Разбитые реальности. Рай

«Фишер! На выход!» За время, проведённое здесь, многое стало привычным. Например, то, что после этой команды мне нужно приложить ладони к холодной бетонной стене, дать надеть наручники и молча следовать за конвоиром. Вариантов, куда меня ведут, не так много: прогулка во внутреннем дворике, визит к психиатру или допрос. Раньше была ещё столовая, но после недавнего загадочного двойного убийства в тюремных стенах еду мне стали приносить прямо в камеру. Встреча с психиатром была назначена на завтра, на прогулку уже водили — значит, оставался один вариант… Меня завели в небольшую комнату без окон, усадили на неудобный пластиковый стул и пристегнули наручники к петле, вмонтированной в стол. Напротив разместились два детектива. Они ведут моё дело с самого начала, и именно их лица в этих стенах я вижу чаще всего. Первый — Джозеф Фергюсон: полноватый, вечно раздражённый, с помятым лицом. Казалось, он либо не спал несколько дней, либо спал, но в обнимку с бутылкой. Фергюсон убеждён, что я просто псих, который решил убить пару человек и поджечь здание. Он зол и не скрывает этого. Порой кажется, вот-вот кинется на меня с кулаками. Но в его глазах я хотя бы вижу искренность. Второй же, мистер Морти Фокс, — его полная противоположность: вытянутый, как струна, чрезмерно опрятный, часто смотрит прямо в глаза, отчего я порой не знаю, куда деться. Обычно Фокс ведёт себя мягче, но из них двоих именно он пугает меня. — По традиции напоминаю вам, мистер Фишер, что чистосердечное признание не только облегчит нам работу, но и может смягчить вашу участь, — без единой эмоции проговорил Морт, развязывая шнурок на увесистой папке с моим делом. В комнате повисла тишина. Я предпочитал молчать — правде всё равно никто не поверит. К тому же, если культ всё ещё существует, откуда мне знать, что эти двое не его последователи? — Что ж… — театрально вздохнул Фокс. — Значит, как обычно. Фергюсон выругался себе под нос, потер виски и грубо пододвинул к себе открытую папку. Краем глаза я разглядел заголовок на первом листе: «Результаты патологоанатомического исследования». Челюсть детектива напряжённо задвигалась из стороны в сторону, а пальцы начали медленно сжиматься в кулаки по мере чтения. — Каким, блять, образом?! — наконец вскрикнул он, ударив по столу так неожиданно, что я вздрогнул. — Каким, сука, образом ты умудрился сотворить с ними такое, а?! Это гипноз? Приёмы карате? Какая-то магия?! Последнее предположение было наиболее близко к истине, но вряд ли он принял бы его всерьёз. — Я их не убивал. — Чего?! — раздражённо переспросил Фергюсон, наклонившись вперёд. — Я их не убивал, — повторил я, намеренно глядя ему в глаза. — Разве не об этом говорит экспертиза? Даже если бы я захотел, я физически не смог бы разорвать двух взрослых мужчин на куски. — А тебе не кажется, что вокруг тебя как-то слишком много трупов для того, кто «не убивал», пацан? — Там был кто-то ещё… — И кто же мог быть ещё в тюремном коридоре?! — прорычал Джозеф. — Призрак, что ли, который незаметно прошёл сквозь охрану? — Те двое ведь прошли, — ответил я сквозь зубы. — Ах ты, сучоныш… — Хватит! — резко одёрнул его Морт и снова обратился ко мне с натянутой, вежливой улыбкой. — Мистер Фишер, раз сегодня вы решили подать голос, может, наконец, изложите свою версию? Кто же убил их, если не вы? Действительно… кто же? После того жуткого инцидента в душевой я почти не мог спать, постоянно