Разбитые реальности. Рай

В тюрьме мне назначили нового психиатра — доктора Откина. Он должен был составить мой психологический портрет и решить, опасен ли я для общества. Первые наши встречи я молчал. Я вообще долгое время не мог говорить после той ночи в апартаментах. Но со временем Откин начал казаться мне хорошим человеком — тем, кому и правду хотелось докопаться до сути, помочь, а не просто вынести обвинительный приговор. Его кабинет разительно отличался от других помещений в тюрьме. Во-первых, там было большое окно. Пусть ограниченное двойной решёткой, да и вид открывался лишь на внутренний двор, но это было единственное окно, которое я мог видеть в этих стенах. Во-вторых, там было уютно: мягкая мебель, зелёные растения в горшках, приятный бежевый цвет стен и запах ароматических свечей. Иногда я даже забывал, где нахожусь. Но самое главное: на время нашего сеанса мне снимали наручники. На этом настоял сам доктор, и, хотя тюремными правилами это было запрещено, администрация пошла ему навстречу. Когда наручники расстегнули, я потер запястья, уселся в широкое коричневое кресло и, сложив ладони в замок, опустил их к коленям. Первое время мы просто молчали. Откин всегда ждал, что я скажу что-нибудь первым, но вскоре понимал, что это бесполезно. Помню, первые два сеанса мы так и провели в абсолютной тишине, пока он не сдался. — Меня сегодня угостили неплохим зелёным чаем. Кажется, с жасмином… — начал он. — Не откажешься попробовать? — Откажусь, — тихо ответил я. — Вы же знаете, что это невозможно. — Уверен, что вполне возможно. Ведь это решение зависит только от тебя. — Для этого мне придётся снять протез. — И это решение тоже только твоё. Я стиснул зубы и с прищуром посмотрел на него. Откин часто меня раздражал, и я был уверен, что он делал это специально — чтобы вывести из равновесия и заставить быть откровеннее. Вот только он был далеко не первым психиатром в моей жизни, и я уже знал многие их уловки. Тем временем он подошёл к закипевшему электрическому чайнику, залил две чашки кипятком, поставил их на журнальный столик перед нами и вновь уселся в кресло напротив. Воздух наполнился нежным и терпким ароматом жасмина. — На случай, если ты вдруг передумаешь, — объяснил Откин, указав взглядом на мою чашку. — Спасибо, — буркнул я. — О чём бы ты хотел поговорить сегодня? — Хм… Пожалуй, о сне. — Снова? — доктор слегка нахмурил брови. Я и правда часто говорил о снах. И если поначалу Откин считал эту тему важной и пытался провести анализ моей личности через эти сновидения, то вскоре понял, что я всего лишь вожу его по кругу. В конце концов, мне постоянно снились кошмары, и на эту тему я мог говорить часами — материала было предостаточно. А ещё о травме… Откин был уже четвёртым специалистом в моей жизни, с которым я говорил о том дне, когда маму убили, а меня лишили лица. Возможно, поэтому это давалось мне легче, чем то, чего он от меня действительно ждал. — Снова… Этой ночью мне действительно приснился весьма занятный кошмар — как раз о том времени, когда я учился жить заново после нападения. Сон начинался в больнице. Я очнулся в ней с забинтованной головой и поначалу просто бродил по бесконечным, безликим коридорам. Воздух был спёртым, пропитанным горьким запахом лекарств и хлорки — запах, который невозможно забыть. Вскоре я заметил, что на стенах кровью были нарисованы странные знаки и надписи. Они указывали путь, и я, словно загипнотизированный, начал идти по ним, несмотря на липкое, тревожное чувство страха. Следы вывели меня наружу, где передо мной предстало кладбище под низким свинцовым небом. Там толпа в чёрном, безликая и молчаливая, хоронила кого-то. Мне захотелось подойти ближе, но на пути возник пёс. Он лежал, прижавшись мордой к холодной мокрой земле. Казалось, он плачет вместе со всеми. Я инстинктивно протянул руку, желая успокоить: — Кто хороший пёсик? — ласково сказал я ему. — Кто хороший мальчик? Но внезапно пёс поднял голову и ответил мне человеческим голосом: — Я похоронил её заживо, пацан. Вот ты мне и ответь… В ужасе я снова повернулся к толпе, но на её месте осталась лишь пустая разрытая могила. Подойдя ближе, я понял, что она похожа на вход в пещеру — и не