнской стряпне? — Я вовсе не тоскую! — возмущенно вспыхнул юноша. — Я просто отчетливо помню, что после вашей еды во рту полыхает так, что думать об учении невозможно! — Вот именно! Исключительно целебная, освобождающая дух пища. — Вэй-гунцзы, молю, не учите его плохому, — тихо, с ноткой отчаяния попросил Сычжуй. — Сычжуй, солнце мое, разве я когда-нибудь учил кого-то плохому? Цзян Чэн сухо фыркнул: — Мне начать оглашать список или ты сам вспомнишь? — А-Чэн, ты, как и всегда, безжалостен к моей кристально чистой репутации. — Твоя репутация благополучно скончалась еще до того, как я научился держать меч, — парировал брат. Сычжуй благовоспитанно опустил взгляд, но Вэй Усянь успел заметить, как дрогнули в улыбке его губы. Сюй Цзинжоу и Лао Цзинсюй, застывшие позади, держались с куда большей опаской: прямые, напряженные, еще не успевшие привыкнуть к тому, что в Пристани Лотоса официальный дипломатический прием может за полминуты скатиться в семейную перепалку, за которую никого не отправляют в зал наказаний. Возвращение младших оказалось странно, щемяще приятным. Вэй Усянь даже не ожидал, что так сильно обрадуется им. Младшие Лани привезли с собой сам дух Гусу: аромат сухих пергаментов, чистой хлопковой ткани, горного холода и сандала. Но здесь, на залитом солнцем причале, этот запах не казался удушающим. Возможно, потому, что Сычжуй смотрел на всех с такой внимательной, всепрощающей мягкостью. А Цзинъи уже через минуту с пеной у рта спорил с местными знакомыми ему с прошлого визита учениками о том, можно ли приравнивать поедание красного перца к духовным испытаниям. Они напоминали Вэй Ину о главном: Гусу — не только договор, сильнейшие заклинатели своего времени, камни и ледяные ветра. Это люди, живые, неловкие. Способные ошибаться и быть слишком громкими, вопреки собственным правилам. Цзян Чэн принял из рук Сычжуя лакированный бамбуковый тубус. — Образцы печатей необходимо немедленно передать патрульным к вехам? — Согласно личному распоряжению Цзэу-цзюня, надлежит сперва сверить их в закрытом зале, и лишь затем применять на местах, — ответил Сычжуй. Имя Сичэня скользнуло в воздухе почти невесомо для всех, кроме тех, кто умел слышать. Цзян Чэн застыл, его пальцы задержались на тубусе на одно слишком долгое мгновение. — Хорошо. Вэй Усянь увидел это, и, чтобы разбить внезапно сгустившееся напряжение, громко, с вызывающей бодростью объявил: — В таком случае, на вехи с вами пойду я. Кто-то ведь должен популярно объяснить юным праведникам из Гусу, что юньмэнские воды, как и их хозяева не лыком шиты и могут за себя постоять! — На днях, как говорят, ваши воды поглотили огромное судно, лишь чудом не утянув на дно экипаж, — напомнил Цзинъи. — Это была подстроенная неприятелями случайность, — отмахнулся Вэй Ин. Цзян Чэн тяжело посмотрел на него. — Ты никуда не пойдешь без прямого распоряжения. — Так распорядись, сделай милость. — Нет. — А если я проигнорирую запрет и пойду сам? — Тогда я доложу отцу, и он отдаст приказ, чтобы тебя связали и притащили обратно за ноги. — Ну вот, видишь? В любом случае, без твоего доброго распоряжения дело не обойдется. Цзян Чэн устало прикрыл глаза, собираясь сорваться на крик, но ледяной голос мадам Юй, подошедшей к причалу совершенно бесшумно, оборвал его: — Вэй Усянь пойдет. Цзян Чэн резко обернулся, не скрывая изумления: — Матушка? — Он первым разгадал структуру костяных шипов и темной ци, — отчеканила она, глядя на Вэй Ина так, словно оценивала заточку клинка. — Если Гусу прислали образцы для сверки, его глаза будут полезны. Вэй Усянь картинно прижал ладони к груди: — Госпожа Юй! Если бы я только знал, что однажды доживу до слова «полезен» из ваших уст, я бы непременно заготовил благодарственную речь! — Если ты прямо сейчас откроешь рот, чтобы ее произнести, — останешься гнить на причале, — парировала мадам Юй. — Я нем как рыба. Цзян Чэн недовольно поджал губы, но перечить матери не посмел. Вэй Усянь же заметил иное: мадам Юй дала свое разрешение слишком спокойно, без привычной неприязни. Она тоже прекрасно понимала, что ставки возросли. Любое дело, в котором пересекались печати Гусу и вода Юньмэна, переставало быть рутинной проверкой. Это был важный ход в чужой грязной игре. И если враг вновь потянулся к их границам, лучше отправить туда того, кто умеет видеть не только правильный рисунок талисмана, но и то, в каком именно месте дрогнула кисть лжеца. К речному рукаву выдвинулись ближе к вечеру. Не из соображений удобства, а потому, что темная вода на этом участке начинала вести себя странно именно на закате. При свете дня веха казалась абсолютно заурядной: старое, потемневшее от времени дерево, свежая ланьская печать, наложенная поверх старой, и тонкий серебристый колокольчик на выцветшей красной нити. Но стоило солнцу коснуться горизонта, как вокруг столба повисала мертвенная, неестественная неподвижность. Вода не чернела. Не бурлила зловонными пузырями. Не источала запах гнили. Она превращалась в идеальное, жуткое в своей неподвижности зеркало. Огромные лотосовые листья у самого края вехи замирали, словно отлитые из воска, хотя ветер продолжал ощутимо трепать волосы заклинателей. Отражения не дробила водная рябь. Даже мелкая речная мошкара, вечно вьющаяся над поверхностью, огибала этот пятачок по широкой дуге. — Неприятное местечко, — поежился Цзинъи, вглядываясь в водную гладь. — Поразительно точное, глубоко аналитическое наблюдение, — хмыкнул Вэй Усянь. — Я могу высказаться подробнее и красочнее! — Избавь нас от этого, — тихо осадил друга Сычжуй. Цзян Чэн, настоявший на том, чтобы лично возглавить проверку, стоял на самом краю лодки, напряженно сжимая рукоять Саньду. — Никому ничего не трогать без моего приказа, — глухо бросил он. — А если веха решит заговорить с нами первой? — невинно поинтересовался Вэй Усянь. — Тогда не трогать тем более. Сычжуй с величайшей осторожностью извлек из тубуса образец оригинальной ланьской печати и развернул пергамент. Светлые, летящие линии, безукоризненно выверенные геометрические изгибы, абсолютно чистый энергетический центр — символ был создан для того, чтобы духовная сила входила в воду мягко, не ломая естественного течения, а исцеляя его. Вэй Усянь присел на корточки на самом носу плоскодонки, едва не касаясь носом потемневшего дерева. Печать, начертанная на вехе, была почти идентичной образцу Сычжуя. Почти. И именно это неуловимое «почти» мгновенно резануло его наметанный взгляд. — Хм, — многозначительно протянул Вэй Ин. Цзян Чэн тут же напрягся, словно гончая перед прыжком: — Что там? — Ничего. — Вэй Усянь. — Я сказал «хм», А-Чэн, а не «мы все сейчас мучительно умрем». Между этими фразами есть существенная разница. — Говори по делу! Вэй Усянь наклонился еще ниже, вглядываясь в стыки начертанных линий. — Она слишком... красивая, — задумчиво произнес он. Цзинъи растерянно захлопал ресницами: — Что простите? — Ланьские печати, бесспорно, прекрасны, но их красота функциональна. А здесь... — Вэй Ин указал кончиком пальца в воздух над знаком. — Посмотрите на этот изгиб. Он слишком старательно копирует образец. Так пишет ученик, который совершенно не понимает сути течения ци в этом иероглифе, но до смерти боится разочаровать наставника и потому слепо, каллиграфически вырисовывает, подражая чужой руке. Сычжуй нахмурился, подаваясь вперед: — Вы полагаете, неверно распределен нажим? — В том-то и мерзость, что нажим идеален. Ошибка не в руке писавшего. Ошибка в самом дыхании печати. Цзинъи ошарашенно перевел взгляд на Сычжуя: — Печати умеют дышать? — В понимании Вэй-гунцзы — судя по всему, да, — философски, с тихим вздохом отозвался Сычжуй. Вэй Усянь усмехнулся: — Мне нравится этот мальчик. Не спорит с чужим безумием, пока оно приносит практическую пользу. Цзян Чэн шагнул вплотную, нависая над братом. — Вывод? Это подделка? Вэй Усянь ответил не сразу. Двумя пальцами он извлек из-за отворота ханьфу собственный, пустой проверочный талисман и плавно, не касаясь старого дерева, провел им вдоль нижнего контура вырезанного знака. Желтая бумага не почернела от скверны. Не вспыхнула защитным огнем. Лишь края ее мгновенно отсырели, словно талисман жадно впитал в себя воду прямо из воздуха. — Хуже, — наконец глухо произнес Вэй Ин. — Это почти настоящая печать. Сычжуй, обладавший блестящей теоретической базой, мгновенно понял суть: — В оригинальный рисунок ювелирно вплели чужеродный контур? — Именно. Снаружи мы видим классическое ланьское очищение. А внутри, во втором слое есть что-то чужеродное. Темный замо́к. Цзян Чэн грязно, витиевато выругался сквозь зубы. Не для благочестивых ушей адептов Гусу. Цзинъи, обладавший превосходным слухом, округлил глаза до размеров чайных пиал. — Замо́к для чего? — процедил Цзян Чэн, сжимая рукоять меча. Вэй Усянь поднял тяжелый взгляд на неестественно гладкую, зеркальную воду: — Для того, что они заперли тут. Под водой. В ту же секунду серебряный колокольчик на вехе зазвенел. Но звук пошел не наружу, разлетаясь над озером легким безопасным звоном. Звук словно провалился вниз, под воду, захлебнулся и вернулся обратно удушливой дрожью, незримыми колебаниями воздуха, от которых заныли зубы. Узкая лодка под их ногами резко качнулась, хотя зеркальная поверхность воды оставалась абсолютно неподвижной. — Назад! — рявкнул Цзян Чэн, выхватывая меч. Но Сычжуй, движимый рефлексами отличника Гусу Лань, уже потянулся рукой к печати, стремясь удержать разрушающийся контур. — Не трогай! — заорал Вэй Усянь, бросаясь к нему. Слишком поздно. Не потому, что Сычжуй действовал неосторожно — он все делал безукоризненно правильно, как учили старейшины: сперва стабилизировать края, затем мягко разомкнуть поток. Но дьявольская ловушка была спроектирована именно против правильных, протокольных действий. Стоило чистой, светлой ци коснуться контура, как черная ци, ранее сдерживаемая замком, рванулась навстречу, на поверхность, точно изголодавшийся зверь. Вода вокруг мгновенно вздулась, поднялась вверх абсолютно черным, монолитным куполом. Сычжуя отбросило назад с такой силой, что он рухнул на днище лодки, глухо ударившись затылком о деревянную скамью. Цзинъи с отчаянным воплем бросился к другу, но лодку швырнуло в сторону, и он сам едва не полетел за борт в черную бездну. Цзян Чэн успел схватить его за шкирку и грубо впечатать обратно в доски. — Сидеть, мать вашу! — Сычжуй! — в панике кричал Цзинъи. Сычжуй находился в сознании, но лицо его стало пепельно-серым. Его правая рука билась в крупной дрожи, а на бледной коже запястья прямо на глазах проступали тонкие, извивающиеся темные нити — не ожог, но страшный след обратного духовного отклика, прошивающего меридианы изнутри. Вэй Усянь уже падал на колени у самого борта. — Не лезь туда! — голос Цзян Чэна сорвался на рык. — Поздно! Он сам не понимал, кому именно отвечает. Цзян Чэну? Обезумевшей печати? Или тому ничтожному остатку инстинкта самосохранения, который всегда умолкал, когда нужно было спасать других. Сорвать печать силой было нельзя. Ударить чистой ци — тоже. Если перерубить веху мечом, как порывался Цзян Чэн, замо́к разрушится окончательно и выпустит всю скопившуюся скверну разом, накрыв их всех с головой. Черная вода уже жадно тянулась к деревянным бортам плоскодонки, цепляясь за древесину, словно густые, липкие пальцы мертвого гиганта. Вэй Усянь намертво прижал свой пустой талисман к самому низу вехи. Не к изящному ланьскому узору, а к грязному, гниющему дереву под ним. — Вэй Усянь! — Цзян Чэн кричал уже совсем иначе. В его голосе не осталось злости. Только первобытный, голый ужас. Вэй Усянь даже не повернул головы, его глаза были прикованы к черной массе. — Если ты дернешь меня сейчас, А-Чэн, нас всех здесь похоронит! — Что ты творишь, безумец?! — Договариваюсь со скверной. — Что?! Бледный, трясущийся Цзинъи, прижимая к себе Сычжуя, истерично выдохнул: — Он абсолютно, окончательно сумасшедший... — Цзинъи... — слабо, почти укоризненно простонал Сычжуй. — Да что?! Это не оскорбление, это констатация факта! Вэй Усянь почти улыбнулся. В следующее мгновение внутренний замок печати под водой судорожно содрогнулся. И улыбка исчезла без следа. Бумага под пальцами вспыхнула яростным красным светом — сухим, не похожим на пламя. Вэй Усянь, закусив губу до крови, свободной рукой быстро, лихорадочно вычертил прямо в воздухе второй знак, затем третий. Эти символы не имели ничего общего ни с текучей магией Юньмэна, ни с праведным светом Гусу Лань. Это было его собственное, дикое, неправильное изобретение, скользящее по самому краю дозволенного, то, что благочестивые адепты побоялись бы начертать даже в тайных черновиках. Остекленевшая черная вода замерла в цуне от борта. Ровно на один вдох. — А-Чэн, — голос Вэй Ина стал неестественно тихим и ровным. Брат уже стоял над ним, готовый в любую секунду перехватить его за пояс. — Что? — Если я крикну «тяни», ты хватаешь Сычжуя и тащишь его на середину лодки. Не меня. Понял? — Заткнись! — Это объективно плохой план, но другого нет. — Это омерзительный план! — Но он единственный. — Вэй Усянь, я клянусь... — А-Чэн! Они посмотрели друг другу в глаза. Одно короткое, бесконечно долгое мгновение, в которое вместилось абсолютно все, о чем они молчали все последние дни: не смей этого делать, я убью тебя, если ты сдохнешь, ты нужен мне, заткнись и делай то, что должен. И тут темная печать нанесла свой удар. Не огнем, как ожидалось, но абсолютным холодом. Вэй Усянь почувствовал, как этот инфернальный холод пробил бумагу талисмана, впился в его руку, мгновенно взлетел по меридианам к плечу и мертвой хваткой сомкнулся вокруг сердца. Дыхание не просто перехватило — воздух словно физически исчез из его груди. Он из последних сил, на одной лишь упрямой воле вдавил второй знак в гниющее дерево. — Тяни! Цзян Чэн грязно выругался и бросился к ланьским ученикам. Цзинъи, всхлипывая, навалился на весла, удерживая лодку от опрокидывания, его лицо было серым от ужаса. А Вэй Усянь держал контур. Черная, ядовитая вода хлынула внутрь пробитой печати — не наружу, как должна была, а обратно, втягиваясь в то самое место, где он добровольно подставил свой талисман и собственную ци в качестве временного сосуда. Желтая бумага с треском рвалась под пальцами. Кожу покрыло инеем. В груди разверзлась такая ледяная пустота, что настоящая физическая боль запоздала на несколько секунд. Он вдруг услышал собственный смех. Тихий, булькающий, безумный. — Ну конечно, — прошептал он посиневшими губами. — Почему бы и нет... Чужеродная печать сорвалась с деревянной вехи тонкой, извивающейся черной нитью. Вэй Усянь успел перехватить ее вторым талисманом, намертво запечатав злобу. А затем мир резко, с тошнотворным креном ушел вбок. Цзян Чэн поймал его за мгновение до того, как Вэй Ин затылком ударился о низкий борт лодки. — Вэй Усянь!! Звук чужого крика ворвался в уши слишком громко, оглушающе. Серебряный колокольчик над их головами вдруг залился чистым, отчаянным звоном. Трещина в старой деревянной вехе схлопнулась. Вода вокруг снова ожила, лотосовые листья зашелестели, и жуткая черная гладь рассыпалась на самые обычные, пенные волны. Вэй Усянь судорожно попытался вдохнуть. Вышло скверно. Ледяная рука все еще намертво сжимала его изнутри, прямо под ребрами. — Я... жив, — прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд на перекошенном лице брата. — Молчи! — Ты сначала зовешь... потом запрещаешь отвечать. Шиди, ты непоследователен. — Я сказал, закрой рот! Цзян Чэн грубо, дрожащими пальцами вцепился в его левое запястье, вливая свою грозовую ци, чтобы проверить пульс. Лицо наследника Цзян было такого бледного оттенка, что Вэй Усянь благоразумно решил действительно временно помолчать. Исключительно из уважения к чужому, вполне осязаемому желанию его немедленно убить и воскресить. Сычжуй, пошатываясь, попытался приподняться с соседней скамьи: — Вэй-гунцзы... — Лежать! — рявкнули Цзян Чэн и Вэй Усянь одновременно. Цзинъи, прижимая к себе друга, вытаращил глаза: — У вас это семейное, да? — Да, — прохрипел Вэй Ин. — Нет, — отрезал Цзян Чэн. Вэй Усянь хотел растянуть губы в улыбке, но не вышло. Ледяной кол внезапно провернулся в груди, и его пальцы судорожно, до боли вцепились в фиолетовый рукав Цзян Чэна. Тот мгновенно почувствовал эту слабость. — Назад! — скомандовал Цзян Чэн, хватая весло, и его голос разнесся над рекой. — К причалам! Гребем так, словно за вами гонится сама смерть! Сычжуя и этого идиота — немедленно к лекарям! — Простите, а кого именно из нас вы назвали идиотом? — пискнул Цзинъи. — Будешь задавать вопросы — пойдешь к лекарю третьим, с переломами! Лодка с треском развернулась, взрезая воду. Вэй Усянь лежал на деревянном дне, смотрел в темнеющее, затягивающееся тучами небо и отстраненно пытался понять, почему вечерние звезды, которых еще даже не было видно, уже так невыносимо холодят его кожу. Поддельная печать. Идеальная ланьская каллиграфия. Чужой, про́клятый замо́к внутри. Удар по водным границам Юньмэна. Удар по репутации Гусу. Блестящая, грязная попытка заставить их всех впиться друг другу в глотки от подозрений. — А-Чэн, — позвал он едва слышно. — Если это очередная предсмертная шутка, клянусь, я утоплю тебя сам. — Это была не рука Жао. Цзян Чэн не ответил сразу. Его лицо оставалось каменным. — Знаю. — Южные торговцы в жизни бы так не скопировали ланьский контур. — Я знаю. — Значит, это... — Заткнись. Вэй Усянь с усилием повернул голову. Цзян Чэн смотрел на отдаляющуюся веху, исчезающую в сумерках. Его пальцы все еще сжимали запястье Вэй Ина — слишком крепко, почти до синяков. — Просто молчи, — глухо, надломленно повторил Цзян Чэн. — Пока можешь дышать — молчи. Вэй Усянь послушно закрыл глаза.

