Горячий пепел на простынях

Холод кольцами сцепляет горло, проникает в него и обжигает стенки, заставляя выдыхать клубы пара. Дрожащая рука придерживает пальто, на котором не хватает пары пуговиц, пока другая наслаждается недолгим теплом в кармане. Ему точно придётся убить половину ночи, чтобы найти в своём вагончике перчатки. А пока Хаджи остаётся только, недовольно ругаясь, идти к стоящим недалеко от шатров вагончикам каравана и пытаться не упасть позорно из-за льда под ногами. Подошва ботинок предательски скользит по нему, приходится идти аккуратно, а не бежать, сломя голову, как он делает это обычно. Хаджи мог бы унестись порывами ветра за считанные секунды, но не хочет, будто замёрзнет в ледяном воздухе тут же. Джинн ненавидит холод, начиная от самого снижения температуры, заканчивая дождем и снегом, что за ней следуют. Он не понимает как в этом жить, хотя путешествует уже огромные года. На его родине не так. Там тёплые порывы ветра заключают в дружеские объятия, обволакивают песком, заставляя тот застревать среди одежды и оседать в складках. Там светло, не потому что снег отражает холодные лучи светила, а потому что само солнце поджигает пески. Там можно стянуть ботинки с твёрдой подошвой и наслаждаться раскаленным песком, что вовсе не обжигает кожу, как могло показаться. Хаджи хочется вновь очутится там по настоящему, своей шоколадной кожей почувствовать то, что отняли у него так давно, почувствовать то, что окутывает Дамьяна, когда тот пьёт его кровь, стараясь не цепляться когтями за одежду, будто ветер поднимает его мертвое тело в действительности где-то посреди пустыни, а не в душном вагоне. Ноги сами несут Хаджи ближе к источнику тепла, как забредшего в неизвестное путника, заставляя двигаться на свет. И почему-то им становится вагон, пропитанный давно остывшей мертвечиной. Его обитатель умер не так давно, но тело его навсегда, подобно морской раковине, осталось в людской ночи. В вязкой темноте оно отдалённо напоминает живое, ведь хозяин его не утратил человеческих привычек, а днем не появляется вовсе, ведь сгорит, не оставив и пепла. Хаджи иногда забывает об этом, хочет вытащить под родное палящее солнце, а потом видит настолько бледную, уже серую кожу и понимает, что она подобна старой газетной бумаге и не выдержит и света от спички. Хаджи смешно, что сильное чудо, погрязшее в бессмертии, так хрупко. Костлявый силуэт Дамьяна застрял в хорошей памяти джинна ещё с их самой первой встречи. В его тонком, обтянутым серой коже теле с первого, блестящего искрами взгляда узнался вампир. Руки он тогда сжато держал в карманах, будто если даст им волю, они обязательно вцепятся в чью-то глотку. Вся поза его была неопределенной. Он не понимал расслабиться ему, позволив живой толпе у цирковых шатров поглотить себя, или сжаться, позорно спрятаться и понадеяться, что он всё еще всего лишь больной человек. Но глаза его сверкали. Не просто отражали прыгаюшие огни салютов, они горели подобием жизни, в коем пришлось уживаться, горели, наполненные уже чужой кровью, что булькала в сосудах от эмоций, которые жевались нервно с щеками. Тогда Дамьян показался ему до смеха глупым. Абсолютно ничего не осознающим дураком, у которого осталась разве что удача, благодаря которой он вообще ходил на свободе. Тогда у Хаджи было множество вопросов, а у вампира не было на них ответов. Он лишь напряженно избегал джинна, не поняв ничего и затерявшись среди ярких шатров, но учуяв правильно лишь одну вещь – опасность. Она куталась в черные полотна, преследовала его, появлялась тенями на лицах и шептала в уши. Она охотилась непонятно за кем. Она охотилась за всеми. На первый взгляд казалось, что они смогли оторваться от нее. Что ничего не накроет тёмным сгустком огонь костра. Что можно выдохнуть и думать только о повседневных вещах, а не о прицеле пистолета с серебряными пулями на лбу вампира. Пока этот идиот послушно сидит в вагоне, у них есть возможность всё дальше сновать из страны в страну, наслаждаясь единственным, что осталось ещё в жизни и что живет