раздумывая, шагнул в неё. В тот момент, когда я спрыгнул вниз, холодная земля внезапно уступила место линолеуму, а гробовой мрак — яркому, безжалостному свету ламп дневного света. Я снова оказался в больнице. В морге. Там, на металлическом холодном столе, лежала мама. Её лицо казалось бледным и безмятежным, но в этой самой безмятежности таилась невыносимая правда... Она была мертва. И в этот миг, когда кошмар достиг своего пика, я наконец проснулся. Доктор внимательно выслушал мой рассказ, сделал несколько записей в блокнот и, немного подумав, сказал: — Это действительно весьма занятный сон. И я рад, что ты поделился им со мной. — Но… — добавил я за него. — И мы обязательно вернёмся к нему позже. Но… — повторил он, внимательно посмотрев на меня, — от чего-то я уверен, что у тебя есть и другие вещи, о которых ты хотел бы поговорить. — И о каких же вещах я «хотел бы поговорить»? — Например… о трупе? — О каком конкретно? — Можешь начать с первого. В апартаментах. — Могу. Но с каких пор наш сеанс превратился в допрос? Откин никогда раньше не позволял себе так на меня давить. Он всегда терпеливо ждал, когда я сам захочу рассказать ему очередной фрагмент своей жизни. — С тех пор, как был назначен день слушания, Сал. Я повернулся к окну. Хотел удостовериться, какое сейчас время года. Когда живёшь в помещении без окон, часов и какого-либо разнообразия в днях, легко потеряться во времени. На самом деле я даже не знал, сколько уже сижу в тюрьме. Недели? Месяцы? Неужели прошёл год? Вид на серый внутренний дворик, который по большей части загораживала кирпичная стена, едва ли мог помочь определить сезон — пейзаж всегда оставался неизменно серым и безжизненным. Но сейчас я увидел белые хлопья снега, медленно падающие вниз, и сердце будто пронзило иглой. Казалось, каждая снежинка приносила с собой воспоминания, о которых я изо всех сил старался не думать. — А давно наступила зима? — спросил я, пытаясь держать голос ровным. — Ты не ведёшь календарь? — удивился Откин. — Тогда понятно, почему ты не знаешь. Завтра — Новый год, а двенадцатого января состоится суд. Боюсь, времени у нас не так много. — Вот оно что… — Надеюсь, ты понимаешь, что я должен предоставить твою судебно-психологическую экспертизу. И возможно, моё слово окажется решающим. — Просто расскажите правду. — Я бы и рад, но ты не делишься ею со мной. — Потому что в этом нет смысла. Вы всё равно не поверите мне. — Ты можешь попробовать. В конце концов, как ты собираешься рассказать правду в суде, если не сможешь убедить даже своего психиатра? А это уже похоже на вызов… Я снова взглянул на снег, тихо и размеренно падающий за окном. Перед глазами начали мелькать одна за другой картины из прошлой жизни: домик на дереве, рождественская ёлка, вечер у камина, первый поцелуй… Нет. Нельзя. Не сейчас и не перед Откиным. Я зажмурился, пытаясь прогнать наваждение. — Первый труп, который я увидел в апартаментах, принадлежал Кассандре Сандерсон, — выговорил я внезапно, даже для самого себя. — Ты можешь рассказать об этом подробнее? — в голосе Откина послышалась надежда. Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и приготовился к долгому и мучительному рассказу. Пожалуй, стоило начать с самого начала. С того момента, когда всё ещё можно было назвать обычной жизнью. С того дня, когда мы с отцом переехали в Нокфелл…

***

Отчего-то мне было тяжело покидать Джерси. Хотя по сути меня ничего там не держало, кроме воспоминаний о матери и той семьи, какой мы были раньше. У меня не было ни друзей, ни любимых, ни надежд на сколько-нибудь светлое будущее. Возможно, это был банальный страх перемен: пусть жизнь в Джерси и нельзя было назвать счастливой, но она хотя бы была знакома, а вот чего ждать в Нокфелле — оставалось загадкой. Отец же, наоборот, казался очень воодушевлённым. Наверное, для него это был шанс сбежать от гнетущих воспоминаний. Казалось, с каждым километром, что мы удалялись от города, его лицо постепенно разглаживалось, а в глазах появлялся огонёк надежды. Новый дом с первого взгляда не понравился мне. В нём было что-то мрачное, таинственное и гнетущее. Меня переполняла странная тревога, но я списал всё на стресс от переезда. В