***

В Пристани Лотоса поднялся переполох. Это был тот организованный шум, которым орден пытается доказать самому себе, что беда уже взята под контроль. Слуги носились по галереям с чанами кипятка и коробами лечебных трав. Адепты Цзян, хмурые и злые, спешно удваивали дозоры. Кто-то уже летел на мече к Цзян Фэнмяню, отбывшему по делам в дальние земли пристани, кто-то докладывал о ситуации мадам Юй, а запечатанный талисманом фрагмент дьявольской печати под строжайшей охраной несли в зал советов. Сычжуя устроили в малом боковом павильоне. Ему повезло: он действовал по правилам, и обратный удар задел лишь внешние каналы руки, не добравшись до ядра. Главный лекарь Юньмэна заверил, что после серии очищений и крепкого сна скверна полностью покинет тело за пару дней. Цзинъи, услышав это, сначала выглядел так, будто готов вступить с лекарем в спор, но затем тяжело рухнул на циновку рядом с постелью Сычжуя и замолчал так внезапно, что стало ясно — мальчишка испугался до одури. Вэй Усяню повезло значительно меньше. Он сидел на низком ложе в своих покоях, наглухо закутанный в два тяжелых зимних одеяла, но его продолжала бить такая крупная, неконтролируемая дрожь, словно его только что вытащили из ледяного источника в Облачных Глубинах. Лекарь Шэнь, хмуря густые брови, водил пальцами вдоль его меридианов. Цзян Чэн стоял над душой с таким свирепым, убийственным видом, что старик-лекарь от нервов уже дважды выронил бронзовую крышечку от мази. — Это не прямое заражение тьмой, — наконец вынес вердикт старик, утирая пот со лба. — Тогда что это, демоны вас дери?! — рявкнул Цзян Чэн. — Последствия обратного отклика. Злобная ци не сумела пробить духовное ядро, но она намертво осела по краям главных меридианов. Вцепилась, точно корка льда на поверхности зимней реки. — Вы можете ее убрать? — Необходимо плавно выровнять ток ци и постепенно вытапливать этот холод. — Так вытапливайте! Чего вы ждете?! Лекарь Шэнь тяжело вздохнул, бросив на Вэй Усяня сочувствующий взгляд. — Молодой господин... обычными юньмэнскими методами процесс займет слишком много времени и принесет пациенту невыносимые муки. А если попытаемся выжечь холод быстро, мы непоправимо повредим его меридианы. Лицо Цзян Чэна исказилось, побелев от ярости. — Вы, главный целитель ордена, только что признались, что не в состоянии помочь моему брату?! — Я лишь сказал, что в данном случае требуется ювелирная осторожность, молодой господин! — А кто может сделать это быстро и без вреда?! Лекарь замялся, нервно теребя рукав. Вэй Усянь, которому до смерти хотелось сделать вид, что он бодр и весел, и которому категорически не хотелось, чтобы Цзян Чэн прямо сейчас совершил убийство в состоянии неконтролируемой ярости, слабо высунул бледную руку из-под горы одеял. — Я... лично голосую за тот вариант лечения, при котором мы все благополучно доживем до вечерней трапезы, — простучал зубами он. Цзян Чэн резко обернулся к нему: — Ты. Молчишь. — Я уже добросовестно молчал в лодке. Оказалось невероятно скучно и бесполезно. — Вэй Усянь! — А-Чэн, если ты не прекратишь источать такую убийственную ауру, бедный лекарь сам сляжет с искажением ци. — Я сейчас... — Ци ордена Гусу Лань, — тихо, но твердо перебил их лекарь Шэнь. Цзян Чэн осекся, медленно поворачивая к старику голову. — Что вы сказали? Старик сглотнул, но продолжил увереннее: — Вражеская печать ювелирно имитировала очищающий контур Гусу Лань. Обратный отклик прошел по тем же самым, специфическим путям, лишь исказив их суть. Чтобы отделить эту чужеродную нить от меридианов Вэй-гунцзы, не повредив их, идеально подойдет чистая, светлая ци высшего уровня из Гусу. И... крайне желательно, чтобы это был тот, кто досконально знает истинный рисунок этой печати. В комнате повисла мертвая, звенящая тишина. Вэй Усянь мгновенно перестал натянуто улыбаться. На несколько ударов сердца ледяной холод в груди отступил перед обжигающим, иррациональным страхом. Цзян Чэн понял все первым. Конечно, он понял. — Нет, — отрубил он. Лекарь растерянно заморгал: — Молодой господин Цзян? Это единственный безопасный... — Я сказал — нет! — А-Чэн, — слабо позвал Вэй Усянь. — Молчи! — Ты ведь даже не знаешь, что я собирался сказать. — Знаю. Вэй Усянь попытался криво усмехнуться: — Если так, то ты стал пугающе умным. Это настораживает. Цзян Чэн не ответил. Он стоял посреди комнаты неестественно прямо и напряженно. Настолько, что казалось — тронь его пальцем, и он со звоном разлетится на тысячу осколков. Вэй Усянь смотрел на брата и видел в его каменных плечах не просто упрямство. Он видел там животный страх. Ядовитую, разъедающую ревность. Ненависть к обстоятельствам, которые вновь и вновь загоняли их в угол. И огромную, отчаянную любовь. Потому что Цзян Чэн всем своим естеством не желал звать Ланей. Безусловно, Сичэнь прибудет самолично. Он не хотел видеть, как этот человек снова переступит порог их дома, чтобы стать единственным спасением. Не хотел думать, что именно руки Лань Хуаня будут касаться Вэй Ина. Но Цзян Чэн знал: если это спасет Вэй Усяня от боли и разрушения ядра — он наступит на свою гордость и боль. И возненавидит весь мир снова за то, что ему пришлось это сделать. Он одновременно страшился и страстно, всем своим естеством желал этой встречи. — Необходимо немедленно отправить вестника в Гусу, — раздался от дверей спокойный, властный голос Цзян Фэнмяня. Все вздрогнули. Глава ордена вошел в покои неслышно, но лицо его было темнее ночной воды. Следом за ним, чеканя шаг, вошла мадам Юй. Ее пронзительный взгляд молниеносно оценил бледность Вэй Ина, растерянность лекаря и сжатые кулаки сына. — Послать за Ханьгуан-цзюнем, — безапелляционно заявила она. Цзян Чэн судорожно сглотнул, моргнув с удивленным непониманием: — Но, матушка... разве мы не должны уведомить обо всей серьезности ситуации и призвать самого Главу Лань? — Мы можем, — холодно согласилась мадам Юй. — Если мы горим желанием потерять лицо и дать Ланьлину лишний повод злорадствовать, что Юньмэн попался в их ловушку, чуть не потеряв своего Первого ученика и подвергнув риску жизнь наследника. Прибытие Ханьгуан-цзюня, вероятно, вызовет множество кривотолков, однако, оно может быть растолковано, как визит политической вежливости. Появление же здесь Главы Лань в столь краткий срок после отбытия, не сможет быть оправданным ничем, кроме как жестом отчаяния с нашей стороны. Цзян Чэн молчал, желваки на его скулах ходили ходуном. Мадам Юй подошла к нему почти вплотную. — Это больше не личное дело, А-Чэн. Эта фраза ударила так жестко, что Вэй Усянь поежился под своими одеялами. Цзян Чэн медленно поднял тяжелый взгляд на мать. — Я знаю. — В таком случае, изволь вести себя как будущий глава клана, а не как уязвленный мальчишка. Цзян Чэн побледнел. Вэй Усяню на мгновение отчаянно захотелось вскочить, встать между ними, перевести все в глупую шутку. Но он едва мог сидеть. Цзян Фэнмянь мягко коснулся плеча сына: — А-Чэн. Цзян Чэн на секунду крепко зажмурился. А когда открыл глаза, на его лицо уже вернулась спасительная, привычная маска злой решимости. Та самая броня, за которой он прятал свою кровоточащую уязвимость. — Отправьте сообщение, — сухо распорядился он, глядя на лекаря. — Максимально срочное. Использовать водяные талисманы связи и самого быстрого гонца. В тексте указать: обнаружена оскверненная печать Гусу, произошел сильный обратный отклик, есть пострадавшие ученики. Меридианы Вэй Усяня поражены скверной. Нам срочно требуется присутствие Ханьгуан-цзюня или адепта равной ему силы. Мадам Юй удовлетворенно кивнула. Цзян Чэн резко повернулся к Вэй Ину. — А ты — не смей подыхать. Вэй Усянь через силу растянул посиневшие губы в улыбке: — Это официальное распоряжение? — Да. — Что ж, тогда мне придется подчиниться. Я ведь теперь без пяти минут примерный, благопристойный муж. — Заткнись и не начинай. — Уже поздно. Цзян Чэн круто развернулся и вышел прочь. Цзян Фэнмянь с тяжелым вздохом последовал за ним, чтобы проконтролировать отправку послания. Мадам Юй задержалась у дверей на одно лишнее мгновение. Вэй Усянь внутренне сжался, ожидая привычного потока упреков. Очередной лекции о том, что он снова влез на рожон, куда его не просили, и подверг опасности репутацию ордена и жизнь наследника. Но она лишь смерила его долгим взглядом и произнесла: — Ты спас наших гостей, Цзян Чэна и, вероятно, множество потенциальных жертв проклятия. Вэй Усянь опешил, глупо моргнув: — Госпожа Юй? — Не заставляй меня повторять эту сентиментальную чушь дважды, — отрезала она. Он тихо, искренне улыбнулся: — Да, мадам. Она сузила глаза. — И только попробуй решить, что эта похвала дает тебе законное право геройски сдохнуть от собственной дурости. — Разумеется, нет. — Вот и славно. Она развернулась и покинула покои, шурша тяжелым шелком. Вэй Усянь остался наедине с перепуганным лекарем, горой одеял, ледяным колом под ребрами и одной-единственной, набатом бьющей в мозгу мыслью, которую он никак не мог прогнать — Ханьгуан-цзюнь.

