Карма

      Это случилось совсем неожиданно, перевернув его мир с ног на голову. Все началось с того, что Кацуки застал дома свою плачущую девушку в ванной. Он ненавидел, когда та плакала, потому что не умел утешать, чувствуя себя беспомощным и грубым. Хотя его девушка и так редко плакала — крепкие нервы не просто так. Особенно с ним.       Оказалось, что она беременна. Это повергло его в глубокий шок, будто под ногами взорвалась мина, но без привычного гула и огня — только оглушительная тишина внутри. Ребёнок. Он ненавидел детей. Всю жизнь. Эти маленькие шумные занозы в заднице, вечные разрушители покоя…       Он был в ярости, в слепом гневе, в полном замешательстве. Но… ради девушки, смотрящей на него глазами, полными страха и надежды, он не смог вымолвить слово об отказе. По крайней мере, когда его мать узнала — она тут же, со свойственной ей неукротимой энергией, заставила их пожениться. Она жаждала внуков.       Да, он любил свою девушку, свою нынешнюю жену. Бесконечно. Но ребёнок пугал его. Точнее, та бездна ответственности, что зияла за этим словом.       Девять месяцев прошли в суматохе и тревоге. Кто же знал, что во время беременности женщины — даже самые стойкие — могут быть такими хрупкими и эмоциональными? Он, скрипя зубами, учился терпению, замирая от ужаса при каждом ее вздохе.       И вот родилась их дочь. Да, это именно была девочка, как они узнали на шестом месяце. Кацуки волновался — а вдруг с женой могло что-то случиться? Его сердце, привыкшее к адреналину схваток, било в тревожном ритме, пока он метался по коридору. Но, к счастью, все прошло успешно.       А затем… он увидел её. Маленькую, хрупкую, завернутую в мягкую ткань… свою дочь.       Это был день родов. Уставшая, но сияющая жена бережно протянула ему этот крошечный сверток. И он застыл в изумлении, будто увидел чудо. Она… была похожа на него. Те же черты лица, тот же вызов в уголках губ, те же светлые, торчком стоящие волосы, хотя глаза — бездонные и ясные — были как у матери.       А еще она не плакала. Нет. Она смотрела на него своими большими, не по возрасту осознанными и упрямыми глазками. И закричала. Громко, пронзительно, будто заявляя о своем прибытии на весь мир. Но его это не испугало. Напротив, этот первый крик пробил брешь в его стене отторжения, и в нее хлынул поток странной, щемящей нежности.       Время шло, и он сам даже начал замечать, как привязывается к малышке с силой, которой боялся. Кто бы мог подумать, что опасный и взрывной герой Динамит будет сломлен не силой злодея, а крошечными ручками, беспомощно цепляющимися за его палец, и мягкими тычками ладошки в щеку.       С каждым годом Цубаки — так ее назвали — становилась все больше похожа на Кацуки. Не только внешне. В ней просыпался его собственный, неукротимый дух: упрямый, горделивый нрав, взрывной характер, готовый отстаивать свою правду. И в этом отражении он с изумлением находил не раздражение, а гордость, смешанную с бесконечным удивлением. Он, ненавидевший детей, теперь не мог представить свою жизнь без этого маленького, шумного, бесконечно родного продолжения себя. Его дочь не стала занозой — она стала его самым большим сокровищем и самым уязвимым местом, тихим взрывом, навсегда изменившим ландшафт его сердца.       Она гордо заявляла, что однажды станет героем лучше самого Бакуго, — и Кацуки про себя чувствовал жгучую отцовскую гордость, пусть и не признался вслух.       Проходило время. Ей исполнилось пять. Все вокруг — бабушка с дедушкой, друзья из агентства, даже сам старик Всемогущий как-то обмолвился — думали, что причуда у неё будет похожей на отцовскую. Такой же яркой, громкой, разрушительной и сильной.       Однако когда Цубаки впервые по-настоящему сосредоточилась, вытянув свои маленькие ручки вперёд в надежде создать хотя бы искорку, похожую на папину… ничего не произошло. Только воздух дрогнул от её напряжения. — Цуки, милая… попробуй ещё раз, — его жена мягко улыбалась, пытаясь утешить дочь, которая всё ещё не плакала, но судя по дрожащим губам и огромным, наполненным недоумением глазам, еле сдерживалась.       