Autodafe.

      Разбудило меня ощущение вакуума, как если бы из мира вдруг выкачали весь воздух.       Было темно и неестественно тихо. Я думала, что умерла, пока с губ не сорвался вымученный хрип. Страшно хотелось пить, и это было слишком по-настоящему, слишком привычно моей внутренней выживальщице; полагаю, на том свете нас бы избавили от необходимости восполнять влагу, хотя бы от нее. Я слегка сдвинула корпус в одну сторону, затем в другую. Ребра не болят, в позвоночнике не стреляет — хороший знак. Начала ползти вперед, шурша тканью по каменной крошке. Фонарика при себе не было, приходилось нащупывать путь.       Рука коснулась чего-то гладкого и прохладного. Где-то стыки, где-то ребристые выемки; я понятия не имела, чему это все принадлежит, но оно преграждало мне путь наружу. Мне не удалось определить толщину конструкции, однако вес ее был всяко больше, чем я могла бы поднять. Попыталась подкопаться под нее, разрывая почву в самых рыхлых участках. Не помню, сколько я копала — может, час, может, больше. В конце концов под завалом образовался туннель, сквозь который пробивался дневной свет. Даже с моими скромными габаритами втиснуться получилось с трудом; в процессе я изрядно ободрала лоб и ладони, но все-таки выбралась.       Впереди высилось какое-то бесформенное нагромождение. Я не сразу сообразила, что вижу трупы. На передовой такое случается: мозг отказывается различать очевидные контуры или делать выводы, если ответ слишком шокирующий.       Но потом я разглядела.       Тела усеивали землю до самого горизонта. Наши и не наши валялись вперемешку, формы спутались, знаки различия потеряли смысл. Ближе других ко мне лежала капитолийская броня, распоротая по стыку, как консервная банка. Внутри было то, что раньше было человеком, а теперь стало грудой мяса. Несмотря на выслугу в созерцании различных кровавых ужасов, от увиденного меня замутило. Я уперлась руками в свои колени и выдохнула, подавляя рвотный позыв. «Повезло, — подсказал мозг. — То, что убило его, не добралось до тебя…»       Тут и там покоились искореженные боевые установки, вырванные кабеля свисали из их нутра, как кишки. Сверху — полоса серого неба, характерного для Тартума, как если бы кто-то вымыл все цвета и повесил холст сушиться. Ни солнца, ни трассеров, ни следов орбитального огня. На чистом автоматизме я начала выискивать взглядом летательные аппараты — следы посадки, обломки, хоть что-нибудь. Не было ничего. Либо птичку накрыло огнем вражеской турели за линией фронта, либо она вовсе не прилетела за выжившими… Или выживших просто не нашли. Тишина не звенела, а закупоривала окружающее пространство, и даже ветер не решался ее прерывать.       Я активировала биолокатор, выставила нужный радиус. Прибор интенсивно замигал, примеряясь, затем выдал ровный и спокойный звук. Попробовала провести им над трупом, чтобы убедиться, что не сломан — снова ноль, хотя на меня он реагировал бодрой трелью; я медленно развернулась, проверяя сектор за сектором.       — Все мертвы, — сказала я, уже не опасаясь быть обнаруженной.       Слова не отозвались эхом, просто упали и исчезли.              

***

      Я шла, переступая через тела. Иногда останавливалась, чтобы еще раз все проверить — привычка сильнее логики, да и мой внутренний медик не привык констатировать смерть, не удостоверившись на все сто процентов. Ловила себя на том, что считаю шаги, потом перестала считать вовсе и просто шла, вперив глаза в горизонт.       Керри, моей дорогой Керри, нигде не было. К северу от места высадки я нашла Краузе, Смита и Парсонс, компанию штурмовиков, с которыми мы провели последние три месяца. Первые лежали друг подле дружки эдак небрежно, будто прилегли отдохнуть, милаха Парсонс — метрах в десяти. Очевидно, их накрыло артиллерийским огнем: броня вся изрешечена, у Краузе между глаз зияет дыра от пули.        Сутками ранее мы сидели на мостике, пили дешевое пиво и шутили. Юмор — лучшее средство для борьбы со страхом, молодняку пришлось освоить в экстренном порядке. Им всем было что-то около двадцати; Парсонс недавно закончил летную академию и надеялся, что через пару месяцев ему доверят шаттл. Керри ласково называла его «ебасосом». Признаться, она была той еще задирой, хоть и умела подсластить пилюлю различными полезными подгонами, там, обвесом для пушки, новенькой броней или бутылкой контрабандного виски.       