Till the ice melt...

Казалось, всё было как всегда. Всё тот же ветхий домик, стоящий на отшибе, всё те же пожелтевшие стены и всё тот же пыльных затхлый воздух. И всё же, что-то изменилось. С того самого дня что-то изменилось раз и навсегда. Все стали сторониться друг друга, даже в глаза посмотреть человеку казалось непосильной задачей. Все наедине со своими мыслями, страхами и сожалениями. И у всех так и застыл перед глазами образ рыжеволосой девушки, которая лежала на полу, содрогаясь от рыданий и остервенело сжимала ладонь своей мёртвой подруги, словно тепло её рук могло вернуть ту к жизни. В тот момент никто даже не пытался отвести Соблазнительницу в сторону от трупа Кассирши, все просто молчали, опустив головы в пол. Едва выстрел прогремел, как хватка Есенина, всё это время вынужденного удерживать девушку, ослабла, позволяя ей ринуться к безжизненному телу прямо перед собой. Выходит, предателя нашли, но какой ценой.... Домовладелец был не в силах справиться с этим и всю оставшуюся ночь стоял на улице неподвижно, съедаемый чувством вины и желанием сбежать отсюда куда угодно, хоть в лапы "гостей", лишь бы не просыпаться завтра с осознанием содеянного. В ту ночь Соблазнительница выплакала все свои слёзы, даже глаза будто высохли спустя несколько часов непрерывных рыданий. Она не хотела отпускать её, не хотела принимать горькую правду, что не уберегла, не сдержала обещание. Для Учёной та ночь и вовсе прошла в каком-то бреду. Она боялась даже взглянуть в глаза рыжеволосой, всё так же сидя в своём углу на выходе с кладовой, закрывая голову руками. Лишь мельком сквозь пальцы видела, как измученную и полностью истощённую морально девушку уводили под руки в направлении хозяйской спальни. В проёме туда-сюда метался обеспокоенный Иностранец, который прибежал сюда уже после выстрела, будто испугался за Соблазнительницу, и в его взгляде читался немой, но отчётливый вопрос: "Как я могу помочь? Что мне сделать?" Кое-как ему объяснили, что нужно принести успокоительное, тот же корвалол например. Потому что сейчас бедной девушке было необходимо поспать после такой бурной истерики. Иначе она просто сойдёт с ума. Остальные жильцы старались не высовываться, во-первых потому, что сами не могли справиться с горем утраты, а во-вторых, не хотелось лишний раз сгущать краски. Маленькую Девочку, которая единственная не осознавала, что вообще происходит и вышла спросить, почему тётя плачет, спешно увёл Энержека, отвлекая всем, чем только можно. Он, кажется, был последним, кто сохранял самообладание, но руки у парня всё же тряслись. Следом за звуком выстрела ушёл и Мёрзнущий, не сказав ни слова и плотно закрывая лицо шарфом. Возможно, его хладнокровие в такой ситуации поразило бы Учёную, если бы она вообще могла думать про него сейчас. Но нет, ей было не до того. "Это моя вина..." "Это я во всём виновата!" В голове словно птица настойчиво билась одна и та же мысль, отдаваясь жгучей болью и горечью, застрявшей в горле тяжёлым комом. Она даже не помнила, кто увёл её в тот день, как прошли похороны и как ей вообще удалось уснуть. Воспалённый мозг просто выбросил эти события из черепной коробки. Впрочем, у других всё было не лучше, судя по осунувшимся лицам и безжизненным глазам. Следующие два дня прошли как в тумане. Все что-то делали, ходили туда-сюда, но эти монотонные бессмысленные действия выглядели абсолютно неживыми. Словно робот пытался сымитировать человеческую деятельность, сам не зная что и зачем делает. Они были словно призраки, пустые оболочки без наполнения внутри. Впервые за всё время дом, полный людей, казался таким...пустым. Зато Бандит был действительно доволен. Ходил с гордым видом, глядя на поникших соседей, убеждённый до мозга костей в том, что произошедшее только доказывало его правоту. Даже не постеснялся демонстративно похвалить Психа за то, что тот, мол, поспособствовал избавлению от очередного слабого звена в этой цепи тем, что рассказал Хозяину правду. Последний, хоть и не проговаривал ни разу вслух, чувствует он вину или нет за то, что сказал про отсутствие соседки в их общей комнате, но был явно не рад от такой похвалы. Оскалился, глядя на Гангстера с нескрываемой злобой, и почти ударяя по большой ручище, которая потянулась к нему. Похоже, он всё-таки чувствовал вину за свои слова, хотя никто в доме даже одного косого взгляда в его сторону не бросил. Все отлично понимали, что никого специально он не сдавал, просто честно ответил на вопрос, не подозревая о последствиях. Соблазнительница за всё это время из спальни почти не выходила, а если такие редкие моменты всё же случались, то старалась никому не попадаться на глаза. Домовладелец был готов уступить ей свою комнату на бесконечный срок, лишь бы хоть как-то реабилитироваться перед самим собой. А пока что переместился на диван в гостиной, где теперь ютились три человека одновременно, стараясь не вторгаться в личное пространство друг друга насколько это было возможно в таком положении. Вместе с Есениным он дважды в день навещал девушку, принося ей еду и пытаясь как-то отвлечь разговорами. Частенько захаживал и Иностранец, как никогда раздосадованный тем, что не мог поговорить с ней нормально. Но каким-то чудом он всё же ухитрился написать ей письмо. Корявым подчерком, дрожащим от волнения, на сложенном листе были выведены всего три слова: "Всё будет хоросо". Такая мелочь, но юноше она явно стоила немалых усилий. Он, как и все, ужасно боялся, что прежде общительная заводная особа может докатиться до такой степени отчаяния, что станет похожа на Вдову. Последняя вон только-только начала оживать, периодически выходя в свет и даже обмениваясь короткими фразами с соседями по типу дежурного: "Доброе утро". И тут такое! К слову о Вдове: за прошедшие пару дней её один раз видели на пороге спальни. Что она сказала вышедшей к ней рыжеволосой неясно, но та выслушала её слова очень внимательно, и казалось, будто после их разговора, ей даже стало чуточку легче. Или всё дело в природной чистосердечности Соблазнительницы, которое не могла сломить даже такая трагедия. Она не винила Домовладельца в произошедшем, и даже не раз извинялась за то, что доставляет всем неудобства, когда жильцы приходили к ней с едой либо простыми дежурными вопросами о том, как она себя чувствует. И этого сердце разрывалось окончательно даже у самых стойких. Эта девушка...Она была настолько доброй и чуткой душой, что извинялась за собственную боль, которую была не в силах скрыть. Уверяла всех, что не стоит беспокоиться за неё, что она скоро придёт в себя, ей лишь нужно совсем немного времени. Но все эти убеждения были разбиты в осколки несменяемыми следами от слёз на её щеках и шее, которые высыхая, сменялись новыми. Пару раз перед дверью в спальню останавливалась Маленькая Девочка, пытаясь узнать, что происходит и почему комнату внезапно заперли, но её всякий раз вовремя уводили подальше. Пропажу жильцов объясняли тем, что люди просто ушли. И в целом, доля правды в этих словах присутствовала: все эти люди и правда ушли...