В груди Кацуки после этого дня зародилось ужасное, холодное, как лезвие, сомнение. Оно росло с каждым новым «упражнением», с каждой тщетной попыткой. Оно отражалось в его глазах, когда он украдкой наблюдал, как его маленький динамитчик бьёт кулачками по дивану, шепча: «Давай же, давай же…»       И когда они однажды пошли к специалисту, он уже знал. Подозревал, но отчаянно цеплялся за последнюю соломинку. — Беспричудная, — коротко, без эмоций, отчеканил доктор, глядя в карту.       В этот миг сердце Кацуки взорвалось на миллион осколков, и каждый осколок был острой, ядовитой памятью. Вся жизнь пронеслась перед глазами — не его победы, не его взлёты, а только одно: его собственное, юношеское, жестокое лицо, склонённое над плачущим, беспомощным Деку. Его слова, его насмешки, его абсолютная, непоколебимая уверенность в своём превосходстве. В груди застрял горячий ком, давящий на лёгкие, было невыносимо трудно дышать.       Он резко, почти сбив стул, вышел из кабинета, не глядя на свою дочь, на её побелевшее от непонимания личико, оставив свою шокированную жену, которая инстинктивно прижала к себе Цубаки.       В уборной он бил кулаком по холодной кафельной стене, пока не заболела рука, тяжело, с присвистом дышал, как раненый зверь. Ледяная вода, которую он швырнул себе в лицо, не охладила внутренний пожар стыда и ужаса. Становилось только хуже.       Карма. Это была чистая, беспощадная карма. Он чувствовал, как его наказывают свыше, как сама вселенная смотрит на него через призму его же прошлой жестокости. Он ненавидел и смеялся над беспричудными, считал их слабыми, ненужными… а теперь самое дорогое, что у него было, его собственная плоть и кровь, его отражение… обречено было испытать на себе ту же самую холодную стену отвержения, тот же ярлык «неполноценности».       В ту ночь Цубаки молча, по-взрослому сжав губы, ушла в свою комнату. Не заплакала, не закричала от несправедливости. Просто ушла, закрыв за собой дверь с тихим щелчком, который прозвучал в тишине дома громче любого взрыва.       Никто в доме не мог уснуть. В комнате Бакуго и его жены висела тяжёлая, гулкая тишина, которую не решались нарушить. — Это я во всём виноват, — низко произнёс Кацуки, сидя на краю кровати и уставившись в темноту. Его спина, обычно такая прямая и уверенная, сейчас сгорбилась под невидимой тяжестью. — Это всё моя вина. — его голос дрогнул, дал трещину. — Кацуки… — его жена тихо коснулась его плеча, и её пальцы тоже дрожали. — Это вообще никак не связано… — Связано! — резко, срываясь на крик, оборвал он её, вскакивая. В темноте его глаза метали молнии бессильной ярости, направленной только на себя. — Это Я издевался над беспричудным! Я! Вот как меня наказывают! Через неё! Понимаешь?!       Она не стала спорить. Она просто встала и обняла его — крепко, молча, всем своим существом. Кацуки стоял, окаменев, его тело напряглось, как тетива лука, а затем резко дёрнулось в конвульсивной дрожи. Он закусил губу до крови, пытаясь не позволить предательским, жгучим слезам течь, сжимая кулаки так, что кости белели. Он дрожал от ужасающего осознания: его самый страшный кошмар, его личный ад — это не проигранный бой. Это неспособность защитить свою дочь от мира, для которого он когда-то сам писал правила жестокости. И от самого себя — своего собственного, беспощадного прошлого, которое настигло его здесь и теперь, в лице его пятилетней девочки.       Прошли недели. Казалось, что всё становилось хорошо, или, по крайней мере, все делали вид. Цубаки как обычно горделиво выпрямляла плечики и заявляла, что ей плевать на какие-то причуды — она и так лучшая. Она шутила, топала ножкой и копировала его уверенную ухмылку. Хотя родители видели тень в её глазах, они верили в эту игру, надеясь, что время залечит.       