Херувим

На Москве мело. Извозчики понукали продрогших лошадей, кутались, зычно покрикивая редким прохожим. Порывисто и гладко стелила вьюга, подгоняя шаг, преграждая дорогу, отделяя серой пеленой дома от мостовой и прохожих от пролеток. Взволнованно отсчитывал минуты Алеша, звонарь Донского монастыря. Он уже мысленно стоял на самом острие бури, разряжая ее звучным перезвоном. Ему хотелось лететь и вторить несущей его вьюге, но вместо него вот-вот должен был запеть колокол. Перекрестившись, мальчик выпорхнул из церковной лавки, и метель сама понесла его на колокольню. Загудел разбуженный колокол, и тотчас вместе с ним заспорили с метелью звонкие, резвые переливы. Объятый непонятной радостью, Алеша распахнул тулуп. Гудела, качала вьюга, но чем выше, тем ярче крутилось снежное полотно. Алеша не заметил, как содрал обветренную руку об обледеневшую дощечку, озорно стукнул по мерзлой веревке на прощанье и побежал вниз. Монахи подходили к храму, суровые, молчаливые. Казалось, сама вьюга разбивалась о их глыбы. Алеше стало не по себе. В метели вдруг мелькнуло лицо новопреставленного схимника Афинодора, а может, это лишь испуганный снег неверно смазал черты кого-то из братии. Алеша отвернулся. Из храма, несмотря на почти начавшуюся службы, выходил молодой человек. Ветер глухо ударил в ухо, и мальчик бегом рванул к по-человечески дернувшему плечами от холода юноше - тот обернулся и застыл. Алеша не решился подойти ближе. Молодой человек скривил губы и с каким-то просительным мучением посмотрел на Алешу. Запела братия. Басовый гул прокатился по заснеженному подворью. Оглушенный неожиданностью, Алеша кивнул на трапезную и юркнул в двери. В тепле заныли застуженные руки, сама темнота казалось теплее, чем ослепляющая белизна. Звонарь подул на пальцы. Медленно, позволяя резвым снежинкам влететь в еще не остывшее помещение, открылась дверь. Молодой человек зашел в трапезную. Ему было не больше 23 лет, простоватое пальто и отсутствие перчаток выдавали в нем студента. Волнистые волосы спадали до плеч и поблескивали тающими капельками. — Идем, что ли, чай наведу? Алеша воровато зажег лампу и исчез на кухне. Когда он вернулся с чаем и парой просвирок, студент уже сидел за столом. — Александр. — Алексей. Можно Алеша… Вы грейтесь, я с вами пока посижу. Александр изучающе оглядел тонкую фигуру мальчишки и остановил взгляд на веснушках, которые, как как он помнил по своему детству, должны были пропадать каждую зиму и показываться только летом. Он ел без спешки, но и не скрывал, что голоден. Разломил просвирки, съел узорчатые части и протянул бóльшие Алеше. Он взял их из мягких, не успевших покраснеть от ветра, рук. Алеша, чьи руки моментально обветривались, трескались и неприятно болели начиная еще с ноября, засмотрелся на обычные руки студента. Он пробовал звонить в перчатках, но почему-то его руки путались, скользили, и он отказался от затеи. Проглотив неожиданную порцию ужина, Алеша принялся растирать растрескавшиеся ладони, на что студент неожиданно и мягко развел его руки. — Еще больше цепляться будут. Неси чайник сюда. Несколько удивленный, Алеша метнулся за чайником, прихватив заварник. Но заварник остался без внимания, а чайник Александр обернул, насколько было возможно, своим платком. — Давай руку. Он накрыл теплым платком мальчишечью ладонь. — Не растирай, лучше постепенно согревай. Меньше болеть будут. Алеша улыбнулся. Тонкие губы тоже слегка болели, и когда студент снова нагрел платок и намеревался приложить его ко второй ладони, Алеша коснулся его губами, ощутив под тканью твердые пальцы. Губам приятно потеплело. Он поднял голову и хотел бы забрать платок, чтоб самому снова приложить его к чайнику, как студент вскочил и, словно в замешательстве оглядев его, выбежал из трапезной. Алеша бросился за ним, но вьюга уже скрыла, как в холодной вьюге студент на ходу прижимал платок к своим губам.