вглядывался в дрожащие тени в камере, вслушивался в тишину в ожидании, что это таинственное нечто вернётся. Ещё больше меня не отпускала мысль о кольце, оставленном у меня в ладони в ту ночь. Зачем? Мог ли это быть он? А если нет… Неужели после всех принесённых жертв зло вернулось так скоро?.. — Боюсь, я не знаю, кто это сделал. — Удивительное совпадение, мистер Фишер, — продолжил Морт, — что, как и в случае с апартаментами, камеры наблюдения не зафиксировали момент убийства. Словно вам кто-то помогает… Кто-то, кто умеет взламывать системы слежения. Было ясно, на кого он намекал. Но раз Тодд не сидел в соседней камере, значит, у них ничего на него не было. Пусть я и не видел Моррисона со дня ареста, но письма от него приходили регулярно, и я знал, что у него всё хорошо. Насколько это вообще возможно после всего, что было. — Мы пока не понимаем, как именно вам удалось… разобраться с двумя крепкими мужчинами, — продолжил давить Фокс, — но рано или поздно выясним правду. — Выяснять правду — это ваша работа, — напомнил я. — Ах ты, мелкий ублюдок… — зарычал Фергюсон, подскакивая с места. Казалось, ещё секунда — и он просто выбьет из меня признание собственными руками. Но мистер Фокс резко положил ему ладонь на плечо, и Джозеф замер, от злости заскрипев зубами. Он бросил на меня взгляд, полный лютой ненависти: — Знаешь, кто ты? Ты просто больной ублюдок, которому нравится убивать! Кусок дерьма! Думаешь, если будешь играть в молчанку, тебе это с рук сойдёт? Ошибаешься! Я лично сделаю всё, чтобы посадить тебя далеко и надолго! Выговорившись, Фергюсон взглянул на напарника. Тот молча кивнул в сторону двери, и они ушли. Оставить меня одного в этой душной бетонной коробке на неопределённый срок — их излюбленный приём. Это похоже на стояние в бесконечной очереди, которая никогда не двигается. Казалось бы, ничего страшного. Но с каждой минутой тишины и безделья мозг начинает медленно, но верно сходить с ума от неопределённости и собственных мыслей. Они оставили меня пристёгнутым наручниками к столу, лишив возможности даже размять задеревеневшие конечности. Время текло тягуче и неумолимо. Каждая минута растягивалась в час. Я считал трещины на стене, следил за движением пылинок в луче света лампы, прислушивался к далёким шагам за стеной. Безмолвие и неподвижность делали своё дело — сознание начинало дребезжать, порождая навязчивые мысли и воспоминания. Это был изощрённый вид пытки — лучше бы они меня просто избили. Детективы вернулись спустя несколько часов — сложно сказать точнее. Судя по едкому запаху перегара, Фергюсон успел заскочить в бар. Интересно, он всегда был алкоголиком, или это моё дело окончательно довело его? — Ну что, Фишер? — ухмыльнувшись, бросил Джозеф, усаживаясь на своё место. — Вспомнил за это время что-нибудь полезное? Я промолчал. Единственное моё желание сейчас заключалось в том, чтобы этот бессмысленный спектакль поскорее закончился и меня увели обратно в камеру. Туда, где хоть и было страшно и одиноко, но хотя бы можно было укрыться в углу, подальше от всего этого. — Видимо, нет… — устало закатил глаза Фергюсон. — Ладно. Тогда, может, вернёмся к другому твоему «подвигу»? На его лице расплылась странная, торжествующая ухмылка. Он словно предвкушал что-то. Я опустил взгляд на стол, готовясь к очередному потоку вопросов, но вместо этого услышал шорох пластикового пакета для улик. Не удержавшись от любопытства, я поднял глаза и оторопел, увидев в