***

Послание ушло в Гусу до наступления полной темноты. В Облачных Глубинах его приняли вскорости через систему водных талисманов еще до того, как гонец успел миновать внешние границы Юньмэна. Ответ из Гусу Лань пришел ошеломляюще быстро. Он был лаконичным. Лишенным малейших дипломатических витиеватостей и вежливых расшаркиваний. «Ханьгуан-цзюнь вылетает немедленно». Цзян Чэн, стоя в полумраке коридора, перечитал эту единственную строчку один раз. Затем второй. А потом сложил плотную бумагу с такой аккуратностью, словно намеревался одним только нажатием пальцев переломить ее пополам. — Поразительная оперативность, — простучал зубами Вэй Усянь, когда брат вернулся в покои и сообщил новости. Вэй Ин лежал почти навзничь и из последних сил делал вид, что его не бьет крупная дрожь. Цзян Чэн даже не удостоил его взглядом. — Молчи. — Знаешь, А-Чэн, сегодня это слово пользуется аномальной популярностью. — Это потому, что ты болтаешь непозволительно много для человека, которому предписано строжайше беречь остатки ци. — Я и берегу. Просто экономлю силы на работе других органов. Цзян Чэн с мукой закрыл глаза, массируя переносицу. Вэй Усянь смотрел на его заострившийся профиль и впервые за весь этот бесконечный, адский вечер почти искренне пожалел, что Лань Ванцзы действительно примчится сюда. В следующую секунду морозная судорога вновь скрутила его внутренности, и он судорожно, со свистом сцепил зубы, подавляя стон. Цзян Чэн уловил этот звук мгновенно. Он вскинул голову и метнулся к кровати. — Хуже стало? — Нет. — Не смей мне лгать! — Совсем чуть-чуть. Цзян Чэн подался вперед, занеся руки, но тут же беспомощно замер, словно не знал, можно ли к нему прикасаться, не сделав еще больнее. Вэй Усянь смотрел на брата, и перед глазами всплыли картинки из прошлого. Когда они были совсем сопляками, Цзян Чэн был куда проще и понятнее. Если Вэй Усянь разбивал коленки, падая с дерева, брат громко ругался. Если Вэй Ин ввязывался в уличную драку с соседними мальчишками, Цзян Чэн орал на него до хрипоты, но всегда вступал в бой спиной к спине. Если Вэй Усянь возвращался промокший до нитки, измазанный в болотной грязи, с фингалом под глазом и дурацкой, счастливой улыбкой до ушей, Цзян Чэн клялся лично утопить его в ближайшей канаве, а затем молча тащил в свои покои сушиться и прятал от матери. А потом все вдруг стало невыносимо сложным. Теперь каждый неосторожный жест значил слишком много. Каждое брошенное в разговоре имя могло ударить и попасть в самую кровоточащую рану. — А-Чэн, — тихо, почти ласково позвал Вэй Усянь. — Чего тебе? — Я правда не собираюсь помирать от какой-то там деревяшки. Цзян Чэн долго, тяжело молчал, вглядываясь в его посеревшее лицо. Затем медленно опустился на край ложа. Не вплотную, но гораздо ближе, чем стоял до этого. — Я знаю. — Тогда почему у тебя сейчас такое выражение лица, будто ты мысленно прикидываешь, кого именно отправить на тот свет первым? — Потому что мой список на казнь слишком длинный. Вэй Усянь слабо улыбнулся: — Сделай одолжение, впиши меня в самый конец. Цзян Чэн мрачно посмотрел на него: — Ты в моем списке всегда на почетном первом месте. — Я польщен до слез. — Придурок. — Знаю. Они замолчали. За приоткрытым окном густела ночная мгла над водой. В соседнем малом павильоне монотонно бубнили голоса — это Сычжуй, судя по всему, мягко пытался убедить Цзинъи в том, что его жизни ничто не угрожает, а тот в ответ громко, на повышенных тонах доказывал обратное, напрочь забыв о правилах приличия Гусу. Вэй Усянь прикрыл отяжелевшие веки. И стоило темноте окутать его, как перед мысленным взором мгновенно, пугающе ярко вспыхнул образ. Чужая рука, застывшая у его лица. Он резко распахнул глаза, отгоняя морок. Цзян Чэн сидел рядом и смотрел на него. Слишком пристально, проницательно. — Что? — хрипло спросил Вэй Усянь, пытаясь удержать маску беззаботности на измученном лице. — Ничего. — А-Чэн, ты всегда говоришь «ничего» именно тогда, когда это означает абсолютное «все». — Тебе давно пора научиться держать свой длинный язык за зубами и не задавать лишних вопросов. Вэй Усянь открыл было рот, чтобы привычно съязвить, но не успел. Снаружи, со стороны главного парадного причала, пронзительно, тревожно ударил сигнальный колокол. Звон был чистым, раскатистым, но он прозвучал слишком поздно для прибытия обычных гостей. И слишком рано для возвращения ночных гонцов. Цзян Чэн подорвался с места быстрее выпущенной стрелы. Вэй Усянь тоже инстинктивно попытался сесть, но комната перед глазами тошнотворно крутанулась. — Лежать! — рявкнул Цзян Чэн, оборачиваясь от двери. — Я только хотел... — Я сказал, лежать! На этот раз Вэй Ин покорно рухнул обратно на подушки. Сердце в груди вдруг забилось с сумасшедшей скоростью, отдаваясь пульсирующей болью в ушах. Шаги в длинном деревянном коридоре приближались стремительно. Это была не суетливая беготня слуг и не тяжелая поступь юньмэнских стражей. Шаги были безошибочно уверенными и пугающе быстрыми. Вэй Усянь еще даже не видел вошедшего, но все его существо уже знало, кто там. Дверь распахнулась. Лань Ванцзы переступил порог комнаты так стремительно, словно весь долгий, изнурительный путь от высоких гор Гусу до рек Юньмэна не занял у него и пары часов. Его белоснежные, траурные одежды сидели безупречно, лобная лента была завязана идеально ровно, дыхание казалось спокойным. И только темные, непозволительно-грязные следы дорожной пыли на подоле выдавали, с какой невозможной скоростью он добирался сюда на мече. Но самым пугающим было его лицо. Лань Ванцзы даже не посмотрел на Цзян Чэна. Его взгляд мгновенно, как самонаводящаяся стрела, отыскал на кровати Вэй Усяня. И в эту секунду вся его легендарная, выкованная годами праведная безупречность дала трещину. Маска раскололась, обнажив на одно бесконечно малое мгновение такой животный, первобытный ужас, что Вэй Усянь перестал дышать. — Вэй-гунцзы, — глухо, словно чужим голосом произнес Лань Ванцзы. Тон был жутко, неестественно напряженным. Вэй Усянь попытался выдавить из себя свою самую блестящую, наглую улыбку. Вышло жалко и криво. — Ханьгуан-цзюнь, — прохрипел он. — А вы... быстро. Образец печати, он в зале советов. Лань Ванцзы сделал шаг к кровати, не сводя с него глаз. Цзян Чэн, словно очнувшись от оцепенения, шагнул наперерез: — Сначала он. Лань Ванцзы коротко склонил голову. — Да. Он опустился на колени у самого края ложа, не касаясь сразу. Его руки, скрытые в широких рукавах, были напряжены. — Позволите? — хрипло спросил он. Вэй Усяню до смерти захотелось выдать что-то легкое, дерзкое, спасительное — вроде «только если вы не станете щипать меня слишком сильно, Ханьгуан-цзюнь». Но он не смог. Потому что Лань Ванцзы смотрел на него так, словно весь свой полет из Гусу держался на волоске от паники, повторяя про себя одно-единственное слово: «жив». Вэй Усянь молча, медленно вытянул из-под одеяла дрожащую бледную руку. — Смотрите. Длинные, прохладные пальцы Лань Ванцзы сомкнулись на его запястье. Ледяной яд скверны внутри мгновенно огрызнулся, отзываясь тупой болью на это прикосновение. Цзян Чэн, скрестив руки на груди, стоял у самого изголовья и буравил их обоих пронзительным взглядом. Ванцзы прикрыл глаза, пуская свою светлую ци в чужое измученное тело. Его идеальное лицо не дрогнуло ни единой мышцей. Но пальцы, сжимающие тонкое запястье Вэй Ина, внезапно стиснулись чуть крепче. Совсем немного. Но этого было достаточно, чтобы Вэй Усянь понял: Ханьгуан-цзюнь тоже волнуется. И сейчас им обоим придется разыгрывать идеальный спектакль, делая вид, что между ними происходит исключительно благочестивый процесс исцеления. Лань Ванцзы держал его запястье и продолжал хранить молчание. Вэй Усянь почти физически ощущал, как это тяжелое, осязаемое безмолвие постепенно заполняет все углы павильона. Оно ложилось плотной пеленой поверх суетливого шороха лечебных склянок в руках лекаря Шэня, поверх настороженного, прерывистого дыхания Цзян Чэна у двери, поверх далекого плеска речной воды за распахнутым окном. Лань Ванцзы всегда в совершенстве владел искусством молчать так, словно его тишина была вовсе не отсутствием нужных слов, а совершенно иным, тайным языком. Сейчас этот язык вопил о слишком многом. Ядовитый холод в пораженных меридианах Вэй Ина резко, почти агонизирующе дернулся, столкнувшись с хрустально-чистой ци Гусу. Вэй Усянь не сдержал судорожного вдоха, и его пальцы непроизвольно сжались, царапнув белую ткань чужого рукава. Лань Ванцзы мгновенно распахнул светлые глаза. — Больно? — Терпимо, — процедил Вэй Ин сквозь зубы. Цзян Чэн тут же шагнул вперед, скрестив руки на груди: — В переводе с его языка это означает «чертовски больно». Вэй Усянь устало повернул голову к брату. — А-Чэн, сделай милость, не переводи мои слова без официального дипломатического запроса. — Тогда прекрати врать так бездарно. Оставь свое геройство для ночных охот. Лань Ванцзы вновь опустил взор на тонкое запястье в своих руках. Подушечки его пальцев оставались прохладными и сухими, но там, где они соприкасались с посиневшей кожей Вэй Ина, ледяной панцирь чужого проклятия словно начинал нехотя плавиться — не исчезал без следа, а скорее раздраженно, злобно уползал вглубь, точно гадюка, которую растревожили под нагретым камнем. — Внутренний контур грубо искажен, — констатировал Ванцзы, не отнимая руки. — Я бы предпочел слово «оскорблен», — пробормотал Вэй Усянь, пытаясь расслабить сведенные судорогой мышцы шеи. — Кто бы ни сотворил эту дрянь, у него весьма наглое и пренебрежительное представление о высоких стандартах ланьских печатей. — Наглое, — глухим эхом отозвался Лань Ванцзы. Цзян Чэн резко, подозрительно вскинул на него глаза. Вэй Усянь тоже вздрогнул. Дело было вовсе не в самом слове — оно было вполне обычным. Все дело заключалось в том, как именно Лань Ванцзы его произнес: так, словно на одно короткое, непозволительное мгновение напрочь позабыл о своей статусной безупречности и просто, по-человечески разделил мысль Вэй Ина. Лекарь Шэнь, почувствовав сгустившееся в воздухе напряжение, деликатно кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание. — Ханьгуан-цзюнь... Смею ли я узнать, удастся ли благополучно вывести обратный отклик? — Удастся. — Без необратимого повреждения золотого ядра? Лань Ванцзы замолчал. Эта пауза