Autodafe.

      На третьем часу пути земля перед нами изволила исчезнуть — буквально: мы вышли к ровному, как срез, обрыву, почва заканчивалась резко, уходя вниз минимум метров на триста. Я глянула за край и замерла, чувствуя, как желудок неприятно скручивает. Мне никогда не нравилось ощущение высоты, признаюсь, даже трупы я препарировала с большим энтузиазмом.       Этлорец тоже стоял у края, изогнув голову, но выглядел очень спокойным, словно сталкивался с такими вот приколами каждый день. Хотя чему удивляться? Он все-таки старший офицер.       — На старых картах этого не было, — негромко заметила я. — Новая трещина?       — Похоже на то. Или вашу картографию давно не обновляли.       — А твою?       Вместо ответа он повернул голову влево, рассматривая скальный край, тянущийся до самого горизонта. Ни трещин, ни уступов, лишь голая стена, сползающая вниз, как разверзнутая челюсть древнего зверя. Внизу — серо-зеленая мгла, в которой угадывались неясные очертания. Кустарники, быть может, или новые-старые обломки техники.       — Будем обходить? — предположила я.       — Долго, — отмел он. — Мы не знаем, где она заканчивается.       — Значит, спустимся? А где взять веревку?       — Есть одно место, — он потянул наплечный ремень, сдвигая для удобства автомат, и развернулся. — Подожди здесь, один я быстрее управлюсь.       — Эй, пого…       Закончить фразу я не успела. Ящер помчался налево длинными мощными прыжками — будто от впаянных в землю пружин отталкивался, — и скоро скрылся за каменной грядой.       — …ди.       Не прошло и двадцати минут, как Кесс вернулся, неся на своем могучем плече увесистый моток. То было армированное волокно, вполне способное выдержать две тонны веса — пожестче, чем боевые тросы, но выбирать не приходилось. Он тут же снял его с плеча и принялся разматывать.       — Здесь неподалеку есть стоянка, — пояснил он. — Так, несколько сигнальных пушек и строительные материалы. Там все обчистили давным-давно.       — Ты быстрый, — отметила я, наблюдая за тем, как он возится с тросом. — Почему идешь пешком? Если бы бежал без остановки, был бы на месте через несколько часов…       — Ты тоже можешь все время бежать, но почему-то этого не делаешь.       — Справедливо.       Метрах в десяти от нас покоился ржавый контейнер, наполовину вросший в почву. Мой напарник прошел к нему и молча воткнул два крюка. Дернул раз, другой — остов не шелохнулся. Я нервно покусала губы: стоит-то вроде крепко, но выглядит все равно не ахти, обычная развалюха.       — Спускаемся по очереди, — распорядился Кесс. — Сначала я, ты следом.       — Лучше наоборот. Если ты сорвешься, я не вытащу твою тушу обратно, а вот ты меня сможешь.       — Хорошо, тогда иди первая.       Сказано — сделано. Я закрепила трос на поясе, проверила хомут, обвязала веревку по всем правилам, дрожащими пальцами проверила узел. Дважды. Ладони вспотели от страха, в горле собрался неприятный ком. Ветер поднимался откуда-то снизу, и мне чудилось предостережение в его завываниях.       Когда я приблизилась к краю, желудок снова скрутило.       — Кесс, — позвала я ломким голосом. — Держи меня крепко, ладно?       — Буду держать крепко, — тут же отозвался он. — Не волнуйся.       Мы стояли лицом к лицу. Его рубиновые глаза взирали на меня с незыблемой уверенностью, обе лапы держали трос. Я отклонила корпус, доверяя натяжению, и зашагала назад, беспрестанно заглядывая под ноги позади себя. Когда пятки уперлись в край обрыва, я задышала чаще, а когда тело повисло над пропастью под углом девяносто градусов — едва не сорвалась на крик.       Черт, черт, черт, как же я боюсь высоты!       — Нат, — голос Кесса долетал с некоторой задержкой. — Ты там как?       — П-п-порядок, — просипела я.       Подошвы скрежетали по сточенной скалистой поверхности, все мышцы были напряжены до предела. Я вытягивалась, как палка, чтобы создать максимальный противовес веревке — лишь это могло удержать меня в оптимальном положении. Трос резал ладони даже сквозь перчатки, и я инстинктивно откидывалась сильнее, вдавливая стопы в камень.       Хотя я старалась спускаться медленно, шажок за шажком, было тяжело. Трос норовил дергаться, колени горели от постоянного напряжения, волосы то и дело запутывались в карабине — как я умудрялась, непонятно, меня ведь только недавно Керри стригла… Сперва я считала шаги, чтобы хоть как-то себя успокоить, но потом перестала.       — Нат, — снова позвали сверху.       — Что?       — Ты отлично справляешься.       Я знала, что он меня не видит, но от этих слов все равно немного воспряла духом. Почти половина пути была пройдена, но до земли оставалось еще метров сто пятьдесят, не меньше. Освоившись, я стала делать шаги шире, не опасаясь сорваться — тело словно свыклось с позицией и больше не шаталось. Мы с Кессом были уже очень далеко друг от друга, однако он продолжал сообщаться со мной через голосовое устройство — такое было встроено и в мой костюм, и в его, перед спуском мы настроились на нужные частоты.       Подо мной вдруг мелькнула какая-то тень. Я вывернула голову, пытаясь рассмотреть источник, но увы, мне не хватило маневренности, чтобы должным образом оценить обстановку.       — Кесс, есть движение, — шепнула я в микрофон.       — Вижу, — отозвался он. — Осторожнее там. Я пойду сразу за тобой.       — Будь наготове, пожалуйста.       — Всегда.       Я продолжила спуск прежними медленными рывками, стараясь игнорировать свое неистово колотящееся сердце. В какой-то момент трос странно натянулся, заставив меня вспотеть от ужаса. Неужели что-то дергает его снизу?       Нет, порядок. Просто ветер усилился.       Порыв ветра пришел снова, мощный, как выдох огромной машины. Меня понесло в сторону, едва не выбив из равновесия, удержалась я лишь каким-то чудом; один из карабинов пугающе треснул, звук был похож на хруст костяшек. Я выдохнула и покрепче вцепилась в трос, выравнивая корпус. Преодолела еще три метра…       — Ой.       Нога коснулась земли, и это было сродни удару. Поколебавшись с мгновение, я спрыгнула и тут же согнулась в коленях — стоять не было никаких сил. Едва отдышавшись, отстегнула карабин и подергала за трос.       — Я все, — радостно выдохнула в микрофон. — Кесс, давай!       Трос затрепыхался, принимая на себя нового безумца, такого же отчаянного, но куда более крупного и тяжелого. Я запрокинула голову, наблюдая за тем, как высоко наверху белое пятно — этлорец с автоматом и большим рюкзаком, — ступает на отвесную поверхность. На секунду мое сердце замерло: не сорвется ли?       Кесс спускался быстрее, чем я. То есть гораздо, гораздо быстрее. Он двигался так плавно и выученно, словно не чувствовал своего веса. Даже ветер не мог помешать — куда ему, такую-то сдвинуть махину.       Минут через десять ящер легко спрыгнул на землю рядом со мной.       — Ну ты даешь, — вырвалось у меня.       — Привычка, — он пожал плечами.       На ощущении торжественности момента — не каждый день преодолеваешь триста метров вниз по отвесной стене, как-никак, — я совершенно позабыла о том движении, что засекла, а вот Кесс не забыл. Едва отстегнув карабин, обогнул меня и медленно двинулся вперед, выставив перед собой дуло; наблюдая, как он крадется, я невольно затаила дыхание.       Здесь, на дне ущелья, свистел ветер. Сквозь завесу пыли смутно угадывались очертания вертикально воткнутой громады, чего-то очень большого, явно техногенного — и кое-чего, что нервно дергалось прямо под ней. Немного походило на фигуру человека.       Контур зашевелился в одну сторону, затем в другую. Пыль смело в сторону, и мы увидели иссушенное человеческое тело, подвешенное к крюку старого эвакуационного подъемника. Броня — капитолийская, но старого образца, почти музейного. Голова безвольно болталась на шее, изо рта свисал засохший ремешок дыхательного фильтра. Ветер раскачивал его влево-вправо, как маятник, и каждый раз, когда корпус отклонялся, звучал скрежет металла о металл.       — Так вот что это было, — прошептала я. — Откуда он здесь?       — Не имею ни малейшего понятия. Но он здесь долго.       Я медленно обошла подъемник. Ветер качнул тело сильнее, повернув его ближе ко мне. На нагруднике блеснули неровно выцарапанные буквы: «ЛУЗЕР»; еще я заметила отсутствие нескольких пальцев и вмятину на скуловой кости, весьма характерную.       — Ваши постарались, — мрачно заключила я. — Больше некому.       — Много кому, — небрежно отозвался Кесс. — Планета была под властью Капитолия пятьдесят лет, а до этого тут орудовали контрабандисты. Но если тебе так будет легче, можешь думать, что это сделали М-Corp.       