под цирковым шатром. Всё, что у них осталось – цирк, раны которого они подлатывают каждое выступление. Всё, что у них осталось – актёрское мастерство, позволяющее не выдавать в себе мерзость к человеческому. И всё, что у них осталось – вечность, что могут оборвать слишком стремительно, выбив землю из под ног. Каким бы сильным ты не был, ты всё ещё хрупкое беспомощное существо, застывающее в тени. Для Хаджи этот бродячий цирк – дом, за который он готов драться до последней потерянной на поле боя песчинки. Для него все здесь – семья, даже если бесят скачущие туда сюда гномы и эльфы иногда до искр из кончиков пальцев. Для него всё это – смысл. Вечность без смысла – страдание. И джинн совершенно не хочет его больше ощущать. Оно заствляло умирать от скуки, оставлять на коже шрамы, считая годы заточения. И его же возможное возвращение заставило когда-то взглянуть в испуганные глаза Капитана и усмехнуться криво. И вот сейчас он бродит между вагонов, что родные до одури, но чужие, потому что принадлежат не ему, наполнены не его цветным хламом и колодами карт. Идет целенаправленно к одному конкретному. Идет к тому, что не отличается от обычных, не украшен так, чтобы узнаваться издалека. Идет к тому, кому теперь плевать на наружность стало. И не понятно зачем отсиживать тихие минуты, прячась от холода, в компании того, кто никогда не сможет согреться. Не понятно в чем смысл изредка кидать взгляд на его неловкое лицо и тщательно скрывать эту же морщинку между бровей на своём. Дамьян с первого неустойчевого дня в Караване доказывал, что он не слабак, хоть и являлся таковым тогда. А Хаджи не изменился абсолютно. Только необдуманно теперь попадается вампиру на кровавые глаза своей прямой осанкой и горделивым видом, чтобы с усмешкой наблюдать, как тот злится, прикрываясь аристократичными движениями. До хохота весело наблюдать, как тот старается не потерять глупые черты человечности, того, что казалось важным, но было лишь показухой. Весело наблюдать, какой Дамьян на самом деле неловкий, выживающий совершенно не в своей тарелке. Весело наблюдать за спектаклем одного актера, когда они, вообще-то, в цирке. И Хаджи на самом деле не знает зачем делает всё это, зачем постоянно наблюдает, не сводя глаз меняющегося цвета, будто вампир – его личная добыча, на которой он держит прицел ружья. Хаджи не знает, что хочет доказать, зачем ходит вокруг да около. Но не прекращает ничего из своих безобидных, конечно не всегда, шалостей. И хотелось бы знать, это Хаджи не спускает с него глаз или не хочет, чтобы Дамьян смотрел на кого-то, кроме него. Он не собирается стучать. Сразу хватается за ручку и, замерев в тяжёлом вздохе, всё же дёргает её. Та слегка примерзла, потому что к вампиру никто не рискует заходить посреди дня, чтобы не сжечь случайно резкими лучами, что быстро доберутся до кровати, на которой он свернулся под одеялом так, будто то вообще имеет хоть грош смысла. Дверь распахивается со скрипом и тут же закрывается обратно, пропустив дрожащую фигуру. Дамьян поднимает растерянный взгляд и не понимает как ему стоит реагировать на появление Хаджи сейчас. Он застывает с напряжённым лицом, не выдавая никаких эмоций. А те сейчас и не бушуют ураганом в пустой душе, они примерзли к стенкам черепушки и лишь жужжат, пытаясь выбраться из объятий холода. Вампир смотрит как Хаджи недовольно скидывает с себя промокшое от снега пальто на стоящую рядом тумбу и потирает ладони. Джинн не скрывает цели своего прихода, не скрывает дрожащих от холода плеч и покрасневших щек. Весь вид его кричит, что он всего лишь зашёл в первый попавшийся вагон в поиске недолгого тепла. Дамьяну хочется верить, что он зашёл в первый попавшийся, а не специально к нему. Потому что Хаджи не может так. Он делает всё специально, всё ему назло, но никогда не для него, не ради него. Дамьяну хотелось понять Хаджи, понять насколько огромна пропасть между ними. Но чтобы прийти хоть к какому-то выводу нужно в эту пропасть свалиться. Где-то там на дне должны быть ответы, должен быть светящийся