Вэй Усяню категорически не понравилась. Цзян Чэну — тем более. — Удастся, — наконец произнес Ванцзы, и его тон вновь стал тверже камня. — Однако потребуется время. — Сколько именно? — наседал наследник Цзян. — Первый, поверхностный слой я сниму сейчас. Остаточное, глубинное очищение займет время возможно до рассвета. — До рассвета? — Цзян Чэн угрожающе придвинулся ближе, нависая над изголовьем. — Что значит «возможно»? — Искаженный темный контур намертво привязался к естественному внешнему потоку его ци, — ответил Лань Ванцзы, глядя прямо на Цзян Чэна с ледяным спокойствием. — Если попытаться вырвать его силой прямо сейчас, меридианы будут разорваны в клочья. Скверну необходимо отслаивать постепенно. Слой за слоем. — Я могу помочь! — раздался от дверей звонкий, взволнованный голос Сычжуя. Он стоял на пороге — все еще бледный как полотно, с плотно перебинтованным правым запястьем, но уже упрямо держащийся на ногах. Цзинъи суетливо маячил прямо за его спиной с таким выразительным лицом, будто внутри него прямо сейчас шла жестокая борьба: он одновременно жаждал удержать друга от необдуманных поступков, наорать на Вэй Усяня за его безрассудство, пожаловаться Небесам на несправедливость и робко поинтересоваться, когда им наконец позволят поужинать. — Нет, — отрезал Лань Ванцзы, даже не повернув головы. Сычжуй упрямо склонился в поклоне: — Ханьгуан-цзюнь, моя рука уже почти в норме, я способен передавать светлую ци... — Нет. На этот раз голос Второго Нефрита лязгнул обнаженной сталью, не терпящей пререканий. Сычжуй покорно замолчал и опустил голову. Вэй Усянь посмотрел на юношу с искренней теплотой и попытался ободряюще улыбнуться: — Сычжуй, если ты сейчас из благородных побуждений героически грохнешься в обморок прямо на мои циновки, мне придется прервать свое увлекательное умирание, вставать и спасать твою шкуру во второй раз за сутки. Пожалей старого, больного человека. — Вэй-гунцзы, — мягко, с затаенной болью в голосе отозвался Сычжуй, — по-настоящему больной человек не должен тратить драгоценные силы на такое количество шуток. — Слышишь, А-Чэн? — Вэй Ин повернул голову к брату. — Дожили. Даже нежный Сычжуй уже вовсю мною командует. — И абсолютно правильно делает, — буркнул Цзян Чэн. — Какое чудовищное предательство со всех сторон. Цзинъи, более не в силах сдерживать рвущиеся наружу эмоции, обиженно выпалил: — Да вы вообще осознаете, что из-за своей безумной выходки чуть не утопили нас всех в той проклятой черной жиже?! — Ну, во-первых, не всех, — философски заметил Вэй Усянь. — Я тщательно подсчитал. А во-вторых, я вас спас. — Это совершенно не успокаивает! — Цзинъи, прекрати, — снова одернул его Сычжуй. — Да что прекрати?! У него же рука на глазах чуть не почернела до самых костей! — Она уже давно не черная, — отмахнулся Вэй Усянь. — Это вообще не аргумент в вашу пользу! Вэй Усянь искренне, коротко рассмеялся — и в ту же секунду зашелся тяжелым, надсадным кашлем. Ледяной ком, затаившийся под ребрами, злобно дернулся, впиваясь в легкие тысячами игл. Лань Ванцзы мгновенно подался вперед, нависая над ним. — Не двигайтесь. — Я просто... смеялся, — прохрипел Вэй Ин, пытаясь вдохнуть. — Не смейтесь. — Ханьгуан-цзюнь, вы сейчас прописываете мне самое жестокое и бесчеловечное лекарство из всех существующих в мире. Лань Ванцзы ничего не ответил. Но его пальцы, удерживающие запястье Вэй Ина, сжались чуть крепче. Не причиняя боли — скорее так, как хватаются за человека, стоящего на самом краю пропасти. Цзян Чэн этот жест заметил. Вэй Усянь тоже заметил. И оба, как по негласному уговору, сделали вид, что ничего не произошло. Лекарь Шэнь тем временем торопливо разложил на небольшом столике чистые полосы желтой пергаментной бумаги, глубокую пиалу с исходящей паром родниковой водой с пучками лечебных трав и несколько абсолютно пустых, не начертанных талисманов. Лань Ванцзы наконец неохотно разжал пальцы, выпуская запястье Вэй Усяня, но лишь для того, чтобы двумя изящными пальцами подхватить один из листов и приняться выводить на нем древний знак очищения. Он принципиально не использовал кисть. Светлая, искрящаяся линия рождалась из самой его духовной силы — кристально чистая, строгая и безупречно ровная, ложащаяся на бумагу золотистым следом. Вэй Усянь наблюдал за этим процессом, забыв моргнуть. — Как красиво, — тихо, почти завороженно выдохнул он. Рука Ванцзы на долю секунды дрогнула над бумагой. Всего на один ничтожный миг, но для такого мастера контроля это было равносильно падению. — Это всего лишь стандартный, базовый знак, — сухо отозвался он. — А я сейчас говорил вовсе не о сложности начертания. Цзян Чэн с громким, раздраженным вздохом круто отвернулся к окну, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень нетерпимости к происходящему. Вэй Усянь тотчас прикусил язык, запоздало осознав, что снова ходит по очень тонкому льду. Лань Ванцзы бережно опустил сияющий талисман прямо на обнаженное запястье Вэй Ина. Светлая руна вспыхнула ослепительным жаром, впиталась глубоко под кожу и с размаху врезалась в затаившийся там холод. Вэй Усянь крепко зажмурился. Не от пронзившей тело боли, нет. А от странного, щемящего, интимного ощущения, будто что-то глубоко внутри его меридианов откликнулось вовсе не на очищающую печать, а на само прикосновение Лань Ванцзы. Его ци входила в тело Вэй Ина не грубо. Не пыталась властно ломать чужеродные преграды. Не вытесняла яд грубой силой, как это делали заклинатели Юньмэна. Она текла ровно, чисто и почти бережно, ювелирно нащупывала тончайшую темную нить скверны, филигранно отделяла ее от здорового духовного потока и крепко удерживала на месте, не позволяя ни расползтись дальше, ни вцепиться в каналы еще глубже. Вэй Усянь вдруг ощутил, что сейчас он бессознательно дышит в унисон с Лань Ванцзы. И что Лань Ванцзы тоже прекрасно это осознает. — Вэй-гунцзы, — тихо, гипнотически произнес Ванцзы. — Сосредоточьтесь на дыхании. — Я и так предельно сосредоточен. — На своем собственном. Вэй Усянь распахнул глаза. Очень, очень плохой момент для шуток. Но губы сами собой растянулись в слабой, шальной улыбке. — А что, если ваше мне нравится гораздо больше? Лань Ванцзы поднял на него взор. Слишком долгий. Слишком открытый. На несколько томительных вдохов пространство комнаты словно сузилось, превратившись в ту самую темную галерею: плеск воды, запах лотосов и критическое расстояние в один неверный шаг, которое можно было разрушить одним единственным движением губ. Иллюзию вдребезги разбил резкий голос Цзян Чэна: — Ханьгуан-цзюнь, сколько времени займет первый этап? Лань Ванцзы неторопливо опустил взгляд обратно на талисман, пряча эмоции. — Две кэ. — Отлично. В таком случае я подожду здесь. — В этом нет надобности. — Что, простите? — Слишком большое скопление разнородной ци в замкнутом пространстве неизбежно нарушит хрупкий рисунок очищения, — бесстрастно пояснил Лань Ванцзы. Цзян Чэн угрожающе сузил глаза, шагнув ближе: — Вы сейчас прямым текстом требуете, чтобы я ушел и оставил вас наедине? Вэй Усянь мгновенно вмешался, предчувствуя бурю: — А-Чэн... — Заткнись! Лань Ванцзы поднял спокойный, немигающий взгляд на наследника Цзян. Они молча смотрели друг на друга несколько бесконечно долгих мгновений. Между ними не было откровенного неприятия или вражды. Именно поэтому этот немой поединок был таким изматывающим и тяжелым. Цзян Чэн видел слишком много. И Лань Ванцзы прекрасно осознавал, что тот все видит. Они оба без лишних слов понимали: прямо сейчас речь идет не только и не столько о лечении. Но Вэй Усяню действительно критически необходимо было безопасно вывести смертельный холод, угрожающий Золотому ядру, а для этого требовалась абсолютная тишина, ровный энергетический поток и полное отсутствие агрессивного напряжения вокруг. В конце концов, скрипнув зубами, Цзян Чэн сдался. — Если ему вдруг станет хуже... — Я позову. — Если этот идиот вздумает лгать о своем самочувствии... — Я распознаю ложь. Вэй Усянь театрально закатил глаза: — Просто великолепно! Теперь вы вдвоем стоите и преспокойно обсуждаете мою тушку так, словно я здесь вообще не лежу. Цзян Чэн наклонился к нему, упираясь руками в края кровати: — Ты лежишь здесь в полумертвом состоянии исключительно потому, что в очередной раз полез со своим геройством туда, куда не нужно. — Но ведь не помер же! — И это, поверь мне, пока единственное обстоятельство, которое спасает тебя от моего праведного гнева. Вэй Усянь смягчил тон, улыбнувшись уже теплее: — Иди проверь стражу. Цзян Чэн упрямо вздернул подбородок: — Не смей командовать. — А я не командую. Я прошу, А-Чэн. Просьба, лишенная привычной язвительности, сработала безотказно. Цзян Чэн резко, порывисто выпрямился, поправляя пояс. — Я скоро вернусь. — Я знаю. — И не вздумай делать глупостей, пока меня не будет. Вэй Усянь перевел лукавый взгляд сперва на Лань Ванцзы, а затем обратно на брата: — Прямо сейчас? Исключено. У меня на это банально нет сил. Цзян Чэн смерил его долгим, полным подозрения взглядом, но все же развернулся и вышел. Вслед за ним лекарь Шэнь, получив от Ванцзы едва заметный, разрешающий кивок, тоже тихо покинул покои — формально лишь для того, чтобы принести свежих чистых бинтов и новую порцию целебного отвара. Сычжуй и Цзинъи остались дежурить снаружи, в коридоре, на безопасном расстоянии — достаточно близко, чтобы немедленно примчаться на зов, но достаточно далеко, чтобы не тревожить ауру очищения. Тяжелая дверь прикрылась. Не до самого конца, оставив узкую щель, но и этого было достаточно, чтобы в комнате воцарилась оглушительная, густая тишина. Вэй Усянь лежал на спине, укрытый горой одеял, чувствуя, как обжигающий талисман греет пострадавшее запястье, а ледяная корка скверны медленно тает под ребрами. Лань Ванцзы неподвижно сидел рядом. Безупречно спокойный. Абсолютно невозможный в своем совершенстве. — А вы и впрямь добрались сюда невероятно быстро, — негромко нарушил тишину Вэй Усянь. — Сообщение было помечено как срочное. — И все же от Облачных Глубин до Пристани Лотоса путь неблизкий. Даже на мече. — Я летел, не сбавляя скорости. — Совсем не останавливаясь на отдых? — Да. — Ханьгуан-цзюнь... — Мгм. — Скажите честно... вы всегда бросаетесь сломя голову на помощь абсолютно каждому встречному, кому понадобилось экстренное очищение? Лань