Дальше мы шли в молчании. Спустя несколько часов уже было как-то грустно оттого, что угроза оказалась фикцией. Если бы за подъемником прятался враг, это бы по крайней мере означало, что мы не последние живые души на Тартуме. Теперь ясно, что планета мертва окончательно и бесповоротно, и если мы тут погибнем, некому будет это засвидетельствовать, кроме нас самих.       Я украдкой поглядывала на Кесса. Солдат Корпораций, безотказная боевая машина. Неужели он будет последним, кого я видела перед смертью? Ни Керри, ни кто-то из ребят, ни Яков, а этлорец с нашивкой M-Corp на плече. Мысли невольно обратились Якову, и мне сделалось тоскливо.       Близость смерти оживила старые воспоминания: его смеющиеся зеленые глаза и сам смех, большие руки на моей талии и звучный голос, напевающий старинные песенки. Ничего приятнее и теплее в моей жизни не было и уже не будет. Мы прожили душа в душу более четырех лет и тихо расстались, когда поняли, что любовь ушла. Хотя все равно остались в жизни друг друга сквозь световые года: переписывались, изредка созванивались, поздравляли с праздниками… И все же я не думала, что по итогу он окажется самым значимым событием в моей жизни.       — Заночуем тут, — сообщил Кесс, вырывая меня из размышлений.       Я огляделась по сторонам. Мы остановились под скалой, стоящей на трех скошенных валунах, слегка нависающей, а оттого создающей подобие укрытия. Вдоль стены шли старые остатки кабеля — местами прогнившие, местами вросшие в почву. Похоже, здесь когда-то шла прокладка.       Рюкзак наконец-то слетел на землю, а я села, вытянув ноги. Этлорец молча обошел периметр, разглядывая камни, как настороженный хищник, потом разместил метрах в пяти, уперев автомат в скалистую поверхность.       При себе у меня оставалась пара сухих пайков. Конечно, я не стала бы тратить драгоценную воду, чтобы привести их в съедобный вид, поэтому похрустела спрессованной лапшой, заев ее витаминным пюре из тюбика; Кесс вытащил что-то свое, похожее на тушенку, и одним махом опустошил банку в свою пасть. Ни «приятного аппетита», ни прочих ритуалов — мы трапезничали в гробовой тишине.       — Здесь были звери, не знаешь? — спросила я, не поднимая взгляда.       Молчание наше пожирало меня заживо.       — Может, когда-то давно, — коротко ответил он. — Теперь здесь только пыль.       — А пепел откуда?       — Вулканическая активность.       Я рассеянно кивнула, отпивая из фляжки.       — Давно ты работаешь на Корпорации?       — Давненько. Меня завербовали, когда я еще не достиг половой зрелости.       — Ясно, — я выждала, рассчитывая, что он как-то поддержит разговор, затем бросила раздраженно: — Не хочешь и меня о чем-нибудь спросить?       Жить нам оставалось меньше суток. Мне было плевать на такт и на то, посчитает ли он меня отчаянно жаждущей внимания. Хотелось придать этому гиблому путешествию хоть каплю значимости на случай, если оно все-таки окажется последним.       — Я уже знаю о тебе, — ответ Кесса застал меня врасплох. — Натали Рош, медицинский офицер семнадцатого дивизиона. Пережила восемь перебросок, может, десять. Твой первый отряд был сожжен заживо на Флектории. Ранее встречалась с офицером штаба, позывной — Тишина. Твоя семья…       — Хватит, — резко сказала я. — Хватит!       Я устроилась, как могла — рюкзак под голову, кобура под ребро, одно колено поджато, спиной к нему. Выглядело наверняка враждебно, но мне было на-пле-вать. Я хотела быть огражденной от всего на свете, и от него, и от воспоминаний, которые он так бесцеремонно разбередил. Втихую читал мое досье, надо же.       — Я должен был знать, кто ты такая, — произнес Кесс чуть погодя — без намека на раскаяние, впрочем. — Мы не доверяем капитолийцам.       — Мы тоже не доверяем корпоративным ублюдкам, представляешь, — огрызнулась я, не удостаивая его поворотом головы. — Но я не полезла рыть о тебе информацию в сраном справочнике.       — Ты бы ничего не нашла.       Я скрипнула зубами.       — Могу рассказать, если хочешь, — сказал он уже мягче.       — Обойдусь, спасибо.       Ночью пошел дождь — клятый кислотный дождь, один из завсегдатаев на Тартуме. Он принес с собой влажность и запах аммиака, вымываемого из трещин в почве вместе с солями. Шум дождя всегда нравился мне, я любила засыпать, прислушиваясь к нему. Но той ночью меня мучила тревога, и сон не приходил долго.