разве что навсегда. А один раз у двери запретной комнаты был замечен Псих, собственной персоной. Правда, не похоже, что он пытался подглядывать, просто стоял на пороге, слегка пошатываясь и кусая себе пальцы. Поймавший его Есенин даже ругаться передумал, когда ещё на подходе услышал неразборчивый лепет, в котором было что-то про извинения. Выходит, он всё-таки чувствовал вину, хотя вряд ли осознавал это в полной мере. Но успокоился, когда ему было сказано, что никто не винит его в произошедшем, и в раскаянии нет необходимости. И вообще, не до того сейчас. Люди умирали, словно мухи, а оставшимся в живых надо было как-то принять это и продолжать идти дальше, зная, что в любой момент очередь может дойти и до них. И путь к принятию был долгим и болезненным для всех. Вспоминая об этом сейчас, Учёная поражалась тому, насколько сложен и хорошо продуман человеческий мозг по своему устройству. Если бы она все эти дни чётко осознавала происходящее вокруг, то непременно сошла бы с ума. Но дни пролетали, словно осенняя листва, разгоняемая ветром. И она очнулась уже в той реальности, где всё было уже позади, а сама девушка сидела на кухне, остервенело сжимая в пальцах кружку с уже давно остывшим чаем. Сколько она вообще тут пробыла? Когда пришла сюда? Зачем? Её сознание всё ещё находилось там, у стены в коридоре, а в ушах стояли крики, которые будто впечатались в стены этого дома, гуляя эхом по тихим безжизненным помещениям. Въелись в мебель вместе со следами засохшей крови, которые нельзя было смыть ничем. Поглощённая в собственных душевных терзаниях, черноволосая даже не сразу заметила, что всё это время была не одна. И голос, раздавшийся у неё прямо над ухом, тоже не слышала. Он словно звучал где-то вдалеке, сквозь толщу воды в бездонном омуте. Учёная продолжала сидеть неподвижно, тупо уставившись вперёд себя, и ей показалось, будто бы её кожу даже сквозь халат и рубашку обожгло неожиданным прикосновением, которое отозвалось неприятным спазмом во всём теле. А ведь это просто нежная женская рука легла ей на плечо. — Ну, как ты, дорогая? Слышишь меня? Обернувшись, она увидела Гадалку. Судя по синякам под глазами и опущенным векам, она была действительно уставшей. Но почему-то вместо того, чтобы пойти поспать, скажем, на диване в кабинете, который никем не был занят, она была здесь и зачем-то пыталась заговорить с Учёной. — А? Я что-то пропустила? — черноволосая виновато отвела взгляд, понимая, что уже в который раз ушла в себя так глубоко, что совершенно ничего вокруг не замечала. Но Гадалка лишь мягко улыбнулась без капли обиды. Наоборот, радовалась тому, что ей наконец удалось выдернуть девушку из тягостных мыслей. — Ничего, абсолютно ничего. — заверила та, рефлекторно сминая ткань халата у молодой особы на плече, — Просто ты сидишь так уже три часа, я начинаю беспокоиться за тебя. Учёная нашла в себе силы только на то, чтобы в изумлении распахнуть глаза. Три часа? Какие ещё к чертям собачьим три часа? По ощущениям прошло от силы минут 15. Девушка помотала головой, пытаясь вникнуть в суть происходящего. А который вообще сейчас час? Она не помнила ни утра, ни дня, ни вечера. Кого видела сегодня, и что делало. Кажется, последний раз такое состояние было у неё после смерти папы. В голове пронеслась мимолётная мысль о том, как же она всё-таки боится, что от всех этих эмоций и переживаний просто потеряет рассудок. И Гадалка, наблюдавшая за ней, сразу уловила эту перемену во взгляде. Она ловко подхватила стоявший чуть в стороне стул, дабы присесть не напротив, а рядом с Учёной, вновь уложив ладони на её напряжённые плечи. От этих глубоких карих глаз веяло таким спокойствием, что всё сразу становилось на свои места. Страх понемногу отступал, а на его места приходила закономерная усталость. — Понимаю, нам всем сейчас очень тяжело. — тяжёлый вздох сорвался с губ Гадалки. Всё же, даже ей было тяжело смириться с произошедшим, — В доме обстановка тоскливее, чем на кладбище...Люди потеряли веру друг в друга. Но чёрная полоса в жизни никогда не длится вечно, рано или поздно она сменится белой. Время всё излечит, нужно только подождать. Но в противовес остальным жильцам, эта особа держалась стойко, даже домовладелец мог бы поучиться у неё такому самообладанию. И к тому же ещё и умудрялась находить слова поддержки для тех, кто не мог справиться с потрясением самостоятельно. В некоторой степени Учёной даже было стыдно за то, что она не может быть такой же сильной духом и вместо того, чтобы помогать другим, просто сидит здесь и ноет, просто заставляет другого человека с ней возиться, чтобы привести девушку в чувство. Черноволосая опустила голову вниз, и несколько прядей выбившихся из хвоста, упали на её бледное лицо. Тень обрамляла чёрные круги под глазами, делая её лицо похожим на скелет. В голову пришла совершенно неуместная мысль о том, что ей бы не помешало помыть голову, пока не стала похожей на Психа, что то и дело расчёсывал грязные сальные пряди у самых корней, так что те аж краснели. Ну да, самое время! С губ сорвался горький смешок, и за ним последовал тихий безжизненный лепет: — Я...я знаю...Просто... Взгляд серых глаз метался туда-сюда, не в силах сконцентрироваться на чём-то одном. Равно как и мысли в голове плясали, словно кузнечики, то убегая от самой сути, акцентируя внимание на всяких мелочах в тщетной попытке отвлечься, то вновь возвращаясь к тому, о чём так отчаянно хотелось забыть. От проницательного взгляда Гадалки, который словно глядел прямо в душу, не могло уйти ничто, никакая даже мельчайшая деталь. Она либо была первоклассным специалистом в сфере психологии, либо в самом деле обладала экстрасенсорными способностями. По одной только мимике девушки догадалась, почему той никак не помогли её слова поддержки. Надо было просто зайти с другой стороны. — Ах, так значит ты не из-за этого переживаешь? Тогда что же тебя тревожит? — заботливый вопрос был встречен напряжённым молчанием, а руки Учёной только сильнее сжались в замок, словно она боялась признать правду, — Не расскажешь мне? Гадалка была удивительно терпеливой, но от того не менее настойчивой. И отказать ей было просто невозможно. Этот нежный обволакивающий голос словно гипнотизировал, и Учёная словно по мановению волшебной палочки послушно подняла глаза. — Понимаешь... — всё ещё борясь с липким чувством страха, начала девушка в очках. Она сама не знала чего боялась больше, правды или осуждения за эту самую правду, но эта тёплая улыбка и уверенный кивок со стороны собеседницы, придавал уверенности, — Я никак не могу перестать думать...Это же я во всём виновата...Я была первой, кто дал показания против неё...Я навела Хозяина на эту мысль...Д-да, я оказалась права, и мы вычислили гостя, но...может, если бы я попробовала найти другое решение, то всего этого бы не произошло... Перед глазами замелькали обрывки воспоминаний. Этот долгий изнурительный вопрос, неуверенные переглядывания людей, которые боялись не только попасть под подозрение, но ещё и подставить соседей, с которыми уже прошли через многое. Потом руки домовладельца, дрожавшие вместе с ружьём, и этот молящий взгляд Соблазнительницы, готовой отдать в тот момент всё на свете, лишь бы Учёная её поддержала, помогла оправдать Кассиршу. И наконец то, как она предала их. Поступила как велел разум и по сути вынесла приговор соседке, пусть та и правда оказалась гостем. Где-то на подкорке сознания навечно запечатался тот отчаянный пронзительный крик, раскатом пролетевший по всему дому. Воспоминания об этом до сих пор пробирали до костей. Рыжеволосую тогда еле оттащили от мёртвого тела подруги, и если тогда Учёная не могла позволить себе даже взглянуть ей в глаза, то сейчас отчётливо представляла, какое лицо было у девушки в тот момент. К горлу подступил комок, а в глазах появилось неожиданное жжение от подступающих слёз. Дыхание выходило