Ванцзы ничего не ответил. Вэй Усянь тихо, устало выдохнул. Ледяной кол в груди действительно становился все меньше, но вместе с уходящей болью на него накатывала чудовищная слабость. Это не было лихорадочным бредом или предсмертным беспамятством — просто его измученное тело наконец-то осознало, что прямая угроза миновала, и позволило себе расслабиться. — Вы сердитесь на меня, — констатировал он. — Нет. — Опять неправда. Лань Ванцзы посмотрел ему прямо в глаза. — Я не сержусь. — Тогда что? Повисла пауза. Тонкая, хрупкая и острая, как край листа свежего пергамента. — Я был напуган. Вэй Усянь онемел. Это признание было слишком откровенным. Для закрытого, праведного Лань Ванцзы подобные слова были равносильны обнажению собственной души. — Я же говорил, что не собираюсь так легко умирать, — произнес Вэй Усянь значительно тише, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Вы слишком часто относитесь к собственной жизни с пугающим легкомыслием. — А вы слишком часто делаете вид, будто совершенно не понимаете меня, когда я говорю абсолютно серьезные вещи. Лань Ванцзы опустил взгляд на его запястье. Светлый иероглиф талисмана начал пульсировать слабее. Черная нить яда под тонкой кожей — та самая, которую обычный, невооруженный глаз вряд ли бы даже заметил, — судорожно подрагивала, из последних сил сопротивляясь очищающему свету Гусу. — Сейчас неподходящее время. Вэй Усянь почти рассмеялся, но вовремя вспомнил строгий запрет и заставил себя лишь горько усмехнуться. — Неподходящее время для чего? — Для этого разговора. — А когда, скажите на милость, наступит это самое «подходящее время»? Лань Ванцзы упорно молчал. Вэй Усянь жадно всматривался в его лицо — такое идеальное, бледное, собранное в идеальную маску безупречного спокойствия. И только потемневшие глаза выдавали ту колоссальную, изнуряющую усталость от стремительного перелета. И еще его пальцы. Они неподвижно лежали на самом краю светящегося талисмана, но были напряжены до такой степени, что побелели фаланги. — Может быть, в Гусу? — безжалостно продолжил Вэй Усянь, сознательно нанося удар в самое уязвимое место. — Тогда, когда я окончательно перееду, чтобы прилежно учиться быть покорным и благопристойным будущим супругом вашего брата? Лань Ванцзы резко, точно от пощечины, вскинул на него взгляд. Вот оно. Значит, ударил точно в цель. Вэй Усянь и сам толком не осознавал, какая неведомая сила заставила его произнести эти жестокие слова. Быть может, виной тому был тающий лед в груди, делающий все чувства оголенными и грубыми. Быть может, после той ночной встречи у галереи он слишком долго носил в себе этот ядовитый вопрос, который запрещал себе задавать. А может быть просто потому, что Лань Ванцзы сидел сейчас на расстоянии вытянутой руки, буквально держал его пульсирующую жизнь в своей раскрытой ладони, и Вэй Усянь внезапно осознал, что больше физически не в состоянии прятаться за спасительными шутками. — Простите меня, — глухо выдохнул он, отворачиваясь. Но Лань Ванцзы неожиданно покачал головой. — Нет. — Я не должен был говорить этого. Это жестоко. — Это — правда. — Ох, Ханьгуан-цзюнь, вот за это вы бываете совершенно невыносимы. Любой другой нормальный человек на вашем месте возмутился бы и потребовал: «Не смейте говорить подобных вещей!». А вы с каменным лицом подтверждаете: «Это правда». — Правда не становится менее разрушительной от того, что мы трусливо прячем ее за молчанием. Вэй Усянь снова перевел на него взгляд. Сердце в груди вдруг сделало странный, болезненный кувырок. — В таком случае... скажите мне еще одну вашу правду. Лань Ванцзы застыл, словно ожидая смертельного приговора. — Какую? — Если бы я написал вам... позвал вас не из-за проклятой темной печати. Не из-за нависшей опасности... Голос Вэй Усяня предательски дрогнул. Едва заметно, но для абсолютного слуха Лань Ванцзы это прозвучало громче набата. — Вы уже задавали мне этот вопрос, — сдавленным голосом отозвался он. — А вы уже давали мне на него ответ. — Да. — Ваш ответ с тех пор не изменился? Лань Ванцзы судорожно, крепко зажмурился. На одно короткое мгновение его благородное лицо исказилось такой мукой, словно он находился вовсе не перед раненым Вэй Усянем, а перед палачом, ожидая неминуемого удара дисциплинарного кнута. — Нет. Вэй Усянь перестал дышать. — Вы бы действительно пришли? — Да. — Даже прекрасно зная, что вам категорически нельзя этого делать? Лань Ванцзы открыл глаза. В их янтарной глубине полыхал темный, первобытный огонь. — Особенно тогда. Тишина, рухнувшая на них после этого признания, стала невыносимо плотной. Вэй Усянь чувствовал, как золотистый талисман обжигает его ледяное запястье, как смертельная стужа в груди стремительно, трусливо отступает перед этим жаром, как его собственное сердце колотится с такой судорожной скоростью, какая не подобает человеку, которому лекарь строжайше предписал лежать неподвижно. Он прекрасно знал, что именно сейчас ему жизненно необходимо остановиться. Прямо сейчас. В эту самую секунду. Пока еще не пройдена точка невозврата. Пока все эти запретные, жаркие слова еще можно малодушно списать на его лихорадочную слабость после обратного отклика темной печати, на пережитый испуг, на странность ночного полумрака. Пока Лань Ванцзы все еще сидит на расстоянии вытянутой руки, а не ближе. Но его тело вновь опередило любые доводы рассудка. Вэй Усянь медленно, с усилием приподнял свободную левую руку из-под тяжелых одеял. Он не потянулся к лицу Лань Ванцзы — на такую откровенную смелость у него не хватило бы духу. Он лишь робко, дрожащими пальцами коснулся края его белоснежного рукава. Ткань оказалась поразительно гладкой. И куда более теплой, чем казалась на вид. — Я бы хотел позвать вас... даже если бы никакой опасности не было и в помине, — прошептал он, глядя на свои бледные пальцы на белом шелке. Лань Ванцзы перестал дышать. Вэй Усянь ощутил эту внезапную остановку чужого дыхания так явственно, словно сам прижал ладонь к его груди и почувствовал, как замерло сердце. — Вэй Ин. От этого звука внутри Вэй Усяня что-то окончательно, с хрустом оборвалось, падая в бездну. — Лань Чжань... По всем законам приличий они не имели на это ни малейшего права. Их шаткий мир все еще обязан был держаться на безопасной дистанции. Но имя само выплеснулось наружу — естественно и необходимо, как судорожный глоток свежего воздуха после долгого, мучительного удушья. Лань Ванцзы подался вперед. Не резким рывком, не как человек, полностью потерявший контроль над своим рассудком. Он двигался как тот, кто слишком хорошо и ясно помнил о каждом правиле, каждом запрете — и вопреки всему больше не имел сил выдерживать эту пытку. Сперва он лишь благоговейно, почти целомудренно прижался своим лбом ко лбу Вэй Усяня. На один краткий, бесконечно долгий миг. Тихо и бережно. И от этой пронзительной нежности Вэй Ину сделалось в тысячу раз больнее, чем от проклятия, гуляющего под кожей. Он судорожно закрыл глаза. Он чувствовал, как тепло тела Лань Ванцзы проникает сквозь тонкую ткань одежды. Как их дыхание, наконец-то найдя общий ритм, смешивается в одно — неровное, прерывистое, слишком быстрое. Его собственная ци, еще не очищенная от ледяного яда, дрожала в меридианах, отзываясь на близость чужой, чистой силы. И где-то в этой дрожи, в этом хаосе энергий, он уловил едва заметное, почти невыносимо нежное прикосновение — их духовные силы, словно по волшебству, начали сплетаться. Не грубо, не требовательно, как переплетающиеся тонкие крылья бабочек, нашедших друг друга после долгой зимы. — Прикажите мне остановиться, — хрипло, прямо в его губы произнес Лань Ванцзы. Его дыхание было так близко, что каждое слово осязаемо ложилось на кожу Вэй Ина. Вэй Усянь обязан был приказать. Должен был. Прямо за тонкой деревянной створкой переминались с ноги на ногу Сычжуй и Цзинъи. Где-то в соседних павильонах мерил шагами коридоры уставший Цзян Чэн. В далеком Гусу вестей ждал обеспокоенный Сичэнь. На столах в кабинете сохли официальные извещения, брачный реестр был утвержден, дата свадьбы назначена, и весь мир уже безвозвратно решил, кому отныне обязано принадлежать его имя. Но он не мог. Не мог произнести ни слова. Вместо этого он сам не понял как, сам не заметил, когда именно — его губы дрожащим, неловким движением потянулись вперед. Неуверенно, почти спрашивая разрешения, словно в первый раз в жизни. А может, и впрямь в первый, потому что никогда прежде он не хотел этого так сильно, не желал так безумно, сердце не билось так бешено, что готово было выскочить из груди. Дыхание застряло где-то в горле, горячее, сухое, и он сглотнул, чувствуя, как кадык Лань Ванцзы тоже дернулся в ответ. — Не могу, — выдохнул Вэй Усянь. Лань Ванцзы замер. На долю мгновения, которая растянулась в вечность. Вэй Усянь успел подумать: «Он отступит. Он всегда отступает. Он слишком правильный, слишком совершенный, чтобы...» Но Лань Ванцзы не отступил. Он поцеловал его. Сперва — с мучительной, трепетной осторожностью. Так бережно, что у Вэй Усяня заныло где-то глубоко внутри, гораздо глубже, чем таился яд темной ци. Губы Лань Ванцзы коснулись его губ не как утверждение права собственности, а как немой, отчаянный вопрос — теплый, сдержанный, невозможный в своей искренности. Он ничего не требовал. Не пытался брать силой. Он лишь наконец-то позволил себе признать то самое всепоглощающее чувство, которое давно невидимой стеной стояло между ними, делая каждый вдох рядом друг с другом недостаточным. И в этот момент Вэй Усянь почувствовал вновь, как их ци, словно нашедшие родственную душу, закружились вместе, плели невидимые узоры вокруг их тел, теплые, живые, почти осязаемые. Он ощутил, как чужая духовная сила нежно огибает его собственную, как вода обтекает камень, как ветер касается листьев — не вторгаясь, не захватывая, а лишь присутствуя рядом, принимая, обнимая. Вэй Усянь ответил мгновенно. Не раздумывая ни секунды, не взвешивая последствия, не позволяя страху взять верх. Он просто подался навстречу, приподнимаясь на подушках, так жадно и естественно, словно его онемевшее от холода тело давным-давно выучило эту запретную дорогу, которую разум столько времени категорически запрещал даже искать. Но в последний момент он замер. Неуверенность охватила его, заставив дрожать. Он никогда не делал