его руках синюю обложку скетчбука. — Вижу, вы узнали предмет, — констатировал Фокс, заметив мою реакцию. — Твой парень неплохо рисовал, — с притворным сожалением произнёс Джозеф, перелистывая страницы. — Наверное, у него могло быть хорошее будущее. Вот только натурщика выбрал неудачно. У меня перехватило дыхание. Я боялся даже взглянуть, зная, что это вызовет лавину воспоминаний, которую я так тщательно сдерживал. — Знаешь, какой тут мой самый любимый рисунок? — с неподдельным злорадством продолжал Фергюсон. — Тот, где ты изображён с орудием убийства! — Что? — вырвалось у меня, и я осмелился посмотреть. Детектив развернул блокнот и пододвинул его. Этой страницы Ларри мне никогда не показывал. Может, он просто нарисовал один из наших кошмаров? Но мы никогда не говорили ему про нож… — Весьма любопытно, что жертва убийства так точно изобразила тебя с тем самым ножом, который ты в него воткнул. Не хочешь объяснить, как это вышло? — продолжал давить детектив. — Я впервые вижу этот рисунок. Мне нечего сказать. — Угрожали ли вы ранее мистеру Джонсону? — спросил Фокс, сменив тактику. Его вопрос заставил меня стиснуть зубы. — Нет. — Рассказывали ему о своих намерениях? — Нет. — Тогда что, по-вашему, могло послужить вдохновением для столь… провидческого сюжета? Я на минуту задумался. Ларри действительно мог неосознанно рисовать мои сны. И, скорее всего, это был один из таких рисунков. Неудивительно, что он не показывал мне его — должно быть, не хотел расстраивать. Вот только теперь это стало ещё одной уликой против меня. — Чёрт, пацан… — с неподдельной усталостью выдохнул Фергюсон. — Да признайся ты уже! Пусть с душевой пока загадка, но с апартаментами-то всё ясно: твои отпечатки на ноже, его кровь на твоих руках, показания свидетелей. Думаешь, нет тела — нет дела? У нас и без этого хватит улик! — Хорошо, — тихо ответил я. — «Хорошо»? — переспросил Морт, приподняв бровь. — Я рад, что вы так усердно собираете улики. Однажды они помогут вам увидеть истину. — Долбаный псих… — Фергюсон с силой хлопнул ладонью по столу, поднялся и направился к двери». Морт молча собрал папку и скетчбук. Прежде чем выйти, он бросил на меня взгляд — сканирующий, пробирающий до мурашек. Затем вызвал охрану. Когда наручники отстегнули и повели меня к выходу, Фергюсон, проходя мимо, не удержался — его кулак со всей силы врезался мне в солнечное сплетение. — Из-за тебя его мать даже не может похоронить сына, уёбок, — прошипел он мне прямо в ухо, пока я, задыхаясь, скрючивался от боли. Эти слова ранили больнее любого удара. Я знал, что тело Ларри так и не нашли, и пока я не сознаюсь, он будет числиться не убитым, а пропавшим без вести — как и мистер Эддисон. Мысли о том, через что сейчас проходят Лиза и мой отец, разрывали душу на части. Охранник демонстративно смотрел в сторону, сделав вид, что ничего не заметил, и поспешно поволок меня обратно в камеру. После каждого допроса я долго прихожу в себя. Они знают, на какие кнопки давить, как сделать больно, не оставляя синяков. Они ждут, что я сломаюсь, начну говорить, и дело будет закрыто. Но я держусь. Пусть собирают свои улики. Пусть выстраивают свою версию. И тогда, когда мне дадут последнее слово, когда в зале суда соберутся присяжные и журналисты, — тогда я расскажу всё. С начала и до конца. Как было на самом деле. Мне уже всё равно, какое наказание последует. Я просто хочу, чтобы правда была озвучена. Даже если в неё никто не поверит.