почти со свистом, и наравне с протяжным рваным выдохом, с губ сорвалось горькое признание: — Не удивлюсь, если она будет ненавидеть меня после такого... Дрожь прошлась по плечам, перетекая в руки, из-за чего приходилось то и дело менять положение, пытаясь привести тело в спокойное состояние. От пристального взгляда карих глаз хотелось провалиться сквозь землю, но кое-что всё же помогало сохранить остатки самообладание. Одна маленькая деталь, которую Учёная заметила, когда отважилась мельком глянуть в сторону Гадалки. Та слушала её внимательно и молча, и взгляд её не изменился ни на миг, оставаясь таким же задумчивым и безоблачным. Кажется, она её ничуть не осуждала? И словно в подтверждение этой мысли, от которой дыхание спёрло, женщина сама потянулась в сторону собеседницы, беря её за руки, на удивление крепко сжимая холодные от ужаса ладони своими. Мелкие царапинки, оставшиеся по рассказам самой Гадалки, от ловца снов, легонько щекотали тонкую кожу девушки. Но от этих прикосновений становилось так легко, будто всё её печали растворялись в этих руках. — Успокойся, дорогуша, — особа в зелёном платье сделала глубокий вдох, кивая Учёной, чтобы та за ней повторила, и черноволосая повиновалась мгновенно, внимая этому чарующему голосу, — дыши глубже, ну же, вот так...Вдох-выдох... И для начала пойми главное: ты ни в чём не виновата. То, что случилось — это трагедия, но виновных в ней нет. Да простит меня та девушка, что сейчас рыдает в спальне, но я считаю, что вы все сделали правильный выбор. Серые глаза, поблёскивающие от слез, смотрели на женщину с нескрываемым удивлением. Если до этого Учёной казалось, что все те, кто говорили, будто не осуждают их решение, просто врали, не желая усугублять и без того плачевное положение вещей, то теперь она впервые услышала от кого-то выражение солидарности. В какой-то мере это вселяло надежду. Может, остальные тоже так думают? Но Гадалка, вероятно расценив такую реакцию по-своему, неожиданно усмехнулась. Вид этих широко распахнутых наивных глаз молодой девушки забавлял её. — Не подумай только, я не считаю убийство чем-то нормальным... — на всякий случай уточнила женщина, — Однако...Если бы мне пришлось узнать, что я всё это время была чудовищем в обличии человека, думаю, я бы тоже смирилась с тем, что всё кончено. Учёная почувствовало, как что-то тяжёлое ударило ей в голову, отдаваясь в виски. Мысль о том, что с такой же вероятностью, на месте Кассирши могла бы оказаться Гадалка, вызывала у неё головокружение. Что бы она делала тогда? Неужели точно так же сказала бы правду, как есть? Могла бы она приговорить к смерти кого-то из тех, кто был с ней и правда близок? И главное, как потом жить с этим дальше? Но Гадалка, кажется, вовсе не боялась такой участи. Она была готова принимать судьбу любой, даже самой жестокой. И потому-то её стойкость так восхищала, а слова внушали доверие безоговорочно и неоспоримо. Та продолжала говорить, методично пересматривая произошедшую трагедию, шаг за шагом, не поддаваясь эмоциям. — Вспомни её последние слова, — Гадалка рефлекторно отпустила руки собеседницы, привычно сомкнув их в замок, чтобы лучше сосредоточиться на воспоминаниях, — она сказала, что лучше пусть всё закончится так, чем убить ещё кого-нибудь. Так что вы всё сделали правильно. И не думаю, что хоть кто-то будет винить тебя в том, что ты просто сказала правду. И да, она была совершенно права. Вот только принять свою невиновность в смерти другого человека, когда ты буквально сам вынес ему приговор было не так-то легко. По крайней мере раньше...А сейчас... Сейчас в голову Учёной впервые прокралось предположение о том, что возможно всё так и есть. Иного пути у них попросту не было. И в этой трагедии в самом деле не было ни правых, ни виновных. Но на душе по-прежнему было неспокойно, тень сомнений так и витала вокруг. — Ты...действительно уверена в этом? Что другого выхода не было? — черноволосая чуть приподнялась, глядя на собеседницу с такой искренней надеждой, словно у той имелся ответ на все вопросы в этом мире. — Этого я не могу сказать точно, всё-таки даже я не всё вижу... — Гадалка лукавить не стала, говоря как есть и лишь пожимая плечами, — Но я уверена в том, что если бы другой выход был, ты бы точно его нашла. Черноволосая запоздало поймала себя на мысли, что весь страх куда-то улетучился после этих слов. По телу будто бы начало распространяться тепло, вовсе не метафорическое, а вполне ощутимое, а губы впервые за всё это время тронула улыбка. Тонкие бледные руки сами потянулись в сторону сидящей сбоку от неё женщины, которая сразу смекнула, к чему всё идёт и охотно приняла девушку в свои объятия. Учёная наконец почувствовала возможность вдохнуть полной грудью, и уловила едва различимый цветочный аромат, такой нежный, что голову кружило. Давно она не чувствовала себя так...уютно. Она всё ещё не могла полностью поверить во все эти рассказы о заговорах и аффирмациях, но теперь точно не сомневалась, что Гадалка обладала некими особыми способностями, что находились за пределами человеческого понимания. Но понимать это и не хотелось. Лишь чувствовать, отдаваться и полностью раствориться в этих ласковых объятиях. — Спасибо... — сорвалось с губ девушки уже совсем шёпотом, когда она позволила себе расслабленно прикрыть отяжелевшие веки, — Серьёзно, ты просто невероятная...Мне с тобой всегда становится так...спокойно... Ответом ей послужил лишь тихий смешок и размеренное, трепетное поглаживание по волосам. Они сидели так минуту, две, три...А может уже и пятнадцать, кто знает. Учёной хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Чтобы ей не пришлось сейчас уйти, и вновь чувствовать себя одной лицом к лицу с собственными страхами и переживаниями. В голове царила такая умиротворяющая тишина, и на миг ей показалось, что она даже видит звёзды. Мерцающие, холодные звёзды, проложившие длинный путь куда-то в пустоту. Но всё исчезло, словно видение, когда прикосновения чужих рук неожиданно исчезли, забирая с собой всё тепло. Отстранившись, Учёная заметила, что взгляд Гадалки уже не казался таким спокойным, как прежде. Она смотрела куда-то в сторону коридора обеспокоено, тонкие брови стояли домиком, а свободная рука подпирала щёку. Обратив свой взор туда же, черноволосая увидела в дверном проёме невысокую фигуру в тёмно-розовой кофточке. Рыжеволосая девочка стояла, переминаясь с ноги на ногу, и руками то и дело тёрла глаза. Беспокойство передалось и Учёной, когда она увидела, что всё лицо Подростка было красное, а веки опухшие от слёз. Девушка молча переглянулась с Гадалкой, не зная с чего начать разговор в такой ситуации. Благо, последняя решила взять дело в свои руки, осторожно поднялась с места и двинулась в сторону девочки, что стеснялась даже глаза поднять на взрослых. Гадалка чуть склонилась над маленькой фигурой, и осторожно, словно боясь сделать что-нибудь не так коснулась её плеча, убирая длинные вьющиеся пряди волос, скрывавшие лицо Подростка. — В чём дело, солнышко? Тебя кто-то обидел? Этот ласковый, словно материнский голос, заставил девочку поднять голову, и теперь ещё больше слёз побежало по её щекам. Тут уже не выдержала и Учёная, подбегая к Подростку и помогая усадить её на стул, а затем метнулась к столику с чайником, чтобы налить ей воды. Сквозь всхлипы и шмыганье носом, едва пробивались бессвязные обрывки фраз, из которых с трудом, но всё же удалось понять, что же стало причиной её слёз.