этого. Не знал, как правильно, как нужно, как... Лань Ванцзы, этот идеальный, безупречный Лань Ванцзы, наверняка ожидал бы чего-то другого. Чего-то лучше. Чего-то более достойного. И какое-то нелепое, почти детское смущение вспыхнуло в разуме Вэй Усяня — в нем, в том, который никогда не смущался ни перед кем и ни при каких обстоятельствах. Лань Ванцзы крупно, всем телом вздрогнул. Тихо, едва заметно. Но Вэй Усянь безошибочно ощутил эту дрожь своими губами и понял, что он не один. Что и этот совершенный, неприступный человек, этот образец правильности и сдержанности, точно так же не знает, не умеет, так же боится сделать что-то неправильно. И это открытие — что они оба неловки, оба беспомощны, разом сняло последние оковы. Их ци, словно почувствовав это взаимное раскрытие, сплелись крепче, теплее, увереннее. Как будто две половинки одного целого наконец-то нашли друг друга. И характер поцелуя мгновенно изменился. Он стал несравненно глубже. Не грубее — нет, даже в такой момент Лань Ванцзы оставался пугающе бережным к нему. Но теперь в этом поцелуе прорвалась наружу вся колоссальная, выстраданная боль многолетнего жесткого контроля. Та самая яростная боль, от которой человек долгими годами выстраивает вокруг себя непробиваемые каменные стены, а затем одним неосторожным движением с ужасом осознает, что все это время прятался вовсе не за надежной стеной, а сидел в запертой клетке. Вэй Усянь судорожно вскинул здоровую руку, цепляясь непослушными пальцами за его широкое плечо. Золотистый талисман очищения на его правом запястье внезапно, предостерегающе полыхнул ярким светом, реагируя на резкий всплеск эмоций. Лань Ванцзы мгновенно, точно обжегшись, отстранился. Холод воздуха, ворвавшийся между ними, ударил Вэй Усяня физической болью. Он вздрогнул, не от холода — от разрыва, от того, как резко, как жестоко оборвалась связь их ци, словно живое существо, которому отрубили питающие жилы. Его губы еще пылали от жара поцелуя, а тело уже тосковало по потерянной близости, по той невидимой, но осязаемой связи, что мгновение назад сплетала их воедино. — Вам нельзя совершать резких движений, — произнес Лань Ванцзы, но голос его дрожал, и слова прозвучали как извинение, как мольба, как признание в слабости. Вэй Усянь, даже не успевший до конца разомкнуть веки, хрипло, надломленно рассмеялся: — Неужто именно это сейчас является вашим главным и единственным возражением? Но внутри, внутри не было веселья. Внутри была пустота, обнаженная, болезненная, куда более страшная, чем любой ледяной яд. Потеря. Отчаянная, безнадежная потеря того, что было и того, чего, может быть, уже никогда не будет снова. Лань Ванцзы смотрел на него сверху вниз. И в этом его потемневшем взгляде полыхало столько обнаженного, голодного желания, смешанного с первобытным ужасом перед содеянным, что смех Вэй Ина угас сам собой. — Нет, — глухо выдавил Ванцзы. Вэй Усянь медленно, прерывисто выдохнул. — Тогда не смейте отступать. — Вэй Ин... — Если вы прямо сейчас снова наденете свою маску правильного, благочестивого праведника... Он так и не успел договорить фразу. Не потому, что у него не хватило слов или дыхания. Просто Лань Ванцзы снова накрыл его губы своими. На этот раз уже без малейшего следа первого осторожного вопроса. Куда глубже, неистовее, горячее, с той пугающей, отчаянной сдержанностью, которая лишь ярче выдавала, насколько близко этот человек подошел к полной потере контроля. И снова — та магия, то чудо сплетения. Их ци, словно соскучившиеся по друг другу, снова нашли друг друга, переплелись еще крепче, еще теснее. Вэй Усянь почувствовал, как чужая духовная сила наполняет его, согревает, исцеляет не только тело, но и что-то глубоко внутри, что было сломано давно, задолго до этой проклятой печати. Большая, прохладная ладонь легла на пылающую щеку Вэй Ина, длинные пальцы скользнули к виску, зарываясь во влажные от пота волосы, не нарушая границ, не причиняя боли, а лишь властно удерживая его лицо рядом. Так бережно, словно Вэй Усянь был для него одновременно самым желанным человеком в мироздании и хрупкой, открытой раной, к которой он до смерти боялся прикоснуться. Вэй Усянь отчаянно подался к нему, выгибаясь навстречу. Тяжелые зимние одеяла беспомощно соскользнули с плеч. Стылый воздух комнаты неприятно мазнул по обнаженной шее, но он этого почти не заметил. Абсолютно все, что сейчас имело для него хоть какой-то смысл, было сосредоточено исключительно в горячих губах Лань Ванцзы, в его прерывистом, обжигающем дыхании, в том, как он внезапно оперся второй рукой о край кровати совсем рядом с плечом Вэй Ина, нависая над ним и словно бы укрывая, защищая его своим телом от всей остальной комнаты, от приоткрытой двери, от всего проклятого внешнего мира. Это уже не было тем случайным, робким касанием. Не было тем трусливым, прерванным «почти». И уж точно не было невысказанным вопросом без ответа. Это был поцелуй. Настоящий. Горячий. Безоговорочно взаимный. И абсолютно, чудовищно непростительный. Вэй Усянь с пронзительной болью осознал — теперь он больше никогда в жизни не сможет оправдываться тем, что просто по-глупому тянулся к холодному, недоступному идеалу, не ведая, желает ли тот отвечать взаимностью. Лань Ванцзы желал этого. Желал так сильно, неистово и отчаянно, что его тело крупно дрожало от тех титанических усилий, которые он прилагал, дабы не позволить себе взять большего. — Лань Чжань... — судорожно выдохнул Вэй Усянь прямо в его приоткрытые губы. Это имя ударило по ним обоим мощнее любого заклятия. Лань Ванцзы болезненно замер. — Нет... Вэй Усянь приоткрыл затуманенные глаза. — Нет — что? Снаружи, за тонкими бумажными стенками павильона, внезапно послышались торопливые шаги. Оба застыли как вкопанные. Внешний мир ворвался в их укрытие не постепенно, а грубо, наотмашь, с жестокой неотвратимостью. С протяжным скрипом прогнулась половица в коридоре, звонкий голос Цзинъи возмущенно выдал какую-то реплику слишком громко, Сычжуй шикнул на него в ответ, а где-то совсем рядом, у самого порога, лекарь Шэнь звякнул фарфоровой чашей о деревянный поднос. Лань Ванцзы отстранился. Воздух между ними в ту же секунду сделался холоднее льда. Вэй Усянь так и остался лежать неподвижно. На его губах все еще пылало влажное тепло губ Лань Ванцзы, золотистый талисман продолжал мерно пульсировать на запястье, а его собственное сердце категорически отказывалось возвращаться к спокойному, нормальному ритму. — Нам не следует, — хрипло, едва слышно констатировал он сам. Лань Ванцзы мучительно закрыл глаза, опуская голову. — Да. Дверь с негромким скрипом отворилась. Лекарь Шэнь торопливо вошел внутрь, неся в руках чашу, над которой вился густой пар. За его спиной в проеме коридора на секунду мелькнул любопытный Цзинъи, отчаянно пытавшийся заглянуть через плечо старшего, и Сычжуй, который изо всех сил старался оттеснить друга подальше. Лань Ванцзы уже сидел абсолютно прямо. Безупречно. Его изящная рука вновь неподвижно покоилась у самого края очищающего талисмана с таким отстраненным видом, словно всего несколько мгновений назад он вовсе не гладил лихорадочно лицо Вэй Усяня. Словно губы Вэй Ина не были сейчас подозрительно припухшими и яркими от их жадного поцелуя. Словно между ними только что не произошло то единственное, роковое событие, которое отныне было невозможно забыть. — Первый, поверхностный слой успешно выведен, — бесстрастно, ледяным тоном доложил Ханьгуан-цзюнь. Лекарь Шэнь шумно, с огромным облегчением выдохнул: — Хвала Небесам. В таком случае, я немедленно приступлю к подготовке отваров для остаточного очищения... — В этом нет нужды. Я завершу процесс самостоятельно к рассвету. Вэй Усянь ошарашенно посмотрел на него. Лань Ванцзы не ответил на этот взгляд. Он вообще больше не смотрел в его сторону. Вот так. Мгновенно непробиваемая, глухая стена отчуждения начала возводиться вокруг него еще до того, как вкус их поцелуя успел окончательно превратиться в воспоминание. До самого утра Лань Ванцзы ни на шаг не отходил от его постели. И при этом его словно бы не было рядом вовсе. Он с методичной точностью выводил остатки ледяного холода из меридианов Вэй Усяня. С той же самой идеальной, отстраненной безупречностью, с какой мог бы выправлять неверный выпад меча у нерадивого ученика или переписывать свод правил в библиотеке. Он плавно менял потоки ци. Накладывал свежие талисманы. Раздавал короткие, сухие указания суетящемуся лекарю. Он ни единым словом не возразил Цзян Чэну, когда тот несколько раз за ночь врывался в покои, и стоически сносил все его излишне резкие, подозрительные вопросы. Но больше он ни разу, ни на единую долю секунды не посмотрел на Вэй Усяня так, как смотрел на него за миг до их поцелуя. Поначалу Вэй Усянь еще пытался пробиться сквозь эту броню своими привычными, дурацкими фразочками, преодолевая боль и смаргивая предательскую влагу под веками. — Ханьгуан-цзюнь, если вы и дальше продолжите сохранять такое скорбное и монументальное выражение лица, я всерьез начну подозревать, что меня уже благополучно похоронили, просто из деликатности забыли мне об этом сообщить. — Сосредоточьтесь на правильном ритме дыхания. — Признайтесь честно, вы сегодня как-то особенно, выдающимся образом скучны. — Мгм. — Это вообще-то не считается за полноценный ответ. — Дышите. Цзян Чэн, мрачной тенью застывший в углу комнаты, недовольно буркнул: — Слава предкам, хоть кто-то в этом мире способен заставить тебя заняться полезным делом вместо пустой болтовни. — А-Чэн, ты вообще-то должен безоговорочно выступать на моей стороне! — Я всегда выступаю исключительно на стороне благоразумных людей. — Это была на редкость невежливая грубость! — Ты у нас тоже отнюдь не образец хороших манер. Вэй Усянь невольно улыбнулся. На этот раз улыбка вышла почти искренней, светлой. Но Лань Ванцзы, вопреки всему, так и не поднял на него глаз. К моменту, когда за окнами забрезжил серый рассвет, леденящий холод из груди ушел почти полностью. Опасность миновала. Осталась лишь слабость, тупая ломота в раненом запястье и мерзкое, сосущее ощущение пустоты где-то под самыми ребрами — там, где чистая чужая ци задерживалась так долго и надежно. Лекарь Шэнь, удовлетворенно осмотрев пациента, вынес строгий вердикт: на протяжении ближайших нескольких дней Вэй-гунцзы категорически