Однако иллюзия разбилась в один обычный, ничем не примечательный день. Они с женой ушли на разные миссии, а Кацуки, завершив своё задание чуть раньше, вернулся домой. Тишина встретила его пустотой. И тут, через приоткрытое окно, донёсся сдавленный, упрямый шёпот со двора.       Он замер на месте, как вкопанный. И увидел.       Во дворе, за старым дубом, где никто не должен был её видеть, стояла его Цубаки. Её маленькая фигурка была напряжена до дрожи. Она снова и снова, с отчаянной концентрацией, вытягивала вперёд ручки, щурилась, кряхтела, пытаясь силой одной лишь яростной воли вырвать у мира хоть искру, хоть дымок, хоть что-нибудь. Солнце играло в её светлых, взъерошенных волосах, так похожих на его собственные.       И вот, в последний раз, она вытянула ручки уже почти без сил, с тихим, надорванным звуком надежды… И снова — ничего. Только тишина, только пыль, кружащаяся в луче света.       Тогда что-то в ней надломилось. Не гордый дух, а просто детское, хрупкое терпение. Её ножки подкосились, и она бесшумно осела на землю, на колени. А через мгновение тишину разорвал сокрушительный, душераздирающий звук — не плач, а настоящее рыдание, вырвавшееся из самой глубины её маленького, разбитого сердца. Она рыдала, уткнувшись лицом в ладошки, её плечики судорожно вздрагивали, а в этом безудержном горячем потоке слез была вся её боль, всё разочарование и вся тщетность недель тайных попыток.       Сердце Кацуки в ту секунду не просто застыло — оно превратилось в глыбу льда, которая тут же раскололась острой болью. Он стоял за стеклом, невидимый свидетель её краха, и мир вокруг него потерял цвет и звук. Он видел только её — свою сильную, гордую, неуязвимую девочку, которая теперь, наконец, позволила себе быть просто слабым, отчаявшимся ребенком. И он понял, что все её предыдущие «мне плевать» были щитом. Щитом, который теперь лежал разбитым у его ног вместе с её достоинством.       Он вышел. Не как герой, уверенно шагающий на поле боя, а почти неслышно, сражённый внутренним ударом, который был страшнее любого физического. Его сердце, только что разорванное на части её рыданиями, теперь стучало тяжёлым, виноватым молотом в ушах.       Кацуки подошёл и, не сказав ни слова, опустился перед ней на колени в пыль. Он не знал нужных фраз. Все слова казались предательством — и ложные надежды, и пустые обещания. Была только густая, удушающая вина, поднимавшаяся комом в горле. Это он своим прошлым, своей жестокостью, как будто проклял её. Это его карма теперь давила на эти хрупкие плечи. И это осознание было огненным шаром в его груди, жгучим и беспощадным.       Осторожно, почти с благоговением, он обнял её. Он ждал, что она вырвется, оттолкнёт, как всегда — её гордый дух не терпел жалости. Но Цубаки, потерявшая последнюю каплю надежды там, в пустоте между её вытянутыми руками, просто обмякла. Её сопротивление иссякло, сменившись всепоглощающим отчаянием, которое было сильнее её гордости. Она уткнулась лицом в ткань его геройского костюма, и её рыдания стали глуше, но от этого лишь пронзительнее.       И вот он держал её — этот живой укор, самое дорогое напоминание о своей прошлой низости. Каждая дрожь её маленького тела отзывалась в нём ударом молота. Он чувствовал, как её слёзы пропитывают ткань, обжигая кожу, будто раскалённым металлом. В этом объятии не было ничего от великого героя Динамита — только отец, раздавленный тяжестью собственных ошибок, впервые понявший, что значит быть абсолютно бессильным.       Кацуки закрыл глаза, вдыхая запах её детских волос, смешанный с запахом пыли и слёз. Вина грызла его изнутри, острая и неотступная.       Это я. Это из-за меня.       Солнце садилось, окрашивая их в золото и длинные тени. Они сидели, слившись в одно целое — отец, познавший цену своей жестокости, и дочь, познавшая горечь предела. Его объятие было молчаливым клятвенным обязательством. Обязательством искать путь вперёд не для неё, а вместе с ней. Путь, где «беспричудная» не будет означать «сломленная». Где его прошлое не будет её приговором, а станет уроком, который убережёт её от такой же жестокости мира.