***

— Правда или д-действие? Вопрос был настолько неожиданным, абсолютно невпопад, что Подросток даже растерялась. Последние несколько часов она пробыла в гостиной, в компании Мёрзнущего, всеми силами пытаясь его хоть немного разговорить. Вначале простыми вопросами, например про самочувствие, затем зашла уже с другой стороны, предлагая вместе чем-нибудь заняться, чтобы отвлечь себя от грустных мыслей. В итоге, не выдержав, она была вынуждена честно признаться, что ей просто скучно. Все взрослые в доме были молчаливыми, напряжёнными, к Хозяину вообще было не подойти без особых на то причин, а другая девочка, к сожалению, была слишком маленькой, чтобы с ней можно было поговорить на равных. А поговорить с кем-то хотелось. Иначе того и гляди крыша поедет от давящей атмосферы. Неизвестно, почему объектом внимания вновь стал Мёрзнущий, но он был даже в некоторой мере удивлён пластичностью детской психики, которая так быстро переключалась с одного на другое, даже в такой ситуации. Вернее, причина была ему известной, она лежала буквально на поверхности и читалась в этой неожиданной заботе со стороны Подростка, и в этих щенячьих глазах, которые безо всякого стеснения разглядывали его, как музейный экспонат. Он просто не желал это признавать. И поэтому не нашёл ничего лучше, кроме как пойти по той же лёгкой дорожке, что и сама девчонка в прошлый раз. Хочет его внимания — пожалуйста. Только она ещё не подозревает, что в этот раз он намерен раз и навсегда разорвать этот клубок, сплетённый из одного большого недопонимания, длиной в месяц. — Ну давай...действие! Рыжеволосая, после небольшой паузы, оживилась, вероятно решив, что он предлагает ей её же игру и это должно что-то значить. Охотно подхватила инициативу, ожидая, что парень придумает что-то интересное, захватывающее, возможно даже рисковое для неё. Но ответ оказался совсем не таким, как она себе представляла. — Не говори с-со мной до конца дня. — голос Мёрзнущего был таким холодным, без намёка на снисхождение, что становилось тяжело дышать. И всё же чёрные глаза хитро прищурились, намекая, что он был явно доволен своей мгновенной победой, и этот взгляд послужил единственным лучиком надежды, что всё это просто шутка. Конечно, было обидно. Но упрямства Подростку не занимать, поэтому даже после такого фиаско, она не сдалась и решила попробовать снова. Кажется, собеседник именно такой исход и предполагал. — Да ну нечестно! В этом же нет никакого интереса! — воспротивилась рыжеволосая, в негодовании надувая розовые щеки, — В таком случае, я передумала. Пусть будет правда! — Ладно, — юноша согласился на удивление без тени сомнений, словно уже был готов к этому, словно заранее знал, что так всё и будет. Впервые за всё время он позволил себе смело посмотреть девочке прямо в глаза, который буквально горели в нетерпении услышать ответ, — т-тогда скажи мне...Я тебе нравлюсь? Неловко. Чёрт, как же это было неловко! Когда он продумывал этот вопрос у себя в голове, то определённо не предполагал, что сказав его вслух, захочет буквально провалиться сквозь пол. Пути назад не было. В конце-концов, эта эпопея с ребёнком, наивно влюблённым в парня постарше и вечно пытающимся хоть как-то привлечь его внимание, видя знаки там, где их нет, длилась уже слишком долго, и надоела даже самому преданному зрителю. Уже и Есенин, лучше других понимающий всю суть ситуации, успел пару раз легонько упрекнуть соседа, говоря, что он должен ей всё объяснить, пока подростковые гормоны и воображение не зашли слишком далеко. И какой бы сильной не была неприязнь Мёрзнущего в отношении любых социальных контактов, в особенности в тех случаях, где ему приходилось брать инициативу о себя, сейчас он нашёл в себе силы отбросить это на задний план. Он — взрослый, она — ребёнок, тут очевидно, кто должен сделать первый шаг. И реакция рыжеволосой выдала её с потрохами в ту же секунду. Глаза забегали в панике, не в силах сконцентрироваться на чём-то конкретном, щёки налились пунцовым оттенком, и в такой звенящей тишине глухими ударами отдавалось в ушах учащённое сердцебиение. Она будто ждала этого момента всю свою жизнь, и сейчас, когда он наконец настал, едва ли собралась с силами, чтобы выдавить из себя смущённое: — Да... — голову вжала в плечи, стараясь скрыть пылающее лицо за длинными кучерявыми волосами, — О-очень нравишься...Ещё с самой нашей первой встречи, если ч-честно... Даже зная ответ заранее, Мёрзнущий всё равно почувствовал необъяснимую гнетущую тяжесть внутри, словно камень, тянувший его вниз. Он не умел понимать даже собственные эмоции, а теперь ему предстояло помочь разобраться с эмоциями и чувствами другого человека, к тому же ребёнка. И от этого наивного взгляда, который буквально кричал о её искренней надежде и вере в то, что он ответит ей взаимностью, хотелось просто умереть, закрыть глаза и не открывать больше никогда. Потому что для юноши эта ситуация была совершенно иной, в его случае не было и не могло быть никаких "если" и "но", и он уже точно знал, что должен сказать. Даже если это сделает ей больно. Тяжёлый вздох сорвался с омертвевших губ. Мозг отчаянно убеждал, что чем быстрее он всё ей выскажет, тем быстрее этот бесконечно неловкий момент закончится. — Так я и д-думал... — Мёрзнущий с трудом поборол желание закрыть глаза и отвернуться, чтобы не видеть, как с каждым его словом девочка меняется в лице, — и м-мне правда очень жаль тебя расстраивать, но...м-между нами ничего быть не может. Впервые он не мог точно сказать, действительно ли он запинался в словах от холода, или дело было уже в том, как нелегко дались ему эти слова. Он знал, что делает ей больно, но в то же время, он поступал правильно. Если бы только Подросток могла это понять. Но на её глазах уже выступали слёзы, только усугубляя тяжесть ситуации. Довести ребёнка до слёз — последнее, чего бы хотел юноша в куртке. И словно понимая это, рыжеволосая часто-часто заморгала, стараясь смахнуть блестящие капельки на веках. Она явно тоже не хотела плакать перед ним. — П-почему? — голос девочки стал тише, но даже так не выходило скрыть в нём нотки отчаяния и тревоги, — Это из-за того что я некрасивая? Или глупая, да? Если бы Мёрзнущий не был сейчас напряжён до предела, точно бы не смог сдержать смешок от такого предположения. Возможно, когда-нибудь они впрямь посмеются над этим. Но сейчас на душе было как-то паршиво, и совсем невесело. Он искренне не понимал, чем привлёк внимание Подростка, и почему сравнивая себя с ним, она стала вдруг принижать собственные качества. В некоторой мере это было даже возмутительно. И чёрные кошачьи глаза широко раскрылись в удивлении, красноречиво демонстрируя все вышеизложенные эмоции по поводу услышанного. — Что? Нет, к-конечно же нет. — тут же заверил парень, с неожиданной для самого себя активной жестикуляцией. Настолько был возмущён её словами о самой себе, — Ты очень милая девочка, и д-для своего возраста правда сообразительная. Просто я... Недолгая пауза воцарилась между ними, когда Мёрзнущий неожиданно прервался, не зная, как высказаться более мягко. Как же некстати, впервые за долгое время, он почувствовал, как в горле пересохло. Может от волнения? Не каждый день всё-таки приходится разбивать кому-то сердце. Наконец он нашёл в себе силы чтобы продолжить, как можно более уверенно: — Я с-слишком взрослый для тебя. Понимаешь? Прости...