Без права на ошибку

– У меня никого нет… ну, не совсем никого… У меня есть Светлана, она меня любит, и я ее люблю, но не так как… не так, как я люблю тебя… И вот в чем вся хрень… Я хочу только тебя, и всегда только тебя… Я так сильно тебя люблю и не знаю, что с этим делать… Шейн, я не могу больше так жить, я всю жизнь жил для них, я просто хочу умереть… – Илья… я знаю, что значит слово "умереть" на русском, но не понимаю, почему ты его говоришь… Ты потерял близкого тебе человека, но я не думаю, что он бы хотел, чтобы ты так думал… – Да нихуя ты не понимаешь. Илья Розанов, насквозь мокрый, продолжая стоять под проливным дождем, бросил трубку и просто сел на землю. Ему было больно, так больно, как никогда в жизни не было. Даже когда кубок проиграл, даже когда мама умерла, хотя, наверное, тогда умерла и часть него. Он очень хотел многое сказать, многое сделать и показать всему миру, что он чувствует в отношении этого парня, в отношении человека, которого любит, как любят единожды в жизни. Он встал, напевая себе под нос какую-то русскую песню про любовь, про ее отголоски и эхо. Как же хорошо, что на улице не было никого. Никто не видел, что на лице у кудрявого хоккеиста не только капли дождя, но и соленые дорожки слез. Шейн не мог найти себе места. Он не понял и трети слов, сказанных Ильей, лишь некоторые слова, значения которых он понимал с трудом. Он понял, что Розанов что-то сказал о Светлане, любви и смерти. Но связать это воедино не получалось, от слова "совсем". Он любил его, блять, как же сильно он любил этого мудака русского! Не знал за что, не знал почему, просто любил, как кто-то любит эту жизнь. Илья очень сильно любит все усложнять, он делает это не только в отношении себя, но и в отношении всего мира. Только за одно это Холландер ненавидел его так же сильно, как и любил. Завтра начинались тренировки, новый сезон, новые игроки в команде. Ни одна из этих мыслей не остановила Шейна, когда он сбрасывал в сумку нужные ему вещи. Только сев в такси до аэропорта, покупая онлайн билеты до Москвы, он понял, что же он, сука, делает. Ну, приедет он, и что? Да Розанов его и на порог может не пустить… А если он со Светланой, если он любит ее? Шейн клянется себе, что если тот любит Светлану, он просто тихо уйдет, Илюша даже не узнает, что он прилетал. Полет прошел быстро и без происшествий. Шейн постоянно писал сообщения и пытался дозвониться до человека, которого любит больше всего в этом мире, даже больше хоккея. Из более чем 200 отправленных сообщений ответ он получил лишь на одно – на вопрос о том, где он, он написал одно слово: "Кладбище". Быстро выйдя из аэропорта, не думая о том, где ему жить, Шейн направился на то кладбище, где еще недавно было слышно песню о птицах, о журавлях. Он был там – грязный, небритый и пьяный. Перед ним стояло несколько пустых бутылок непонятного русского алкоголя и еще одна начатая. – Илья… Розанов резко дернулся от этого голоса. Он начал озираться, пытаясь найти источник такого знакомого, родного голоса… Когда их глаза встретились, неожиданно для самого себя кудрявый русский рассмеялся, так искренне, как только мог. – Да, что ж это, блять, такое, какой же ты гандон… Не даешь мне даже спокойно напиться. Да я, блять, и больше в своей жизни пил, а галюнов никогда не ловил. Резко из его глаз покатились злые слезы. Совсем не осознавая, он быстро переключался с русского на английский, из-за чего Холландер даже немного растерялся. Он никогда не видел в чьих-то глазах такой чистой боли. – Ильюша… я настоящий, милый мой, пожалуйста, смотри на меня. – Не подходи! Илья резко заорал, схватил одну из бутылок и, разбив ее о металлический стол, приставил себе к кисти. По его лицу было совсем непонятно, что у него в голове. Шейн был напуган. Нет, это совсем не то слово. Шейн был вне себя от ужаса. Он боялся смерти, боялся, что она заберет тех, кого он так любит, того единственного, ради которого он был готов на все. Бросившись вперед, Холландер со всей силы и дури ударил Илью по руке, державшей остатки горлышка бутылки. Скрутив его, так будто они снова на льду, он усадил его на скамейку прямо между своих ног. – Блять, Илья, приди в себя. Шейн со всей силы ударил парня по лицу, пока в глазах того не промелькнула капля понимания. – Холландер? Ты правда здесь? Бл*ть, ты должен был быть у себя, завтра начало сезона… Его язык заплетался, а руки тряслись. Понимание происходящего накатывало волнами, а ужас приближал его к пропасти настоящей истерики. Шейн резко потащил его к выходу, другой рукой вызывая такси до ближайшей гостиницы. Илья даже не сопротивлялся. Пока они ехали, в машине стояла гробовая тишина, только водитель иногда бросал осуждающий взгляд через зеркало заднего вида. На это всем было глубоко насрать. Когда номер был оплачен, а парни зашли внутрь, Илья с нечитаемым выражением лица начал раздеваться и попытался раздеть Шейна, на что тот лишь возмущенно бросил ему: – Русский долбо*б. Резко дернув его к себе, от чего Илья остолбенел, он аккуратно завернул его в полотенце и потащил в душ. Посадив его на пол душевой, он осторожно начал смывать с него все: грязь, слезы, боль и страх. Его руки скользили по сильной спине, по мускулистым плечам и мягким волосам. Он был одновременно везде и нигде. Илья простонал сквозь зубы, у него правда давно никого не было… – Нет, Илья, не сегодня, я не насильник. Смыв пену и укутав молчаливого блондина в какое-то жесткое (действительно, у русских все не как у нормальных людей) полотенце, он потащил его обратно в номер, мягко укладывая в кровать. Больной, пьяный мозг Ильи совсем не соображал, поэтому уснул он быстро, действительно быстро. На секунду Шейн испугался, но, увидев, как вздымается грудная клетка, его накрыло облегчение. Сидя посреди номера, где на кровати спит любимый человек, который хотел себя убить, он еще не знал, что ему делать, но точно знал, что одного он его больше не оставит. Это был день, когда Шейн Холландер впервые в жизни закурил, день, когда он понял, что любит настолько, что готов умереть ради того, чтобы Илья жил.