Еще у Керри была собака — здоровенная овчарка по имени Кипеш, который всюду ее сопровождал. Он ластился ко мне как сумасшедший, а Керри посмеивалась и говорила, что если я никого себе не найду, то вот он, жених на примете. Отчасти ее подтрунивания были к месту: минуло три года, как мы расстались с Яковом, и с той поры мужская рука меня не касалась.       Надо сказать, дружила я с Керри не из-за ее острого языка или особого положения. Просто из нашего первого состава никого не осталось. Прежде мы были не особо близки — думаю, у этой красотки хватало друзей поинтереснее, — однако смерть остальных нас объединила. Так и образовалась легендарная парочка: боевая машина Керри и задротка-медичка Нат, ветераны семнадцатого дивизиона. Кое-кто из новобранцев считал нас элитой, но на деле начальство просто вовремя перебрасывало нас из горячих точек. Керри — потому что она отличный снайпер, меня — потому что накладываю добротные швы.       Теперь, конечно, это все неважно. Керри наверняка мертва, и легенда наша тоже. Одним днем Капитолий лишился разом седьмого и семнадцатого дивизионов, некому будет рассказывать о старых славных деньках.       Я сняла с одного из мертвецов флягу и наконец-то вволю напилась, потом сняла еще несколько, чтобы забрать с собой. Ближайшая стоянка с припасами находилась в пяти километрах, и я не была уверена, что ее не разбомбили. Связь не работала, спасательных планетоходов не наблюдалось. Впрочем, это было не самой большой проблемой.       — О боже, — я резко выдохнула.       Как я могла забыть?       Я торопливо закатала рукав, чтобы взглянуть на часы — на стекле расползалась кривая трещина, но они работали. Двадцать шестое сентября, 16:43 пополудни.       До Аутодафе — 48 часов и 17 минут.       Последний аргумент Капитолия: если планету не берем мы, значит, ее не возьмет никто. Протокол запускался автоматически, если индекс выживания падал ниже 7%; разумеется, мы были предупреждены о таком риске, но уцелевших обычно забирал спасательный шаттл. Я послала сигнал, когда нас взяли в кольцо, мигающий индикатор на циферблате часов это подтверждал. Какова вероятность, что сообщение не дошло из-за магнитных бурь или подобной херни?        Меня начало трясти, я порывисто обняла себя за плечи.       — Спокойно, Нат. Не паникуй. Думай.       Не все потеряно. Если пункт управления цел, протокол можно отключить вручную. Правда, доступов у меня нет, да и в компьютерах я мало что понимаю, но ведь это уже что-то, какой-то шанс. Лучше так, чем сидеть и дожидаться смерти.       В голове наконец развернулась схема: где я, что вокруг, куда идти. Нас высаживали на южной кромке кратера, в сотне километров от модуля «Грим-07»; даже если отключить Аутодафе не выйдет, там могла остаться связь, а если повезет — и эвакуационный дрон. Ну или хотя бы шприц с нормальной дозой морфия.       Поудобнее перехватив лямки рюкзака, я двинулась вперед. Тропа вырисовывалась сама собой — вдоль кратерных линий, что тянулись на юг, где, согласно отметке на карте, должен был быть нужный мне пункт. Тут и там путь перекрывала перебитая к чертям техника. Крупные обломки стыли черными глыбами в грязном свете, как будто кто-то набросал их с орбиты. Прорехи в почве, воронки, оплавленные пазы старых траншей — все это было нарисовано недавним боем.       Тело, до сих подгоняемое адреналином, на инерции быстро начало выдыхаться. Ноги гудели, плечи саднило от рюкзака. Дико хотелось упасть и заснуть прямо на голой земле, и я то и дело хлестала себя по щекам, чтобы прогнать этот порыв.       Пейзаж менялся незаметно. Техногенные останки редели, скальные выступы ровнялись с землей, глина под ногами иссушалась. Все это поросло чем-то серо-зеленым, спрессованным — мхом? Или налетом, как бывает в химических пустошах. В небе, все таком же блеклом и глухом, ползли рваные полосы облаков. Солнца видно не было, лишь равномерный белый свет, как от галогенной лампы. Ни звука, ни движения. Чтобы не тронуться, я начала разговаривать сама с собой, но про себя. Говорить что-то вслух казалось кощунством.       Спустя час я наткнулась на ржавую дорожную метку с неузнаваемым гербом — то ли логистическая служба, то ли какой-то до-капитолийский сектор. Сразу за ним пошел уклон вниз, и местность снова начала меняться: земля здесь была более глинистой, красно-серой, в паре километров начали вырастать черные вертикали. Сначала я подумала — линии заграждений, но нет, они оказались лесом. Голым и черным, как будто окаменелым. Стволы были матовые, как сгоревшие свечи, между ними не росло ни травинки.       Я спустилась в эту низину и бессильно опала под ближайшим деревом. Выдохнула, приложила руку к ребру — и осознала, что ладонь сделалась липкой.       