но в моих глазах ты...п-просто ребёнок. Разумеется, эти слова не могли пройти даром для уязвимого подросткового сознания. Дети никогда не любили, если их вслух называют детьми. Сразу создавалось такое впечатление, будто принижают, считают глупее, слабее, хуже взрослых. И если с собственными загонами девочка ещё могла что-то сделать, как-то измениться, то изменить свой возраст ей не под силу. Осознание далось ей нелегко, особенно учитывая тот факт, что она витала в своих фантазиях и грёзах уже целый месяц, и за это время простая увлечённость зашла слишком далеко. В своей голове она часто представляла милые романтичные сцены с ним, нереалистичные до смешного, но такие же, как показывают в фильмах. А теперь всё это словно рухнуло. Разбилось о стену суровой реальности. В которой нет никакой романтики и никаких намёков или знаков. Есть только взрослый и ребёнок, чужие друг для друга. При этой мысли воздух в привычно уютной гостиной неожиданно стал таким холодным, почти колючим. Подросток невольно обняла себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь. — А-а...Вот значит как... — только и выдавила она, потухшими глазами смотря куда-то сквозь стену, — Ребёнок, пф...Я п-поняла, да...Всего лишь...ребёнок... Даже зная, что любое проявление внимания в её сторону сейчас, девочка наверняка воспримет как знак, что не всё ещё потеряно, что надежда ещё есть, надо просто подождать или сильнее надавить на жалость, Мёрзнущий всё равно не мог остаться безучастным, видя ребёнка в таком состоянии. Хотелось хоть как-то её поддержать, по крайней мере попробовать настроить на более позитивный ход мыслей. Но тут бы скорее подошёл Энержека с его безудержным оптимизмом, способный вызвать улыбку на лице даже самого несчастного и угрюмого человека. Да, будь этот парень здесь, точно бы сделал всё правильно. Но к несчастью, здесь был только холодный вечно отстранённый юноша, с холодом в теле и в душе одновременно. Что он ей мог сказать? Наверное, что всё будет хорошо? Вроде так люди говорят в подобных ситуациях...Но будет ли это искренне? Мёрзнущий не любил много говорить. Он скорее любил слушать. Молча и понимающе. С тяжёлым вздохом его мёртвенно-бледная, почти синяя ладонь легла на плечо рыжеволосой. Он лишь надеялся, что это не будет слишком. Подросток мельком глянула на ладонь на своём плече, словно задумалась о чём-то, а затем осторожно подняла глаза, чтобы взглянуть собеседнику в лицо. В её глазах это был всё тот же загадочный, недосягаемый человек, словно созданный из всех фантазий и иллюзий, что витали в голове у любой девочки её возраста. — Послушай, не переживай об э-этом... — он заговорил так же спокойно и размеренно, разве что как-то нарочито...мягко. — У тебя ещё вся жизнь в-впереди. Я уверен, ты найдёшь кого-то получше, чем я...И с-своего возраста. Трудно сказать, повлияли ли эти слова хоть немного на её состояние, ибо Подросток ничего не ответила, только кивнула. А сказать больше было и нечего. К сожалению, всё что он мог для неё сделать, парень уже сделал. Дальше дело только за быстротечным и неумолимым, его величеством, временем. Только время всё исправит. Едва Мёрзнущий пришёл к этой мысли, и понадеялся, что этот напряжённый разговор уже можно считать завершённым, как тут же был ошарашен очередным неожиданным вопросом девочки, из-за которого чувство неловкости и дискомфорта вернулось с удвоенной силой. — А ты сам...был в-влюблён в кого-нибудь? — рыжеволосая нервно накручивала длинный вьющийся локон себе на указательный палец, внимательно следя за реакцией собеседника, — Ну...хоть раз? Теперь взгляд заметался уже у него, потому что с одной стороны эта тема была чем-то очень личным, чем-то, что он всегда старался избегать, а с другой...Ему одинаково нечего и скрывать и нечего рассказывать. В широко распахнутых рубиновых глазах девочки ясно читалось изумление. Раз он так долго думал, выходит...Но не могло же быть такого, что взрослый парень ни разу за жизнь ни в кого не влюблялся! Однако, ответ, который был дан ей после недолгой паузы, прозвучал твёрдо и уверенно, не позволяя заподозрить в нём ложь: — Нет...И честно говоря, н-не думаю, что когда-нибудь это случится... Мёрзнущий отвел взгляд, чувствуя себя как-то особенно неприятно после того, что сказал. Но ведь это правда, разве не так? Или всё же он пытается обмануть самого себя? Потому что иначе решительно непонятно, что это за гнетущее ощущение где-то внутри, распространяющееся по всему телу словно разряд. Встретившись с пристальным взглядом Подростка вновь, юноша заключил для самого себя, что она ему всё же не верит. Вернее, просто не верит, что такое возможно. Словно в подтверждение своих слов, он осторожно, но решительно протянул ей свою ладонь, немного дрожащую от холода. — Дотронься... — в ответ на всё тот же удивлённый взгляд, он кивнул ей, как бы подтверждая, что именно это и имел ввиду. Тогда девчушка с опаской, но всё же протянула свою руку в ответ. —Чувствуешь ч-что-нибудь? На самом деле ответа и не требовалось. То, как она вздрогнула, едва их ладони соприкоснулись, уже говорило всё за неё. Ощущения были такие, словно она взялась за ледяной поручень зимой в автобусе. Настолько холодно, что даже обжигающе. — Холод... — честно ответила Подросток, в удивлении разглядывая собственную ладонь, от которой ещё несколько секунд веяло странной, но манящей прохладой. Мёрзнущий только понимающе кивнул, уже привыкший к такой реакции со стороны людей. Он-то и не сомневался, что именно так всё и будет. И сам не чувствовал никакого тепла от их секундного соприкосновения, что, надо сказать, разочаровывало. — Вот и моё сердце т-такое же...Холодное... — мрачно изрёк он, без капли преувеличения. Но заметив печаль в детских глазах, снисходительно добавил, — Но всё же, оно есть. И поэтому, если ты з-заплачешь из-за меня, то мне будет действительно больно. Он бы хотел ей улыбнуться, для пущей убедительности, показать, что это были не пустые слова, ведь если бы девочка и впрямь заплакала сейчас, он бы себе этого не простил. Но к несчастью тонкие потрескавшиеся губы, словно примёрзли, и едва поднялись уголки, делая его вид более живым, но без намёка на улыбку. Он словно в принципе забыл как это делается. Так мало в жизни было поводов для радости. Кажется, в тот самый вечер с танцами и правда произошло какое-то чудо... Но Подростку оказалось достаточно и этого. Она неожиданно выпрямилась, в спешке утирая остатки слёз, и решительно, насколько это было возможно в её состоянии, пообещала, скорее самой себе, чем ему: — Т-тогда...я не буду плакать...Не буду...