любом случае выбора уже не было: дом в Джерси продан, отец устроился на новую работу, и жить в апартаментах Эддисона мне предстояло как минимум до совершеннолетия. Первое же воспоминание, связанное с этим местом, было омрачено убийством. В тот вечер я распаковывал вещи, которые словно по волшебству переместились из привычной, родной комнаты в эту новую, совершенно чужую. Гизмо дремал рядом на матрасе, и я невероятно завидовал его способности так быстро адаптироваться. Устав копаться в коробках, я от скуки начал бродить по квартире, осматривая каждый угол. Заметив это, отец предложил мне выйти и познакомиться с соседями. Я нехотя согласился. Но стоило мне перешагнуть порог, как передо мной предстала странная и весьма мрачная картина: в коридоре стоял полицейский, соседняя дверь была оклеена жёлтой лентой, а замок на ней — выломан. Вот тебе и начало новой жизни… Но я не был бы собой, если бы не захотел выяснить больше, чем позволял на тот момент офицер, стоявший на посту. А позволял он ровным счётом ничего, разве что пройти подальше от места преступления. На лестничной площадке я встретил уборщицу — милую женщину по имени Лиза Гарсия. Она очень обрадовалась, увидев меня, сказала, что у неё есть сын моего возраста, и почему-то решила, что мы обязательно подружимся. Лиза даже вручила мне свой запасной ключ от подвала, чтобы я мог с ним познакомиться, что, по правде, меня немного насторожило — что за люди живут в подвалах? Но её добрые глаза быстро заставили меня отбросить все сомнения, и я обещал, что обязательно навещу его. Спускаясь вниз, я не предвкушал ничего хорошего. Просто хотел поскорее расквитаться с этим делом и вернуться к выяснению подробностей загадочного преступления. Подвал оказался совсем не таким, как я себе представлял: вполне чистый и уютный, он отличался от других этажей лишь отсутствием окон и наличием всего одной квартиры, где, по-видимому, и жили Лиза с сыном. Дверь была не заперта — неудивительно, раз на этаж можно попасть только с ключ-картой. Я хотел было всё равно постучать или крикнуть что-нибудь вроде «Эй, тут кто-нибудь есть?», но это оказалось бесполезно — квартиру заполняли звуки тяжёлой музыки, заглушавшие всё вокруг. Зайдя внутрь, я понял, что музыка доносилась из комнаты с угрожающей надписью на двери: «НЕ ВХОДИТЬ». В тот момент я подумал: с чего эта женщина решила, что мы подружимся? Может, он вообще не будет рад внезапному гостю, да ещё такому, как я… Музыка вдруг затихла, и, собравшись духом, я всё же постучал и вошёл. Первое, что бросилось в глаза, — картины. Они висели у самого входа, а одна, ещё в процессе создания, стояла на мольберте. Их сюжеты показались мне знакомыми, словно я уже видел их в своих снах… Затем я обратил внимание на бардак: буквально всё в этой комнате находилось не на своём месте, начиная от разбросанных носков и заканчивая мебелью, явно подобранной на помойке. Единственное, что было сложено аккуратно, — книги и аудиокассеты. Мне даже показалось, он разложил их по цвету. Среди всего этого диссонанса стоял парень на голову выше меня, с длинными каштановыми волосами. По серебристой цепи на его штанах и музыкальным предпочтениям я быстро сделал вывод, что он металлист — об этом же кричали и многочисленные плакаты на стенах. — Вау. Клёвая маска, — первое, что он сказал мне. — Это протез, — на автомате поправил я. — Оу… Ты уж извини. Я не знал. — Ничего. Мне говорили вещи и похуже. Рад, что тебе нравится. — Эм… Так у тебя типа под ним лица нет? Что произошло? — начал он распрашивать. Он был не первым, кто с ходу задавал неудобные вопросы, и обычно такие разговоры не сулили ничего хорошего. Я решил ответить прямо и немного грубо: — Я не хочу об этом говорить. — Лады. Сменим тему, — к моему удивлению, согласился он без тени обиды. — Меня зовут Ларри, я живу тут внизу с мамой. — А я Сал. Друзья называют меня Салли-Кромсали. Недавно переехал сюда из Нью-Джерси. — Серьёзно? Салли-Кромсали? — Ну… Видимо, настоящих друзей у меня нет. Когда всякие уроды начали меня так называть, я решил присвоить себе это имя. Тем самым лишив их возможности надо мной издеваться. — Ого, а ты непростой чел, Салли-Кромсали, — ответил он, улыбнувшись. — Мне это нравится. Думаю, мы точно поладим. — Ха, твоя мама сказала то же самое. — Мама знает, как лучше. Так оно и вышло. На удивление у нас оказалось много общего. Мы быстро сближались и…