***

Вскоре после моего возвращения принесли скромный тюремный ужин: водянистый суп, пара галет, рис с невнятной мясной подливкой и яблоко. Взгляд невольно зацепился за последнее. Красное, среднего размера, точь-в-точь как те, что иногда давали в школьной столовой. Я всегда любил яблоки, но не мог их есть из-за протеза. Каждый раз я с тихим вздохом отодвигал фрукт на поднос Ларри, а он с удовольствием его уплетал. — Не понимаю, за что ты так не любишь яблоки? — как-то раз поинтересовался он. — Люблю. — А чего тогда постоянно мне отдаёшь? — Мне пришлось бы снимать протез, чтобы откусить. — Оу… Я как-то не подумал, — ответил он, смущённо почесав затылок. И в следующий раз, когда я снова перекатил яблоко в его сторону, Ларри достал из кармана перочинный нож, быстрыми, ловкими движениями разрезал плод на аккуратные дольки и вернул их на мою тарелку. — Ты пронёс нож в школу? — удивился я. — Можно подумать, это самое страшное, что я сюда проносил, чувак, — усмехнулся он в ответ. Я посмотрел на тарелку, потом — на него. До меня не сразу дошло, что он сделал это для меня. У меня никогда не было друзей, которые заботились бы так просто, без просьб, по собственной воле. — Спасибо… — тихо выдавил я. Ларри в ответ широко улыбнулся. — Не за что, — сказал он, стянув одну дольку с тарелки. — А это мой процент за услугу. С тех пор он всегда нарезал мне яблоки. Даже когда школа осталась позади. Он заботился обо мне даже в таких мелочах, будто это было само собой разумеющимся. Теперь это воспоминание имеет горький привкус... Я стараюсь не думать о нём, но, похоже, это невозможно. Моя жизнь была настолько пропитана его присутствием, что теперь любая мелочь выпускает воспоминания, за которыми тут же накатывает сокрушительная волна вины и боли. Надо взять себя в руки. Как-то переключиться. Легко сказать… Завтра снова психолог. Он просто пытается понять нас. Спросить про нашу жизнь. Не его вина, что в ней столько боли. Тоже верно… В тюрьме я стал слишком много разговаривать сам с собой. Порой возникает ощущение, будто в голове и правда сидит живой собеседник. Помнится, ещё будучи школьником, я спросил у своего терапевта, нормально ли это — вести такие диалоги. Тот встревожился не на шутку и заставил проходить целую кипу тестов. Кажется, он подозревал у меня раздвоение личности, но в итоге пришёл к выводу, что это просто богатое воображение и я так компенсирую отсутствие друзей. Странно, что даже обретя реальных друзей, я не избавился от этой привычки. А сейчас эта моя особенность помогает не сойти с ума окончательно. Закончив с ужином, я вернул нетронутое яблоко на поднос и постучал в дверь, чтобы его забрали. В камере не было ни окон, ни часов. О наступлении ночи можно было догадаться лишь по приглушению света в лампе под потолком. Почему её никогда не выключали полностью — не знаю. Наверное, чтобы охрана могла в любой момент заглянуть в глазок и убедиться, что я ещё дышу. Из развлечений, помимо часовой прогулки в дворике-колодце, мне разрешались книги из местной библиотеки. Библиотека представляла из себя тележку с потрепанными книгами, которую периодически подкатывали к моей двери, чтобы я мог что-то выбрать. Широким ассортиментом она похвастаться не могла, да и брать можно было по одному экземпляру за раз. Около недели назад я взял «Дон Кихота» и прочёл его за вечер. Теперь оставалось только ждать, когда библиотекарь вновь решит посетить меня. Взгляд скользнул по корешку книги на железной тумбочке и задержался на свёртке писем рядом. Моррисон иногда писал мне короткие послания. Обычно он рассказывал, как дела у него и у бывших жильцов апартаментов. Он старался не вдаваться в подробности и никогда не упоминал деталей, связанных с нашим расследованием, ведь все письма читались, и любое слово о культе или демонах могло сыграть против нас. Благодаря ему я знал, что многие жильцы покинули город после пожара, что здание не подлежит восстановлению и что он с Нилом всё ещё живёт в нашем доме. Он был моей единственной связью с внешним миром, но у меня самого никогда не набиралось достаточно смелости, чтобы ответить. Даже более того: где-то в глубине души я надеялся, что он перестанет писать. Что он и все остальные однажды смогут забыть меня, как страшный сон… Я раскрыл одно из последних писем. «Здравствуй, Сал. Как ты там? Знаешь, я тут заметил, что с самого твоего ареста Гизмо спит только на твоей кровати. Должно быть, очень скучает. Как и мы все. Надеюсь, ты держишься, дружище.» Я представил Гизмо, свернувшегося на моём старом покрывале, и что-то сжалось внутри. Когда-то именно он стал для меня опорой и единственным другом. Увижу ли я его снова? Смогу ли коснуться его тёплой рыжей шёрстки? Я аккуратно положил письмо обратно и сам сжался в клубок. Яркий свет сменился на приглушённый, обозначив приход ночи. Я знал, что надеяться на спасительный сон бессмысленно. В этой оглушительной тишине мне оставалось молиться только об одном — чтобы чувства боли и вины не раздавили меня окончательно. Хотя бы этой ночью…