***

Но слово своё она сдержать так и не смогла, и теперь, сидя на кухне, заливалась слезами на глазах у Гадалки и Учёной, пока те молча слушали её обрывистый рассказ, лишь изредка успокаивающе поглаживая девочку по голове и дрожащим плечам. В тот момент отказ не казался таким уж болезненным, и девочка нашла в себе силы, чтобы удержаться от слёз, не заплакать прямо на глазах у парня, что одним своим видом заставлял юное сердечко трепетать. Но стоило ей выйти за порог гостиной, как слёзы подступили с новой силой, а в горле сделалось неожиданно горько, словно она проглотила ложку дёгтя. Она сама не понимала, чего хотела больше: забиться в угол и никого никогда больше не видеть в своей жизни или же выплакаться кому-нибудь, кому угодно, излить все бурлящие в ней эмоции, захлёстывающее сознание до краёв, и почувствовать хоть что-то, кроме этой глубокой детской обиды. И довериться двум взрослым женщинам не казалось такой уж плохой идеей, ведь они нисколько не обесценивали причину её слёз, даже несмотря на то, что вокруг происходило множество вещей, на контрасте с коими отказ парня — детский лепет. Словно не понаслышке знали, каково ей приходится сейчас. Когда сил на то, чтобы говорить что-либо уже не осталась, Подросток просто молча сидела, шмыгая носом и руковами размазывая слёзы по своему лицу. Её плечи мелко подрагивали от такого переизбытка эмоций, а взгляд, опустошённый, был устремлён к закрытое окно. Рядом сидела Гадалка, положив одну ладонь на плечо девочки, чтобы не дать ей забыть, что она здесь не одна, что рядом есть те, кто готов её выслушать и поддержать. Но для ребёнка одного лишь понимающего взгляда было недостаточно, молчание только сильнее угнетало, заставляя тревожные мысли возвращаться с новой силой. Не отпуская плечо рыжеволосой, женщина заговорила, негромко, почти шёпотом, дабы никто посторонний ненароком не подслушал их разговор. — О, милая, мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить. — её лицо озарила печальныя, но очень доброжелательная улыбка, — Понимаю, сейчас тебе кажется, что ситуация непоправима, но это не так. Взгляни на себя, ты такая красивая девочка, у тебя этих парней будет ещё столько, что самой надоест от них бегать! Ха-ха! Что-то старое, давно забытое, но очень забавное в то время, вспомнилось ей и Гадалка неожиданно рассмеялась. На её проникновенные карие глаза упала тень, и взгляд стал помутнённым, растворяясь в воспоминаниях. Подросток, до этого сидевшая, уткнувшись лицом в стол, неожиданно резко подняла голову, глядя на женщину в замешательстве. Покрасневшие от слёз глаза забегали туда-сюда. Мда, вот тебе и признак "гостя", аж смешно. Достаточно просто поплакать — и вот ты уже под подозрением. Учёная тряхнула головой. Эти мысли словно укол в сердце, всё ещё были отголосками чувства вины из-за смерти Кассирши. Но сейчас это не то, о чём стоило думать, когда перед ней ребёнок бьётся в истерике. — О-он тоже говорил что-то похожее... — вдруг раздался тихий голос рыжеволосой, — Что я ещё найду с-себе кого-то получше...Но м-мне не надо получше! Мне он н-нравится! И н-никто больше...Мне другого н-не надо... Девушка в очках тяжело вздохнула. Порой она удивлялась тому, какие люди одинаковые в некоторых моментах. Ибо даже ей, никогда не испытывавшей ни к кому подобных чувств, было хорошо известно, каково это не хотеть терять одного конкретного человека ни за что на свете, думая, что никто другой в этом мире его тебе не заменит. Даже когда подобное повторяется, всё равно сердце каждый раз не унимается, отказываясь верить мозгу, который напоминает о предыдущем опыте, твердит, что скоро эта боль пройдёт. И лишь когда она в самом деле проходит, понимаешь, насколько смешно всё это было. И почему такая однотипная проблема рано или поздно встречается на пути у каждого, и каждый раз всё идёт по одним и тем же рельсам? Учёная понимала, что объяснять это ребёнку в данный момент бесполезно, поэтому она даже не пыталась её убедить в правоте своих слов, лишь монотонно говорила то, что считала верным в этой ситуации. — Это ты сейчас так думаешь, потому что прошло совсем мало времени. А вот через месяц, поверь, ты даже и не вспомнишь об этом. А через пару лет и вовсе поймёшь...почему он был вынужден тебе отказать. В некоторой мере ей было жаль и Мёрзнущего. Трудно представить, как паршиво было на его душе в тот момент, когда он понимал, что ему придётся разбить сердце наивной маленькой девочке, которой не посчастливилось влюбиться в него. Она не виновата, что почувствовала что-то к симпатичному парню постарше, а он не виноват, что видит в ней исключительно ребёнка, как и должен в своём осознанном возрасте. — О-откуда вы знаете, что так будет? — слыша уверенность в голосе черноволосой, Подросток подскочила к ней, глядя прямо в глаза. Ей бы очень хотелось услышать что-то подобное, только ещё твёрже, ещё увереннее, что наверняка заставило бы безоговорочно поверить в светлое будущее, — Вдруг это со мной н-навсегда? Вдруг я н-никогда его не забуду? Вот тут все слова у Учёной разом улетучились из головы. Безусловно, она знала, что это не так, не бывает такого, чтобы человека в столь раннем возрасте до конца жизни травмировала такая мелочь, как простой отказ. Но что-то тревожное корнями прорастало в её груди при мысли об этом. Она вспомнила тот самый разговор с Мёрзнущим. Момент, когда она должна была что-то сказать, но не сказала. А что если это была роковая ошибка? Что если это странное чувство неопределённости теперь с ней навсегда? Ведь что-то же заставляло её раз за разом возвращаться к мыслям именно об этом загадочном человеке. Неужели, будь она тогда смелее, то он бы просто сказал ей то же самое? На вопрос Подростка ответить так и не смогла, и вновь Гадалке пришлось вступить в игру, переключив внимание девочки на себя. — Все забывают, рано или поздно. — она флегматично пожала плечами, — Но дело даже не в этом...Понимаешь, милая...Ты ведь далеко не первая и не последняя, кто переживает отказ. Все через это проходят, кто-то раньше, кто-то позже. И я была такой когда-то... Последняя фраза впечатлила даже Учёную, и её серые глаза округлились от удивления. Ранее она как-то не задумывалась на тему личной жизни своих товарищей по несчастью. Но Гадалка всегда казалась ей такой гордой, элегантной, изящной словно кошка во всех проявлениях, что никак нельзя было представить её, смотрящую на кого-то такими же наивными влюблёнными глазами. Не верилось в это и девочке, судя по тому, как она часто хлопала ресницами, глядя в сторону дамы в зелёном платье, которая продолжала молчать, словно что-то вспоминая, ностальгируя по давно ушедшим временам. — Д-да? П-правда? Такое искреннее изумление в голосе Подростка нисколько не смутило Гадалку, и она лишь доброжелательно улыбнулась. Указательный и большой палец левой руки привычно теребили бусы на её шее, что словно чёрные жемчужины переливались в мягком свете лампы. — Ну разумеется! — воскликнула женщина без тени неловкости, так просто и открыто, ни коим образом не стесняясь своих прошлых ошибок, — Только с тех пор прошло уже так много лет, что свою первую любовь я уже и не помню...Видишь? И у меня всё в жизни сложилось замечательно. Значит и у тебя тоже будет. Подросток нервно жевала и без того обветренные губы. Звучало вполне убедительно, но боль почему-то всё ещё не утихала. Она молча перевела взгляд на Учёную, словно ожидая услышать её признание, чтобы картина сложилась в одно целое и стало ясно, что такое бывает у всех людей, без исключения. — А...