комок души. Но он не будет отдаваться в его руки. Руки вампира худые с серыми тонкими пальцами. Руки его уродливы. Никто не пожелает взяться за них, переплести пальцы, дать почувствовать нотки тепла, бегущие под кожей. Его рукам нужна сила, чтобы чего-то добиться. Добиться не непонятных издевательств, а толику искренности. И Дамьяну остаётся лишь верить, что могучее существо, стоящее в метре от него, на нее способно и косить взгляд, рассматривая внимательнее, будто одинокую веру можно подтвердить хоть как-то физически. Косить взгляд на его болезненную фигуру, дрожащую от холода, на несчастное промокшее пальто и на руки, что изящными пальцами отряхивают вытянутую только что из кармана пачку сигарет. До появления Эрис вампир не замечал у джинна привычки удерживать горячую сигарету между пальцев, искусно подносить её ко рту и зажимать сухими губами так, что хотелось вырвать её из этих самых губ, пока они еще не успели вдохнуть дыма, и прижать к ним свои. Хотелось выкинуть эту сигарету подальше, на краю сознания надеясь, что её крошечная искра не устроит пожар. Хотелось, чтобы Дамьяновы губы могли заменить её тепло. Но губы его холодны, они не несут тепла, не несут интимного жара с каким Хаджи выкуривает эту дрянь, красиво выдыхая дым куда-то в сторону вампира. Тому незачем противится, он не сможет задохнуться от его едкого запаха, а поэтому позволяет ему растворится в воздухе, проплывая мимо него. Есть что-то в этом мерзком облаке, что выплывает из чужой груди. Есть что-то, кроме молчаливого издевательства и замутнения цепкого взгляда. И Дамьян цепляется за это, смотрит как растворяется дым и чувствует в нем крохи чужого волшебства. Джинн вкладывает магию даже в простой сигаретный дым, вкладывает её во всё, что его касается. И Дамьяну тоже хочется стать частью чего-то, чего коснётся его милая рука, хочется почувствовать чужую магию не только в горячей, до чувства возрождения, вкусной крови, которой с ним делятся изредка, каждый раз с недовольным лицом и закатанными глазами. А вампир каждый раз упивается ей и ловит пальцами крошечную бабочку понимания, что джинну тоже нравится этот процесс. Но даже это сокровенное действие и аккуратность, с которой вампир пьет его чудесную кровь не сравниться с тем, насколько сильно начинает биться его мертвое сердце в моменты, когда слышит тихий треск бумаги. И Дамьян ненавидит то, с какой скоростью обстановка между ними становится такой напряжнной и интимной, стоит только чужим губам прикоснуться к фильтру. Из мыслей его вырывает этот самый джинн, что становится напротив него, красноречиво намекая уступить место на кровати. Дамьян хмурится и играет с ним в гляделки, заранее зная насколько это глупо и что его шансы на победу равны нулю, даже если борьба идёт за его кровать. Хотя в караване нет ничего ему принадлажещего, всё ему мило предоставили на блюдечке, не забыв сжать челюсть, чтобы не плюнуть на него случайно. Да и Хаджи смотреть в глаза бессмысленно, они у него слишком поглощяющие, слишком сильно утягивают в пучину сейчас голубого цвета. Смотря на него, Дамьян сомневается, как он мог быть тем, кто исполняет желания, а не тем, кто загадывает их приказным тоном. И ничего, застигнутому врасплох посреди последних часов сна, вампиру не остаётся, кроме того, как сдвинуть свою тушку влево, ближе к подушкам. Джинн с облегченным вздохом падает на кровать. Сейчас он так сильно похож на простого человека, что вернулся домой после тяжёлого дня. Но он бы не потерпел такого сравнения, он куда выше всего человечества. Никакая плохая погода за забитым досками окном не заставит его утомиться, всё его поведение сейчас – очередная игра. Очередные фокусы одного кардиста, вместо карт сейчас, правда, тихо сидящий в углу Дамьян. Чувствами которого он крутит так же искусно, как и своими картами, восхищения к которым вампир никогда не скрывал. Он блаженно прикрывает голубые глаза и наслаждается теплом, согреющим замерзшие пальцы. Находит рукой лежащее позади одеяло и неловко накидывает его себе на спину. Хаджи вообще