Рождественские маки

      Двери бального зала заскрипели раз, заскрипели два — и тихо-тихо закрылись за спиной ловко проскользнувшей внутрь императрицы. Она замерла и прислушалась. В ночной тишине несколько мгновений повисели отзвуки стука дерева о дерево — и потом снова не осталось ничего. Элизабет, не наклоняясь, скинула обувь и шагнула вперёд.       В зале в такой час не горела ни одна свеча, но комната была светлой. Через широкие окна внутрь проникал яркий свет луны. В редких лучах сверкали стеклянные украшения высокой рождественской ёлки, и от бликов создавалось впечатление, что на стенах, на полу, по всему залу рассыпаются, смешиваясь с тенями и из них же снова вырастая, звёзды.       Завтра тут начнётся бал, вон в том углу сядут музыканты и затянут вальсы и котильоны, аристократы всех мастей будут кружиться в танцах, пока слуги прячутся между ними, чтобы тут же сбежать, едва поняв, что их помощь пока что не нужна. Завтра будет шум, смех и шепотки по углам, искусственная вежливость и такие же искусственные комплименты… Но это завтра.              Сегодня, сейчас, весь этот огромный зал — для неё. И в этой темноте, нарушаемой только россыпью звёзд на стенах, она может не думать ни о чём.       Элизабет мелкими шажками прошла в середину комнаты. Гладкий паркет приятно холодил ноги. Она непроизвольно привстала на носочки — как в детстве, когда так и хотелось быть выше, взрослей, свободней. Длинная юбка ночной сорочки приподнялась вместе с этим действием. Она крутанулась на месте, под неслышную музыку имитируя движения вальса, — юбка подлетела ещё выше, открывая голые щиколотки. Очень захотелось рассмеяться. Что бы сказала госпожа эрцгерцогиня, если бы увидела такое непотребство в бальном зале? Представив её лицо, Элизабет сделала ещё один поворот, раскинув руки в стороны, и немного подпрыгнула в конце.       Завтра она будет тут в окружении фрейлин и гостей, музыка будет играть по-настоящему, а свободный и просторный зал наполнится парами, которые в танце будут только чудом избегать столкновений. Отблески луны закроет мерцание свечей, а приятная тишина разобьётся звуками голосов. А она будет помнить ночь, холодный свет, вальс без правил наедине с собой и — свободу, которую ночь всегда приносила с собой.       — Грезить и писать сонеты, с ветром мчаться чрез поля. — Слова из детской песенки сами собой легли в рот вместе с наполнившей сердце лёгкостью. Элизабет сделала ещё несколько шагов-скачков, наблюдая, как блики от украшенной ёлки перебегают со стен и пола на её сорочку. — Хотела б быть…       — …такой, как ты, — закончил строку чужой голос. Она оступилась, резко становясь на полную ногу, и оглянулась.       В этом не было необходимости, она прекрасно знала, чей это голос. И всё же оказалась не готова встретиться с внимательным взглядом голубых глаз.       — Сейчас? — сорвалось с губ само собой. Элизабет сама удивилась тому, как это прозвучало. Не испуганно, не отчаянно, просто… Просто. Так, как спрашивают врача о том, когда нужно принимать лекарства.       Не приглашённый гость на пару миллиметров приподнял уголки губ. Она бы никогда не назвала это улыбкой, даже если что-то похожее в этом движении всегда было.       — Нет. — Тёмная фигура двинулась вперёд так плавно, словно вообще не касалась пола. В свете луны бледное лицо и светлые волосы казались неестественно яркими. — Сегодня я только гость.       Ангел смерти, чёрный принц из её детских снов стал совсем рядом, наклонился, как в поклоне, и протянул ей руку. Он так и замер, глядя прямо на неё, выжидающе. Ледяные глаза не мигали и словно светились где-то внутри, осветляя комнату не хуже луны. Элизабет поколебалась мгновение — и нерешительно коснулась тёмной ткани перчаток.       Когда последний раз ей действительно нравилось танцевать с кем-то? Наверное, на её собственной свадьбе, когда осуждающие взгляды придворных ещё не бросались в глаза, Франц Иосиф вёл её в танце и смотрел влюблённо-влюблённо, а детские, наивные мечты ещё летали где-то под потолком, ещё не подстреленные опытным охотником — обязанностью. И пусть на взгляды теперь было всё равно, а в глазах мужа не стало даже немного меньше любви, чем когда-то, с подстреленными мечтами танцевалось без удовольствия.       