***

К горлу подкатил предательский ком, а глаза застелила пелена. Я прервался, снова отвернувшись к окну в тщетной попытке скрыться от проницательного взгляда Откина. Слава богу, снег перестал идти… — Кажется, тебе тяжело говорить о нём? — заметил доктор. Я не смог ему ничего ответить. Едва речь заходила о Ларри, внутри всё обрывалось. — Ты сказал, что в тот день увидел труп миссис Сандерсон. Как же это всё-таки произошло? — попытался он переключить тему. — Так совпало, что он знал об убийстве на моём этаже. Вернее… Он был свидетелем и знал, кто это сделал, но не знал, как доказать. — Почему вы просто не пошли в полицию? — Он был уверен, что ему не поверят. Тем более у него уже были проблемы с законом. Нужно было добыть хотя бы одну улику, и я вызвался помочь. Действуя сообща, нам удалось достать из квартиры нашего соседа Чарли Мэнсфилда фигурку «поняшки-блестяшки» со следами крови миссис Сандерсон. Этого хватило для ареста. — А ещё спустя годы были найдены новые улики, доказывающие, что Чарли обвинён ложно. Ты знал об этом? — Да. — И что ты чувствуешь по этому поводу? — Я не верю, что это был не он. Доктор снова отвлёкся на записи в блокноте, а я решил наконец поставить точку в рассказе: — Когда Чарли арестовали, я вышел на улицу и увидел фургон коронеров. Поблизости никого не было, так что я решил заглянуть в окошко кузова… Там лежал труп миссис Сандерсон. Её голова была разрубленна надвое, был виден мозг и запёкшаяся кровь на коже. Если честно, я тогда очень испугался. — Подобное зрелище ужаснёт любого, что уж говорить о подростке. В пятнадцать лет стать свидетелем двух чудовищных сцен… Это наверняка оставило свой отпечаток. — Да. Возможно, — нехотя согласился я, хотя понимал, что психику мне сломал вовсе не труп миссис Сандерсон. — А что насчёт Ларри? Доктор снова решил надавить, нарушив наш негласный договор «не произносить его имя». Это было жестоко с его стороны. Перед глазами против моей воли тут же возникла ужасающая картина: апартаменты, огонь, его безжизненное тело на моих руках… — А что насчёт него? — спросил я, не подавая вида. — Как развивались ваши отношения дальше? — Никак. Мы не общались. Наши дороги разошлись после выпускного, — соврал я, не желая больше о нём говорить. — Вот как… — вздохнул доктор с разочарованием в голосе. — Тогда почему тебя так напрягают упоминания о нём? — Я просто не понимаю, зачем спрашивать одно и то же из раза в раз. Мне казалось, вы хотите помочь мне. — Я понимаю твои чувства, Сал. И я правда хочу помочь. Но твоё молчание не даёт нам двигаться дальше. Я не смогу ничего сделать, если ты не будешь до конца откровенен со мной. Понимаешь, к чему я клоню? — Думаю, да… Конечно, я понимал, что не смогу вечно сбегать от воспоминаний. Что рано или поздно чувство вины и боль утраты раздавят меня. Возможно, Откин это понимал тоже. Возможно, он и правда хотел помочь. Но сейчас всё во мне билось в агонии и не позволяло зайти так далеко. — К сожалению, на сегодня наше время истекло, — сказал Откин, посмотрев на наручные часы. — Погодите… — мысли вдруг зароились, накладываясь одна на другую. — Я хотел сказать… Сказать, что я… Вернее, Ларри… Меня прервал охранник, бесцеремонно открывший дверь и зашедший в кабинет. — Боюсь, здесь строго следят за графиком, — посетовал Откин. — Пожалуйста, прибереги мысли для следующей встречи. И не забудь, что она будет последней перед твоим судом. Позволь мне помочь тебе. Охранник подвёл меня к стене, надел наручники и развернул к выходу. — Я не думаю, что ты убийца, Сал, — кинул напоследок Откин. — Похоже, только вы один так думаете, — успел ответить я, прежде чем меня вывели в коридор. Дорога обратно в камеру слилась в одно сплошное беззвучное пятно. Я не замечал ни решёток, ни тусклых ламп, ни чужих глаз, следящих из-за дверей. Ларри… Мысль сжимала горло болезненным спазмом. Дверь моей камеры захлопнулась, наручники сняли, и я рухнул на жёсткий топчан, вжавшись в него всем телом и закрыв руками лицо. Не знаю, сколько так