воспрещается перегружать духовные каналы, работать с неизвестными артефактами, соваться в речную воду, использовать сложные многоуровневые талисманы и, крайне желательно, поменьше болтать без умолку. На последнем, самом возмутительном пункте предписания Вэй Усянь счел своим долгом искренне оскорбиться. — Шэнь-цяньбэй, это уже никакое не лечение, а самое настоящее, подлое покушение на мою свободу! Цзян Чэн мстительно скрестил руки на груди: — Я всецело, двумя руками поддерживаю методы уважаемого лекаря. — Ты жестокий предатель. — Живой и здоровый предатель в моем лице — это куда лучше, чем мертвый идиот в твоем. — Аргумент справедливый, но от этого не менее обидный. Лань Ванцзы плавно, бесшумно поднялся со своего места. Вэй Усянь мгновенно замолчал. Оборвал фразу на полуслове. И от этой его внезапной, покорной тишины обстановка в павильоне сразу сделалась заметной и тяжелой. — Ханьгуан-цзюнь? — хрипло позвал он. — Процесс глубинного очищения успешно завершен, — сухо, глядя поверх его головы, отчеканил Ванцзы. — Так быстро... уже? — Да. — Вы... Вэй Усянь отчаянно хотел задать прямой вопрос: «Вы сейчас уйдете?». Но так и не смог заставить эти слова сорваться с языка. Потому что он слишком хорошо знал: если Лань Ванцзы прямо сейчас ответит ему своим коротким, ледяным «да» тем же самым бесстрастным тоном, которым он всю ночь командовал «дышите», — это будет слишком больно. Невыносимо больно. Лань Ванцзы церемонно, с безупречной грацией склонил голову перед Цзян Фэнмянем и мадам Юй, которые неслышно вошли в покои незадолго до того, как солнечный диск показался над горизонтом. — Поддельная печать полностью и безопасно отделена от духовных меридианов Вэй-гунцзы, — ровно доложил он старшим. — Запечатанный образец скверны надлежит немедленно доставить в Гусу для подробной сверки с нашими архивами. Я намерен сопровождать этот артефакт лично. Вэй Усянь судорожно сцепил пальцы, пряча их под плотным одеялом, и уставился на свои руки. Цзян Чэн, обладавший обостренным чутьем на любые перемены настроения, кажется, тоже уловил этот фальшивый надлом. Он резко перевел потемневший, подозрительный взгляд с поникшего Вэй Усяня на невозмутимого Лань Ванцзы. — Вы вознамерились уехать прямо сейчас? Немедленно? — Да. — Как поразительно быстро. — А-Чэн, — тихо, но предостерегающе окликнул брата Вэй Усянь. Цзян Чэн умолк, клацнув зубами. Но лицо его исказилось от сдерживаемой, злой обиды. Лань Ванцзы принял эту невысказанную враждебность без малейших возражений, словно считал ее абсолютно заслуженной. — В ордене Гусу Лань необходимо в кратчайшие сроки поднять архивы древних печатей и временно ограничить использование внешних охранных образцов для избежания повторных диверсий, — бесстрастно пояснил он. — Весьма разумный и своевременный шаг, — одобрительно кивнул Цзян Фэнмянь. Мадам Юй не проронила ни слова. Она лишь взирала на Лань Ванцзы долгим, изучающим, слишком внимательным взглядом. В ее молчании крылось нечто такое, от чего Вэй Усяню сделалось почти жутко. Сычжуй и Цзинъи тоже робко вошли в покои, чтобы официально попрощаться перед дорогой. Сычжуй все еще выглядел бледным и осунувшимся от пережитого потрясения, но держался с завидным благородством. Цзинъи же, напротив, имел такой взъерошенный и грозный вид, словно всю эту ночь не сомкнул глаз и теперь был готов самоотверженно ругаться с несправедливостью всего мира. — Вэй-гунцзы, — Сычжуй низко, с глубокой признательностью поклонился. — Я безмерно благодарю вас за то, что вы спасли нас вчера у вехи. — Сычжуй, если ты посмеешь еще хоть раз поблагодарить меня за то, что я по собственной глупости втянул в свои внутренности кусок мерзкой гнилой тьмы, я всерьез решу, что у вас в Гусу преподают весьма извращенные формы благодарности. Сычжуй слабо, благодарно улыбнулся. — В таком случае, я позволю себе выразиться иначе. Пожалуйста, поправляйтесь скорее. — А вот это пожелание принимается безоговорочно. Цзинъи сурово насупил брови, всем своим видом выражая крайнюю степень неодобрения: — И будьте любезны впредь больше никогда не вступать в задушевное общение с подозрительными печатями! — Ох, ничего не могу обещать. — Это еще почему?! — Потому что эти невоспитанные печати порой сами начинают задираться! — Сычжуй, ты только послушай его, он же просто невыносим! — Я знаю, Цзинъи, — философски вздохнул тот. Вэй Усянь искренне рассмеялся — легко, задорно, позабыв об осторожности. И почти в ту же секунду горько пожалел об этом, потому что травмированная грудь отозвалась приступом тупой, саднящей боли. Лань Ванцзы, стоявший поодаль, едва заметно повернул к нему голову. Он почти посмотрел на него. Но так и не довел движение до конца. Вэй Усянь успел уловить этот мимолетный порыв, и тупая боль в груди мгновенно сменилась иной — острой, режущей и безысходной. Младшие ученики чинно покинули покои первыми. Вслед за ними, отдав последние распоряжения касательно запечатанного образца, вышли Цзян Фэнмянь и мадам Юй. Цзян Чэн упрямо задержался у самого порога, сверля брата тяжелым взглядом и явно не желая оставлять их наедине даже на долю секунды. Но Вэй Усянь посмотрел на него так умоляюще, что тот, скрипнув зубами, все же шагнул за дверь. Недалеко, разумеется. Ровно за порог, чтобы слышать каждый шорох. Лань Ванцзы одинокой, неприступной скалой возвышался у столика, на котором тускло поблескивал запечатанный в шелк фрагмент поддельной печати. Вэй Усянь сидел на циновке. Тяжелые одеяла были отброшены прочь. Бледный, измотанный бессонной ночью, но слишком живой и горячий для человека, который еще вчера вечером чудом не сделался безвольной марионеткой чужого проклятия. — Ханьгуан-цзюнь, — негромко позвал он. Лань Ванцзы замер. Не обернулся сразу. — Мгм. — Вы... вы действительно уезжаете прямо сейчас? — Да. — Исключительно потому, что так предписывает долг? — Да. — И только поэтому? Повисла пауза. Вэй Усянь без труда расслышал в этом оглушительном безмолвии абсолютно все те слова, которые Лань Ванцзы отчаянно запрещал себе произносить вслух. — Вэй-гунцзы надлежит соблюдать покой и отдыхать, — наконец деревянным голосом выдавил из себя Ванцзы. Вэй Усянь улыбнулся. Это была плохая улыбка. Кривая, жалкая и болезненная. — Вот как. Понимаю. Лань Ванцзы сжал пальцы на белоснежном рукаве с такой силой, что ткань жалобно затрещала. — Категорически воздержитесь от работы с неизвестными печатями без должной защиты. — Это звучит как ваше официальное прощание? — Это моя настоятельная просьба. — А формулируете вы ее точь-в-точь как боевой приказ. — В таком случае, извольте исполнить ее как приказ. Вэй Усянь поднял на него воспаленные, блестящие глаза. — Я спрошу вас снова, Ханьгуан-цзюнь. Что, если я однажды позову вас...? Лань Ванцзы судорожно закрыл глаза. Всего на один краткий миг. Но когда его веки разомкнулись, лицо Второго Нефрита вновь превратилось в идеальную, непроницаемую ледяную маску. — Не нужно. Этот ответ ударил Вэй Ина под дых куда страшнее и больнее любой плети. Он даже не сразу осознал, что его губы перестали улыбаться. — Лань Чжань... — Не называйте меня так, Вэй-гунцзы. Это требование прозвучало тихо. Без ярости, гнева или резкости. И именно от этой обреченной интонации Вэй Усяню стало еще больнее. Внутри него словно оборвался последний, спасительный канат, и он стремительно полетел в холодную пустоту. Лань Ванцзы безукоризненно, правильно поклонился. — Вэй-гунцзы. Берегите себя. Он развернулся и ушел, ни разу не оглянувшись назад. Вэй Усянь неподвижно смотрел на закрывшуюся за ним дверь и с горечью думал о том, что, пожалуй, именно так и выглядит подлинная, самая страшная жестокость Лань Ванцзы. За тонкой деревянной створкой Цзян Чэн хранил тяжелое молчание. Спустя пару минут дверь распахнулась, и он тяжело шагнул внутрь. Брат молча посмотрел на ссутулившегося Вэй Усяня. Затем перевел хмурый взгляд на закрытую дверь. Затем снова уставился на Вэй Ина. — Ты не собираешься ничего мне объяснить? — глухо спросил он. Вэй Усянь долго, безвольно сидел неподвижно. А затем медленно опустился на подушки. — Если я сейчас начну говорить, А-Чэн... я неизбежно начну врать. Взгляд Цзян Чэна потемнел. — Тогда лучше молчи. — Опять это проклятое слово. Нам всем сегодня только и остается, что молчать. — Потому что сегодня это единственное, что приносит хоть какую-то пользу. Вэй Усянь издал тихий смешок. В нем не было ни капли веселья. Цзян Чэн не стал допытываться дальше. Не стал язвительно расспрашивать. Не упомянул о том поцелуе, который он нечаянно увидел своими глазами, и энергия которого, электрическим напряжением чужой ци, безошибочно до сих пор улавливалась в застоявшемся воздухе. Не стал выяснять, по какой причине его вечно неунывающий брат сейчас выглядит так, словно его смертельно ранили уже после того, как официально объявили исцеленным. Цзян Чэн просто молча опустился на циновку рядом с его ложем. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы Вэй Ин чувствовал чужое тепло. И это безмолвное присутствие брата оказалось для Вэй Усяня сейчас значительно большим, нежели он мог ожидать. Большим, чем он вообще заслуживал. И уж точно большим, чем был в силах вынести без слез. За окнами Пристани Лотоса занимался бледный, промозглый рассвет. Вода в Юньмэне вновь оживала, мерно покачивая рыбацкие лодки, словно в этом мире не произошло ровным счетом ничего страшного. Но где-то там, на далеком торговом рукаве, одиноко торчала изувеченная деревянная веха с сорванной поддельной печатью. Где-то высоко в небе Гусу Лань Ванцзы летел сквозь облака, увозя с собой запечатанное доказательство чужой грязной игры и свое собственное разбитое вдребезги самообладание. Где-то в тиши роскошных кабинетов Ланьлина, возможно, уже усердно слагались новые, ядовитые фразы о слабости Юньмэна, о фатальных ошибках Гусу и о слишком удобном, поспешном браке, который был призван наспех зашить все эти зияющие прорехи. А Вэй Усянь лежал рядом с хмурым Цзян Чэном и все еще отчетливо, до фантомной боли чувствовал на своих губах жаркий поцелуй человека, который всего несколько минут назад ледяным тоном приказал ему больше никогда не называть его по имени. До наступления осени оставалось еще несколько месяцев. До пышной клановой свадьбы — почти год. Но счастливого, безопасного времени у них не осталось уже совсем.