Стоило лёгкой, но сильной руке обвить её талию, Элизабет впервые за эти годы почувствовала поддержку. Свободная рука зачаровано нащупала твёрдое плечо. Если до этого хотелось прятать глаза, смотреть куда угодно, но не на бледное лицо, то теперь перед собой она смотрела без капли смущения. Губы растянулись в счастливой улыбке, и она сделала шаг.       Это было невероятное чувство. Идти — и знать, что за тобой без вопросов двинутся. Сменять фигуру за фигурой — и знать, что объяснять не нужно. Не говорить ни слова — и знать, что тебя поймут.       Кто из них вёл в этом танце, она бы никогда не ответила. Они просто двигались, плыли по залу, словно единое целое, словно только вместе и танцевали всё своё существование и даже больше. Под потолком разносились только шорох одежд и стук чужих каблуков. Элизабет вряд ли когда-либо захочет танцевать под другую музыку.       Сколько времени они прокружили по залу, отмеряя его шагами от стены к стене и снова возвращаясь к центру? Да может ли кто-то это посчитать! И нужно ли считать, если так хорошо, так свободно и легко в душе?       Они остановились, не сговариваясь. Словно у их обоих в голове перестала играть музыка и у обоих — в одно мгновение. Чужие пальцы медленно выскользнули из её рук. Когда ладонь исчезла и со спины, Элизабет вдруг поняла, что замёрзла.       Гость сделал шаг назад и махнул рукой в воздухе, хватая что-то. Совсем маленькое и незаметное, словно пылинку. Но, когда он снова раскрыл ладонь, на чёрной перчатке лежало нечто значительно большее. Гость без раздумий протянул руку ей. Элизабет пришлось напрячь зрение, чтобы в тусклом свете луны рассмотреть лепестки.       — Это… Мне? — недоверчиво прошептала она и осторожно дотронулась до цветка. Даже в такой темноте ей было совсем несложно представить яркий красный цвет. Она подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть короткий кивок. Из груди вырвался снисходительный смех. — Но маки не цветут зимой.       — А чайки не живут в клетках. — Просто ответил её давний знакомый. — И всё же у некоторых как-то получается даже в клетке не терять себя.       Элизабет коротко просмеялась снова — и сама почувствовала, как в этот момент в голосе прозвучало нечто похожее на слёзы, которые она никогда и ни при ком себе не позволяла. Но при нём — можно. Он и так знает. И именно поэтому приносит цветы, которые мамины служанки высаживали за домом. Которые напоминают детство и действительно дарят свободу. Хотя бы на мгновение. Хотя бы фантомную.       О да, он очень хорошо её знал. Иногда даже становилось страшно от того, насколько.       — Спасибо, — с усмешкой произнесла Элизабет и осторожно, боясь навредить хрупкому цветку, забрала его из чужих пальцев. — И постараюсь его сохранить.       Он молчал, то ли потому, что не знал, что ответить, то ли потому, что не считал ответ нужным. Вдруг от поднял руку, заставляя её вскинуть голову, и нежно провёл тыльной стороной ладони, затянутой в перчатку, по её щеке. Бархатистая ткань приятно щекотала кожу, едва-едва её касаясь. Элизабет блаженно прикрыла глаза, когда заметила, что её гость медленно наклоняется. Пальцы, державшие цветок, едва-едва вздрогнули в предвкушении.       Возможно, она была бы не против, если бы время действительно пришло сейчас. Когда в голове счастливая пустота, когда всё её существо ощущает покой и дышится так свободно. Когда нет правил и условностей, а на рёбра не давят ни обязанности, ни корсет. Когда…       Холодные губы сухо коснулись лба, и Элизабет распахнула глаза. Для того только, чтобы встретиться с почти буквальными льдинками, свечение которых каким-то непонятным образом совмещалось с непередаваемым теплом.       — С днём рождения. — Ей на мгновение показалось, что высокий потолок стал низким-низким, а стены стиснулись так, что даже этот шёпот отражался от них так часто, что звучал грохотом сразу в сердце. — Моя Элизабет.       От звука своего же имени всё внутри приятно сжалось. Она снова закрыла глаза, только бы запомнить этот момент, продолжить его, — и, когда открыла, не увидела в темноте никого. Часы в соседней комнате пробили пять. Элизабет грустно улыбнулась, неосознанно поглаживая лепестки мака кончиками пальцев.       — Спасибо, — повторила она тихо-тихо, почему-то уверенная, что даже так её услышит тот, кто не изменял привычке прятаться в тенях и никогда по-настоящему не уходил. — Спасибо.