пролежал, пока тишину не нарушил знакомый скрип колёсиков по бетону. К двери подкатывала библиотечная тележка. — Привет, красавица! — бесцеремонно поздоровался со мной местный библиотекарь. Работать в библиотеке здесь дают заключённым, отличившимся хорошим поведением. Вроде как это даже помогает сократить срок. Во всяком случае, так мне говорил сам Джефф — парень с тележкой. Он очень гордился своей работой и старался подружиться со всеми на всякий случай. «Никогда не знаешь, кто в итоге замолвит за тебя словечко перед комиссией», — рассуждал он. Ему отчаянно хотелось выйти из тюрьмы и вернуться к семье, увидеть, как растут дети. Наверное, не стоило ему грабить магазин, тогда он бы сюда не попал, но Джефф уверял, что сделал это, чтобы прокормить близких. И кто я такой, чтобы ему не верить. — У меня тут целая тележка новинок для тебя! Поднимайся скорее и выбирай! — На кой мне целая тележка, если выбрать можно только одну… — пробормотал я себе под нос, возвращая ему «Дон Кихота» через открывшееся окошко в двери. — Ну тогда не тупи и выбирай что-нибудь большое! — широко улыбнувшись, предложил Джефф. — Вот, например, «Преступление и наказание» — нехеровая такая книженция! — Серьёзно? — спросил я, посмотрев исподлобья. — А что? Да здесь же страниц семьсот! — он недоумённо начал перелистывать увесистый томик. Джефф не был интеллектуалом. Он вообще был похож на большого ребёнка: местами наивного, местами ужасно раздражающего. Стараясь не обращать на него внимания, я начал осматривать корешки книг: «Над пропастью во ржи», «Великий Гэтсби», «Убить пересмешника», потрёпанный сборник Эдгара По. Но мой взгляд зацепился за синюю обложку с названием, высеченным золотыми буквами: «Снежная королева». — Эту, — не раздумывая, сказал я, указав пальцем. — Эту? — удивился Джефф. — Детскую сказку? Она же тоненькая совсем… — Просто дай мне её. — А-а-а… — протянул он, всё же передавая книгу. — Я понял. У тебя скоро суд. Боишься не дочитать что-то большое, да? Не парься ты так, тебя скорее всего оставят здесь ещё надолго. Джефф, должно быть, был уверен, что говорит что-то ободряющее. Во всяком случае, так казалось по его наивной, широкой улыбке. Я молча забрал книгу, и окошко в двери захлопнулось. Камера снова погрузилась в тишину. Я уселся на кровать и начал внимательно рассматривать обложку: на первом плане была изображена Герда. Она прикрывала лицо ладонью от снежной бури, но уверенно шла вперёд. На заднем плане, чуть выше, был нарисован Кай, пытающийся сложить слово «вечность» из льдинок. И над всеми ними, словно сама стихия, возвышалась монументальная фигура Снежной Королевы. Своим ледяным взглядом она смотрела не то на героев, не то на самого читателя. Я поджал губы и осторожно начал перелистывать страницы. Сердце мгновенно наполнилось давно забытым ощущением безопасности и тепла. Эту книгу читала мне мама, когда она ещё была жива. Именно эта сказка была моей любимой, и я снова и снова просил её почитать мне о приключениях Герды. О том, как она, несмотря ни на что, пыталась спасти своего Кая, которому проклятый осколок попал в глаз и заморозил сердце… А ведь это что-то напоминает. Чёрт… Я закрыл и отложил книгу в сторону. Чувство покоя сменилось гнетущей тяжестью. Я бежал от этого слишком долго... Я снял протез, повертел его в руках и наконец решился отклеить плотный кусок папье-маше от внутренней части — тот, что всё это время скрывал в секретном углублении странный подарок, оставленный мне после расправы в душевой. Кольцо… Оно определённо было настоящим. И точно тем самым. С тайным посланием на внутренней стороне. Его забрали у меня вместе с другими вещами, когда привезли в тюрьму. А сейчас, совершенно необъяснимым, загадочным образом, оно вернулось ко мне. Я сжал кольцо в ладони, пытаясь удержать слёзы. Столько времени мне удавалось подавлять воспоминания, но сегодня они лавиной обрушились на меня. Я ложусь на жёсткую кровать, поворачиваюсь — и вижу его лицо на подушке, почти таким же реальным, как если бы он и правда был здесь. У меня не получается заставить себя не думать о нём. Всё, что мне остаётся, — это нырнуть в омут с головой и позволить воспоминаниям наконец унести меня далеко отсюда.