Кровь. Порезалась, видимо, когда выкапывалась из-под той железяки.       Рана была неглубокой, но неудобной, точно на сгибе локтя. Я стянула бронерукав с тканью рубашки, попискивая от боли: края разреза уже начали гноиться. Пока я чистила его, промывала и перевязывала, то ловила себя на ощущении странного спокойствия. Знакомые манипуляции перенесли в медитативное состояние, зацикленное на простых действиях: отвинтить флягу, обработать спиртом, наложить чистый бинт, закрепить…       Потом я снова села, опершись спиной на ствол, и тогда услышала звук — дыхание в тишине, небрежный шорох, хруст земли. Рука дернулась в испуге, ложась на кобуру.       Между черными стволами мелькнуло движение.       — Кипеш, — выдохнула я, когда рассмотрела.       Он вышел из-за дерева, настороженно прижав уши — большой и лохматый зверь, с тяжелой грудью и тем самым породистым силуэтом овчарки. Малыш Кипеш, живой! И целый, похоже — ран совсем не видно, движения не хромают.       Меня накрыло волной такой радости, что сердцу стало больно.       — Слава богу, слава богу! Иди сюда, хороший мой…       Впервые с момента высадки я улыбнулась — по-настоящему, а не для того, чтобы придержать лицо. Подогнула колени и распахнула объятия, ожидая, что он вот-вот подбежит, чтобы привычно боднуть меня лбом или лизнуть в щеку.       Но Кипеш не побежал. Он остановился в десяти метрах, наклонив голову и сильнее прижав уши.       Я так и замерла с раскинутыми руками.       — Кипеш?       Он заскулил — тихо и жалобно, но не так, как скулит собака, просящая ласки или еды. В этом звуке было что-то напуганное и бестолковое, как если бы он не понимал, зачем вообще издает его. Он затряс головой, потом резко поднял ее, беззвучно обнажив зубы. Озадаченная, я медленно сняла рюкзак, достала и расчехлила паек.       — Ты наверняка голоден. На, покушай.       Кипеш не смотрел ни на меня, ни на еду, что я предложила. Даже принюхиваться не стал. Заскулил громче, сделал шаг назад… а потом резко скакнул в мою сторону.       — Тихо, — прошептала я, попятившись. — Тихо, тихо…       Он зарычал — глухо, низко. Так Кипеш никогда не рычал. То был не защитный рык и не предупреждение, а концентрированная ярость, которую он готовился выплеснуть на единственное живое существо, что видел перед собой. На меня.       Я едва успела достать пистолет, когда он набросился — благо, не успел рассчитать силу, поскользнулся на рыхлой почве и завалился набок. Пасть щелкнула в считанных сантиметрах от моей руки. Я упала, шлепнув поясницей по сухой почве, и в этот же момент увидела его глаза вблизи. Узнавания в них не было. Там вообще ничего не было.       Выстрел грянул сухо и коротко. Кипеш рухнул, как будто ему отключили подачу питания; пуля вошла точно в затылок, брызнув кругом ошметками мозгов, тело дернулось один раз и тяжело осело. Ни стона, ни движения — чистая работа.       Только вот это был не мой выстрел.       Я осторожно поднялась на ноги, чувствуя, как все внутри сжимается от ужаса. Лес был пуст, черные стволы высились все так же ровно и молчаливо, но теперь я знала, что не одна. Я нащупала биолокатор и поднесла к глазам, пытаясь уловить импульс и направление, но он… молчал. Неужели кто-то глушит сигнал?       — Кто здесь? — не выдержав, позвала я.       Ответа не было.       Я опустила глаза. Кипеш лежал у моих ног, он был еще теплый. Глядя на его безвольно раскинувшееся тело и лужу крови, растекшуюся кругом, я вдруг испытала такую всепоглощающую тоску, что любые угрозы начали казаться несущественными.       — Делай, что хочешь, — рявкнула я в глубину леса, разворачиваясь. — Плевать!       Набросив на плечи рюкзак, я зашагала на юго-восток, куда держала путь изначально. Деревья расступались, как молчаливые стражи.       — Пссст.       Я остановилась, как вкопанная. Голос низкий, сухой, слегка шипящий. Совсем негромкий, но в эдакой мертвецкой тишине звучит почти криком. Я покрутила головой, пытаясь углядеть его источник, но вокруг не было ни души.       — Не туда смотришь. Наверх.       Я подняла голову.       На разветвлении ствола дерева, возвышающегося надо мной, стоял ящеролюд — этлорец, судя по форме головы. Белый, как вымытая временем кость. Ростом он был под два с лишним метра и носил не броню, но тактический костюм, затянутый по стандарту: минимум обозначений, максимум функционала. На груди — нашивка с серым гексом, эмблема корпорации. M-Corp.       Я дернулась к кобуре, он тут же поднял дуло автомата, как бы говоря — не успеешь.       — Не надо, — голос не был враждебным, но и добрым его бы не назвал ни один дурак.       Дыхание мое стало короче.       — Это ты застрелил пса?              — Да.       — Он был… — в груди клокотало возмущение вперемешку со скорбью, но на выходе получалось жалкое бормотание. — Он был мне другом! Хорошим псом.       Ящер чуть склонил голову, рассматривая меня. Глаза — темно-красные, глубоко посаженные, со стеклянным блеском, — глядели спокойно и без особого интереса, словно я была частью ландшафта, который он давно изучил.       — Был, — согласился он, наконец. — Пока не стал чем-то другим.       — Ты о чем?       Ящер мотнул головой куда-то в сторону.       — Там, на юге, сейчас туманно. Он пришел оттуда. Любое живое существо, попавшее в туман на Тартуме, имеет все шансы свихнуться.       — Вот как…       О туманах Тартума на орбите рассказывали разные страшилки. Без противогаза в них запрещается заходить — токсичны они, или что-то в этом духе. Но вот про «свихнуться» я знать не знала, этого в инструктаже не упоминали. Может ли быть, что ящер просто меня дурит?       Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, потом он снова заговорил:       — У тебя включен маяк.       — Ну… да.       — До Аутодафе меньше двух суток, и спасатели не прилетят.       — Откуда ты знаешь про Аутодафе?       — Все наши уже знают.       Он спрыгнул вниз, не примеряясь, приземлился мягко, поставил автомат на предохранитель и сдвинул набок. Теперь он стоял совсем близко, и я вдруг всем телом ощутила разницу в наших габаритах.       — Суть в чем, капитолийская. У меня тот же таймер, только вот маяк потух. Связи нет. Транспорт потерян. Углеродный состав планеты нестабилен, да и туман может грянуть в любой момент.       Ящер повернул голову вправо — туда, где лежало тело Кипеша.       — Теперь здесь только ты и я, — подытожил он.       — За мной скоро прилетят, — отрезала я.       — Ты лжешь. Никто сюда не прилетит.       Я сжала руки в кулаки.       — А тебе что надо? У тебя какие-то вопросы ко мне?       — Скорее, предложение, — ровно отозвался он. — Хочу предложить временное перемирие. Вместе у нас больше шансов выжить здесь и придумать, как выбраться. Ты идешь к пункту управления, верно?       — Я… — сердце все еще колотилось, по уставу я не могла сообщать вражескому боевику такие подробности. — Я не в курсе, где именно он находится.       — В курсе, — безапелляционно заявил ящер. — Оглянись вокруг, никого не осталось. Некому погладить тебя по головке за то, что ты тут подохнешь за тайны Капитолия. Я кое-что понимаю в электронных системах, помогу отключить эту хрень.       — А если я откажусь?       — Тогда мы оба умрем. Ваша машина возмездия превратит нас в пепел.       Сказал — и улыбнулся. Или просто показал зубы, у ящеров это не всегда различимо.       С минуту я обдумывала сказанное, потом вздохнула:       — Ладно, давай объединим силы. Но держись от меня подальше, ясно? Сделаешь хоть шаг в мою сторону без предупреждения — буду стрелять.       — Не вопрос.       Он похлопал себя по нагрудным карманам, достал крохотную вспышку-декодер и включил голографическую карту. Двумя пальцами перелистнул дрожащее в воздухе изображение с леса, где были мы, к пункту управления — громадной махине, напоминающей пень, поросший грибной колонией.       — Двенадцать часов ходу, если по прямой.       — У тебя есть координаты, — сухо заметила я. — Зачем тебе я?       — На входе может потребоваться капитолийский значок, иначе система меня не пропустит.       — Ну так убил бы меня и забрал значок.       Он посмотрел исподлобья.       — Классные идеи генерируешь. Ты точно не из наших?       — Ха-ха, очень смешно, — буркнула я, потом немного подумала и добавила: — Натали Рош, офицер медслужбы. Как могу обращаться к тебе?       — Кесс, — коротко ответил он. — Старший офицер.       Мы постояли еще с полминуты, затем этлорец, не говоря ни слова, зашагал на юг. Я побежала следом, фиксируя ход метрах в трех позади — держалась чуть наискось, чтобы видеть и его, и местность.       Лес скоро кончился. Граница была резкой, как надрез, — будто что-то откусило от пейзажа фрагмент, оставив обнаженную плоть земли. Под ногами гулко хрустел пепел и глиняные корки, а вдалеке, над горизонтом, поднимался тяжелый пар — не дым, а пар, выдыхаемый самой планетой. Ничего живого, впрочем, в нем не было.       Я опустила взгляд на браслет. До Аутодафе — 46 часов 2 минуты.       В чем-то ящеролюд прав: выживу я здесь или нет, по головке меня не погладят.