не понимал зачем вампиру одеяло, он мало того, что не мерзнет, так вообще может спать хоть без кровати на деревянном полу. Но тот всё равно выбирает удобство, которого не ощущает. Зато ощущают другие. Дамьян аккуратно тянется к одеялу, поправляет его, чтобы то не упало с чужих плеч. Знает, что его не просили, что, может, это странно, но раз теперь его вагон чужой кратковременный уют, почему бы и нет? Вряд ли кто-то ещё решит к нему зайти и случайно наткнется на эту неловкую сцену. Хаджи, в прочем, плевать, он лишь кидает на фигуру короткий взгляд, а после снова возращает его к сигаретам в руке. Он вытаскивает одну из пачки, а её саму кидает на кровать невидимой чертой между собой и вампиром. Покручивает сигарету в руках, рассматривает с разных сторон. Эрис с лёгкостью доставала самокрутки, недовольно отдавала ему пару штук, а остальные бережно оставляла себе. А недавно принесла пачку сигарет, посмотрела на джинна сквозь очки и ткнула ей в грудь. Он почти не притрагивался к ней, выкурил только одну, не забыв выдохнуть дым в лицо одному зазнавшемуся вампиру, да и забыл в кармане пальто. А сейчас они нашлись как-то сами, могли добавить тепла в зимнюю ночь. Хаджи в этом не признается, но иногда сравнивал себя с Дамьяном. Тот не замерзает даже при минусовой температуре, носит пальто, лишь чтобы не промокнуть под снегом. Он не чувствует холода, потому что тот у него внутри. Теперь мертвый холод – его натура. А Хаджи ещё жив и не видать ему жизни после смерти, только если этот глупый вампир не вольет в него своей крови случайно. Внутри Хаджи горит настоящий огонь, извивается как себе пожелает, блестит в глазах и выходит искрами из пальцев. Он сохраняет температуру тела, греет иногда замерзший караван лучше костра. Но не греет его самого. Даже будучи лучом самого светила, джинн может замерзнуть в этой зимней дыре, подскользнувшись на льду. Он подносит сигарету ко рту и щёлкает пальцами. Кончик её вспыхивает, а искры растворяются в воздухе. Он молча курит, даже не направляя дым в чужое лицо. А Дамьян в это время не сводит с него красных глаз. И не понятно чего хочет вампир, чтобы джинн ушел, дал свою кровь, наконец заговорил или выдохнул струю дыма в его бледное лицо? И Хаджи не гадает, делает проще. — Возьми одну. — Он говорит тихо, выдыхая дым. Знает, что Дамьян уже пробовал и знает, что его тело не способно на такое. Дым просто растворится внутри не замеченным. Просто именно сейчас не находится ни одного другого слова, чтобы разорвать нить тишины. А только одному Хаджи эта тишина комфортна. — Зачем? — И Дамьян тоже понимает, что глупо. А ещё знает, что Хаджи нет смысла растрачивать на него сигареты. Для Хаджи вообще ничего связанного с Дамьяном смысла не несет. Он тянет костлявую руку к пачке, нежно держит её в руке, будто она подобна какому-то Чуду. Но не открывает, не берет сигарету, опять не слушает джинна. И только сейчас не из вреда, и только сейчас с чувством, что так правильно. Голубые глаза встречаются с красными, скрепляют взгляд крепче кандалов на толстой цепи. Хаджи подносит сигарету к губам, а после отводит руку к своему колену, позволяя пеплу падать на пол. Дышит еле слышно, смотрит прямо в глаза, в незаметные эмоции, что бурлят в них. Смотрит в их жадность, в их желание. И выдыхает дым в чужие губы. Теперь эмоции Дамьяны наконец видны на лице. Он замирает в удивлении, держит губы приоткрытыми, позволяя дыму проникать внутрь. Хаджи, кажется, впервые колеблется, замирает в миллиметрах от чужих губ. Что-то меняется в его взгляде. Он отталкивает Дамьяна свободной рукой, но не убирает ее с груди. Отворачивается, больше не смотрит в лицо, испуганно лишь поглядывает на тлеющую сигарету в пальцах. Она оседает на губах последней затяжкой и потухает. Джинн знает, что Дамьян не решится, знает, что нужно сделать второй шаг. Но руку его нежно берут за запястье, отодвигая от груди, касаются другой нежных светлых вихрей волос. И молвит, в неверии, одно тихое: — Можно? — Хаджи хочется избежать этого, хочется поиздеваться. Можно что? Этому