а вы, тёть? У в-вас тоже такое было? — неловко поинтересовалась рыжеволосая, вгоняя девушку в краску. Конечно, ей ничего не мешало соврать, чтобы поддержать девочку, как это сделал Домовладелец с дочерью своего погибшего соседа. Но в тот раз это был вопрос жизни и смерти, а здесь ложь могла бы только усугубить положения, к тому же вряд ли Гадалка не заметит подвоха. Немного помявшись, Учёная всё-таки выбрала горькую правду, и честно созналась, не без доли неловкости: — Ну...у меня...Честно говоря, нет. Я никогда не влюблялась. Сама не знаю, почему. В который раз за последнее время эта привычная часть её жизни заставляла задуматься: нормально ли это вообще? Вот, девчонка, лет 13 на вид, уже переживает первую любовь, а вот взрослая девушка, которая старше её без малого на десяток лет, и понятия не имеет, как работают чувства и по какому принципу строятся отношения. Всё из-за работы? Математического склада ума? Строгости отца-военного? Был бы тот, кто мог дать ей ответ на эти вопросы! Но навряд ли даже сам Пророк тут поможет. А Подросток, отчего-то, лишь усмехнулась на её слова, коротко качая головой. Кажется, она вдруг осознала кое-что очень неожиданное и абсурдное, а от того невероятно забавное. — Надо же...А вы с тем парнем в куртке в этом прям похожи... Вероятно, это была лишь невинная шутка с её стороны. Но вот Учёной стало совсем не до шуток. Если бы в этот момент она пила воду, то точно поперхнулась бы ею. Вот уж никогда не думала, что ребёнок проведёт с ней такую неожиданную параллель. И странное спутанное чувство зарождалось в её груди, когда она раз за разом спрашивала себя, неужели они и правда похожи? Неужели похожи? Словно надеялась, что это и правда так. Словно пыталась найти между ними...связь. Пульс застучал чаще, и тёмные брови Учёной свелись к переносице от напряжения. Такая мимолётная, неосторожная фраза, а сколько новых сомнений и мыслей она поселила в голове, разрастающихся словно грибница. Девушка неловко усмехнулась, боясь, что двое людей, сидящих рядом с ней, заподозрят неладное, если она продолжит молчать. Она неловко заправила прядь волос со лба за ухо, вновь подумав о том, что голову стоит всё-таки помыть, и заговорила с присущим ей спокойствием. — Но, хоть я сама и не влюблялась, я видела, как это происходило у моих одноклассниц в твоём возрасте. — и тут она не солгала, действительно, девочки в классе постоянно обсуждали эти темы. Кто в кого втюрился, кто бросил, а кто отказал и разбил сердце, тогда как она лишь слушала их, тогда, даже не беспокоясь насчёт того, что с ней ничего такого не происходило. — Там были и слёзы, и бессонные ночи, а потом...Потом мы все вспоминали об этом и смеялись. Сейчас вспоминать об этом было уже не так весело, кто знает, быть может все эти девчонки, мечтавшие тогда о парнях, сейчас уже давным-давно погибли, или из кожи вон лезут, чтобы выжить, что тоже не слишком радужная перспектива в сравнении с той счастливой беспечной реальностью, что была вокруг ещё совсем недавно. — Хех... — к счастью, рыжеволосая девочка лишь негромко усмехнулась словам Учёной, словно представляла, как будет тоже смеяться над всем этим однажды, — Так значит я не одна т-такая дура...Прикольно. — Ты вовсе не дура, — поспешила заверить её черноволосая с искренней уверенностью в своих словах, — не смей даже думать о себе в подобном ключе. Мы все живём эту жизнь впервые, и молодость на то и дана, чтобы учиться чему-то новому методом проб и ошибок. Гадалка, до этого молчавшая, неожиданно подхватила её мысль. — Думаешь, раз мы такие взрослые, то никогда не ошибаемся и нам уже всё известно в этом мире? — она с улыбкой смотрела на Подростка, которая явно растерялась, будучи в таком возрасте, когда с одной стороны бунтарский характер заставляет недолюбливать взрослых с их нравоучениями, а с другой в ней было ещё достаточно наивности, чтобы верить в то, что взрослые всё же знают лучше. Эти два противоречивых суждения сталкивались в подростковом сознании, рождая диссонанс. Взрослые редко признавали свои ошибки, никогда не позволяли детям общаться с собой на равных, всегда хотели доказать своё превосходство в плане жизненного опыта. Но эти...какие-то неправильные взрослые. Они говорили с ней открыто, и в самом деле старались помочь, а не задавить авторитетом и заставить принять своё мнение, как единое правильное. Вот это и впрямь вызывало уважение. И девочка с интересом слушала, что ещё скажут ей эти две дамы. На Учёную прямо-таки накатил приступ смеха, когда она стала вспоминать, что было в период её отрочества. Позор, да и только! Зато теперь есть, что вспомнить. И если бы её спросили, сожалеет ли она об ошибках прошлого, то девушка незамедлительно ответила бы твёрдое: "нет". — Да если бы ты только знала, что я вытворяла в твоём возрасте... — черноволосая поправила спадающие очки, неловко посмеиваясь, когда её встретил пристальный любопытный взгляд больших красных глаз. Очередной смешок застрял где-то глубоко в горле, когда она поняла, что теперь придётся рассказать всё подробно, иначе девочка от неё не отстанет. Что ж, сама виновата. Надо было думать, прежде, чем языком чесать. Радовало лишь то, что она увидела в этом возможность отвлечь Подростка от собственных переживаний, переключив её внимание на что-то другое. — Когда мне было 14 я пристрастилась к азартным играм, — поджимая губы и краснея, призналась Учёная, — я играла во всё подряд и со всеми подряд, от школьных хулиганов, до подпольных азартных клубов. В итоге эта страсть дошла до того, что я чуть не проиграла всё наше имущество в казино. Можешь себе представить? Что и говорить, ни Подросток, ни Гадалка явно не ожидали услышать от неё такое. Глаза сделались размером с блюдца у обеих. И даже забавно было, как сильно имидж человека влияет на его восприятие окружающими. Её коллеги и непосредственное начальство, должно быть, отреагировали бы так же, если бы узнали, что научный сотрудник с безупречной репутацией в прошлом был лудоманом. Но опять таки, Учёная не жалела. Навыки комбинаторики, приобретённые ею благодаря тому же пресловутому покеру, очень хорошо пригодились впоследствии. Да и риск теперь был для неё чем-то привычным. Как говорили в казино: "Кто не рискует, тот не пьёт шампанское!" — Надо же... — на выдохе покачала головой Гадалка, всё ещё не веря в услышанное, —Теперь понятно, почему у тебя так загорелись глаза в тот вечер, когда мы играли в карты. Всё-таки, она заметила. Конечно, кто бы не заметил! Учёная бы соврала, если бы сказала, что не соскучилась по игре в карты. Но не из-за жажды наживы, а ради чистого азарта, распаляющего и манящего. — Нифига...Тёть, а я думала, ты типа такая...ботанша. — Подросток тоже в стороне не осталась, глядя на черноволосую с непонятным для последней восхищением. Должно быть, в её возрасте история человека, не побоявшегося рискнуть всем, что у него есть, ради победы в казино, звучала пафосно и круто. Учёная переубеждать её не стала — подрастёт, сама поймёт. Вместо этого она лишь беззаботно развела руками, принимая всё, как есть. От прошлого никуда не деться, можно лишь использовать его, чтобы не повторять тех же ошибок в будущем. — Ну, как видишь, я не всегда была такой. И в своё время тоже здорово наломала дров. Но это ведь тоже опыт, и он меня многому научил. Наши слова, поступки и ошибки, в конце-концов делают нас теми, кто мы есть. И без этого неприятного опыта с лудоманией, я бы не была самой собой. Странно, но кажется, атмосфера понемногу начала меняться вокруг них. Незаметно, даже свет кухонной лампы стал теплее и мягче, и от потрескавшихся стен веяло уже знакомым уютом и ностальгией. Уж сколько раз их утро начиналось здесь. Сколько смеха и душевных бесед слышали эти стены. И судя по тому, как все трое присутствующих дружно оглядывались по сторонам, их всех настигло одинаковое чувство. Чувство, что они дома... — Теперь видишь? — обратилась Гадалка к девочке, на лице которой уже не было ни капли слёз, а взгляд вновь стал таким же любопытным, дерзким, лихим, — В жизни каждого человека бывает множество неприятных ситуаций, и к сожалению, тебя они тоже не обойдут стороной. Но за тёмной полосой всегда придёт светлая, так что не позволяй негативным эмоциям занять главное место в твоей жизни, иначе потом будешь горько жалеть. Та коротко закивала, отставив уже бесполезный стакан из-под воды. Теперь, когда горечь и обида отступили, ей было слегка неловко, вспоминая то, как она расплакалась на глазах у двух взрослых. Равно как и от того, что эти две абсолютно чужие ей женщины согласились отбросить в сторону все собственные проблемы, чтобы помочь ей. Кажется, подобное в её жизни было впервые. — А-ага...Я поняла... — наконец пробормотала Подросток, смущённо пряча глаза, —Спасибо вам, что-ли, я...Мне даже как-то непривычно...Раньше я не думала, что взрослые могут быть такими...хорошими...Как вы...спасибо... Она медленно поднялась с места, переживая лишь о том, чтобы вновь не заплакать, но уже от радости. В голове сам собой возник вопрос: и почему эти люди не её семья? Такие добрые, заботливые, терпеливые. Ну чем не идеал для достойных родителей? Особенно вспоминая то, как нежно и проникновенно Гадалка умела петь колыбельные. — Вот так-то лучше, милая! — та как раз, завидев улыбку и горящие щёки рыжеволосой, ласково потрепала её по голове, чуть сдвигая надвинутую на лоб кепку, — Улыбайся новому дню, и тогда он улыбнётся тебе в ответ. С другой стороны, уже на выходе с кухни, стояла Учёная, положив ладонь девочке на плечо, и тоже не могла сдержать улыбки. Всё же, неправы те, кто считают, что объединения в условиях катастрофы бесполезны. Будь они по одиночке, давно бы уже сошли с ума. А вместе всё нипочём! Черноволосая коротко подмигнула Подростку, вторя словам Гадалки: — А если ещё когда-нибудь почувствуешь себя плохо, то подходи, не стесняйся. Мы всегда готовы выслушать. Они проводили девочку до двери кабинета, где та в последнее время любила спать на диване, убедившись, что ей и правда стало легче, и на румяных щеках не появлялась новых слёз. На обратном пути едва разминулись с Есениным, вид которого был мрачнее тучи, и протяжный скрип двери спальни позади него давал понять, что довело его до такого состояния. Гадалка осторожно прикрыла дверь кабинета, и коридор погрузился в полумрак. Напряжение повисло в воздухе невидимым густым облаком, словно смог после пожара. Все трое отлично понимали, какой вопрос прозвучит сейчас, но заговорить никто не решался. Слишком много горя выпало на их долю за последнее время, и что-то подсказывало, что это ещё только начало. На горизонте виднелись только мрачные серые тучи, и ни единого проблеска света. Молчание не могло длиться вечно, и понимая, что заговорить на эту очевидную, но очень скользкую тему всё же придётся, Гадалка спросила первой: — Ну...как она? Длинный даже не глянул на стоящих перед ним женщин, словно боясь того, что увидит в их глазах. Его голос, хриплый и уставший, звучал неестественно тяжело, будто каждое слово приходилось выжимать из себя силой. — Ну...по сравнению с тем, что было...уже лучше. — мужчина задумчиво покачал головой. Трудно было сказать, преувеличивает он или же нет, но надежду его слова всё же вселяли в сердца всех, кто надеялся, что рано или поздно Соблазнительница оправится от произошедшего, что время всё расставит по своим местам. Гадалка сложила руки в молитвенном жесте, словно взывая к каким-то высшим силам. — Хвала звёздам...Она сильная девушка, я знаю, что она сможет справиться с этим... Её сосед, похоже, не разделял этой самозабвенной веры, но тоже желал несчастной девушке только лучшего, а потому монотонно кивал в знак согласия. — Будем надеяться... — тяжело вздыхая изрёк мужчина, вынимая из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет, мимолётом взятую у Хозяина, который уже давно забил на привычку жильцов брать у него всё без спроса, — Ладно, пойду покурю, пожалуй...Доброй вам ночи. Обе женщины ничего ему не ответили, лишь кивнули, провожая напряжённым взглядом. Высокая фигура медленно проследовала мимо них, шаркающими шагами, скрываясь за поворотом в сторону прихожей. Апатия, усталость, горечь — всё это оседало неприятным налётом на душе. А ночь вступала в свои права, такая же тихая и безмятежная, как и всегда. И ничего не оставалось, кроме как идти спать, чтобы хоть так забыться об ужасной реальности, которая настигала их с наступлением рассвета. Переполняемая чувством полного морального истощения, Учёная переступила порог гостиной, по пути щёлкнув выключателем машинально. Её взгляд был направлен в пол, и поначалу она даже не заметила ничего странного. Подозрения стали закрадываться в голову лишь тогда, когда в нос ударил жгучий запах солёного железа, от которого сердце ушло в пятки. Кровь... Она бы узнала этот запах из тысячи. И помимо этого, к нему прибавилось ощущение покалывающего холода, словно кто-то открыл дверь в морозильник. Сердце стучало, как бешенное, и мысль о том, чтобы поднять глаза и увидеть то, что было прямо перед ней, казалась пугающей до дрожи. Но выбора не было, остаётся только набраться смелости и встретить неизбежное лицом к лицу. Медленно, словно оттягивая этот момент, черноволосая подняла глаза, и в тот же миг земля ушла у неё из-под ног. В дальнем конце комнаты, прямо перед книжным шкафом, лежал...наверное, всё-таки это был Гангстер. Но точнее будет сказать то, что от него осталось. Это была уже знакомая ей кровавая масса из останков, и лишь по обрывкам синей ткани пиджака, можно было догадаться, кем это было при жизни. К горлу подкатила тошнота, в висках застучало. Самое страшное было даже не это. Рядом с трупным мессивом стоял...Мёрзнущий, и смотрел он прямо на неё пустым стеклянным взглядом, словно выжидал дальнейших действий. Его вид был всё таким же безразличным, хотя он чётко понимал, что только что был пойман с поличным. Кажется, перспектива быть застреленым в эту ночь его совсем не пугала, равно как и ответственность за убийство человека. Теперь, картина начинала складываться в единое целое. Все эти загадочные убийства, отсутствие улик и подозреваемых...Господи, как же ей не хотелось верить, что он был тем самым убийцей, которого они искали всё это время! Кто угодно, но только не этот парень! Ноги подкосились, и Учёная была вынуждена прислониться спиной к закрытой двери, лишь бы не упасть. Она смотрела на парня, стояшего напротив бешенными глазами, в которых читался угасающий огонёк последней надежды, что сейчас всё это окажется сном, или всему этому внезапно найдётся разумное объяснение. Чёрт возьми, да она была бы готова поверить, если бы он просто сказал, что не делал этого. Но как назло Мёрзнущий продолжал молчать, и напряжение только усиливалось. — Н-нет...Не может быть... — тихим безжизненным хрипом сорвалось с губ девушки, и она отчаянно замотала головой, не желая принимать горькую правду, — Неужели ты... Заметив, как её тело начала бить крупная дрожь, Мёрзнущий только тяжело вздохнул, понимая, что всё кончено. Он не видел смысла сопротивляться, или пытаться оправдать себя, и легко смирился с участью, которая его ждёт после разоблачения. Уверенно и твёрдо, без тени колебаний, он выпрямился во весь рост, не отрывая глаз от трясущейся фигуры напротив, и мрачно изрёк: — Да, ты всё правильно поняла...Я "гость".