прелестному вампиру можно всё. Но он снова выдыхает дым в сторону. Поворачивается к Дамьяну и облизывает губы. И вампир знает, что это издевка. Что его берут на слабо, его принуждают. А он не посмеет не коснуться этих губ. И теперь это не стыдно назвать поцелуем. Теперь никто из них не боится переступить черту и наконец прикоснуться. Прикоснуться к желанному неизведованному греху. К тому, что тихим комом ворочался в груди, рос с каждым взглядом, с каждым движением, с каждым потоком дыма, выпускаемым этими вкусными губами. Дамьян касается его так изголодавшись. Зарывается пальцами в волосы, вытягивает из чужих пальцев окурок, оставляя его тлеть на полу. Переплетает пальцы, щупает кожу так, будто прикасается не к ней самой, не даже к крови, к самим нервам и напряженным линиям мышц. Он касается его так, как вампиры касаются своей пастью небесного светила, пытаюсь сожрать быстрее, чем то сожрёт их самих. Дамьян ужасно голоден до касаний. Ужасно голоден до света. А Хаджи искрится от эмоций, глаза его светятся золотом, а поцелуи прерывает улыбка. Они останавливаются. Дамьян, боясь заглянуть в золотую пучину, валится спиной на подушки и прикрывает лицо рукой. Грудь его вздывается от загнанного дыхания. И есть что-то особенное в том, чтобы заставлять задыхаться того, кто дышать не может вовсе. Джинн будто проникает в него золотом антиквариатных цепочек. Будто делает его живее. О Боже, как глупо. Но Хаджи определенно нравится думать так эгоистично. Вслушиваться в свое собственное дыхание и колотящееся со всей дури сердце. И ведь Дамьян тоже слышит всё это, слышит даже лучше, чем он сам. Хаджи хватает валяющуюся пачку сигарет, снова щёлкает пальцами. В следующую секунду нависает над Дамьяном, убирая руку с его лица. Делает затяжку прямо перед его носом, знает, как тот не может устоять от этого вида и неминуемо использует. Смотрит с секунду, облизывает бледные губы и позволяет им поймать струи дыма. Выдыхает его в чужие уста нежно. Он не обожжет, не сделает ровным счётом ничего. Но он выходит из крепкой груди джинна и это определено придаёт ему наилучший вкус. Вкус не сравнится и с лучшими блюдами, что Дамьян ел, будучи ловцом. Зато сравнится с песчатнными вихрями, что окутывают её с первой каплей горячей крови. И дурманит этот дым ничуть не хуже. Дурманит сам Хаджи с их чёртовой первой встречи. И всё это так глупо. Глупо наблюдать за тем, как джинн выжигает пальцы сигаретой. Глупо наслаждаться, когда от курения и толку нет. Но Дамьян умеет давать всему смысл. Даже если действия Хаджи определять еще до конца не научился. Джинн отстраняется от его лица и смотрит с улыбкой. Лишь сейчас ощущает когтистые руки Дамьяна на своей спине. Лишь сейчас замечает насколько сильно смог разжечь огонь в мертвом теле вампира. И хочет дать ему еще. Хочет сгореть вместе с ним. Рука дрожит, расстегивает верхние пуговицы рубашки. Вампир знает это действие наизусть. Успел заучить его, пока десятки раз наблюдал за этими пальцами перед тем, как коснуться тёплой кожи. Вот только Хаджи всегда протягивал руку, а сейчас предлагает впиться прямо в шею. Дамьян сжимает руки на чужой спине сильнее и одним резким движением меняет их местами. Хаджи посмеивается тихо с этого, позволяет разложить себя на подушках и помочь расстегнуть рубашку до конца. Дамьян смотрит в глаза, одним взглядом просит разрешения. Его подбородка касаются и заставляют снова вдохнуть дыма с губ. А после рука перетекает на затылок, пододвигает к месту между шеей и ключицей с явным намёком. И вампир понимает его сполна, впиваясь в кожу. Чувствует привычный трепет и лёгкое дрожание джинна. Где-то на периферии зрения замечает, как джинн хватает губами сигарету. Как тушит в ней тихий стон. И нет для Дамьяна лучше услады, чем этот сбежавший с солнца луч, что может заявиться в его скромную обитель и не сжечь, а согреть. Согреть и его мертвое тело, и себя самого после прогулки по снегу. И как только джинн перестанет задыхаться в дыму и искренности, они разделят ещё одну молчаливую прогулку до костра.