***

      Проснулась я резко. В душе теплилась надежда, что все эти ужасы мне просто приснились, и что сплю я на койке спасательного шаттла, несущего нас с Керри и Кипешем на базу. Приподнявшись и покрутив головой, я разочарованно прикусила губу: вокруг были все те же пустоши, а справа от меня, уронив морду на грудь, спал чешуйчатый нелюдь.       Вскоре я покинула наше укрытие, выискивая подходящее место, чтобы пописать. Такое обнаружилось метрах в пятистах: там возвышалась парочка валунов, подобная тем, что мы облюбовали для ночевки. Я добежала до них быстрым шагом, то и дело оборачиваясь через плечо, потом спустила разом штаны и трусы и уселась на корточки, издавая вздох облегчения. На земле подо мной расстилался узор, вырисованный недавним дождем — засоленные дорожки пепла с вкраплениями алой почвы, и я на некоторое время залипла, изучая его взглядом. Потом подтерлась гермосалфеткой и встала, на ходу застегивая брюки.       Только тогда я заметила, что воздух стал другим. Все такой же влажный, но более неподвижный и глухой, как будто кто-то снес звуковую дорожку.       Я повернулась — и увидела, что из расщелины слева ползет густой белый туман. Медленный, плотный, текучий, визуально живой. Он не клубился, а скорее раздавался, как тяжелое полотно. Между нами было максимум метров десять.       Сердце рухнуло. Я попятилась, развернулась и помчалась обратно к стоянке. До меня не сразу дошло, что туман уже был там, когда я пришла: воздух загустел не просто так, в нем присутствовали частицы токсинов, пришедшие авансом от основной массы. Через минуту я перестала видеть следы своих шагов, через пять — движущаяся в отдалении шапка слилась с общей туманной пеленой, что меня окружала.       — Нет, только не это, — я запаниковала. — Кесс! Кесс, ты меня слышишь?!       Исчезли ориентиры. Камни, скалы… Прежнее направление уже не казалось таким надежным. Все стало одинаковым: бело-серым, непроглядным, беззвучным, даже шаги заглушались. Я старалась идти по прямой, отсчитывала ритм, чтобы определить, была бы я уже на стоянке в нормальной ситуации или нет, но бестолку.       — Кесс, — выкрикнула я в отчаянии. — Кесс, помоги!       Ноль. Чистый ноль, как будто звук впитывался туманом. Я нащупала микрофон, включила — зеленый огонек мигнул, но в динамике были одни помехи. Может, плотность тумана мешает… а может, я уже слишком далеко.       Дышать становилось труднее. Не от фактического удушья, от напряжения. Я была вся мокрая, влажность тумана просачивалась за воротник, липла к шее, скатывалась по волосам. Не осталось ничего, кроме колотящего меня страха — злейшего врага в полевых условиях. Я переставала понимать, иду по прямой или по кругу.       — Может, ты не заблудилась, — бормотала я себе под нос. — Просто держи курс, все нормально.       Себе я, разумеется, не верила, но упрямо продолжала идти, слепо тыкаясь в тумане; не знаю, сколько прошло времени. В конце концов ноги понесли меня на чистом автоматизме, а я тупо смотрела в землю, гадая, будет ли мой конец настолько нелепым. Шутка ли, отошла поссать и пропала в тумане — если бы этлорец решил посмеяться надо мной, я бы не обиделась.       

Музыка: https://youtu.be/mqpzCUulMwM

      Музыка появилась не сразу.       Сперва — нечто вроде предчувствия. Как если бы где‑то вдалеке кто‑то включил старый динамик, и звук еще не дошел, но ветер разносил обрывки мелодии, которые легко спутать с воем какого-нибудь зверя.       Я остановилась, чтобы прислушаться. Страх схлынул, уступив место чему‑то другому — странно-забытому теплому чувству. Мелодия проступала все отчетливее. Медленная, тягучая, очень старомодная — такие крутили по радио на старых колониальных станциях, когда я была ребенком. Колоний тех давно нет, но музыка вспомнилась сразу: c чуть подвывающим фоном, как у пленки, которую перематывали бессчетное количество раз.       Я пошла на звук, позабыв о своем бедственном положении. Инстинктивно поворачивала в ту сторону, где музыка казалась громче. Туман больше не давил, а как будто расступался передо мной, становился мягче и светлее. В мертвой белизне начали проступать контуры, словно кто‑то рисовал их мягким карандашом. Сперва я распознала стол — ножки, скатерть, пузатый кувшин в центре и вазу с цветами. Потом фигуру женщины. Она стояла боком, что‑то раскладывала, наклонялась, поправляла, напевала себе под нос.       Я сразу поняла, что это мама. Еще до того, как увидела ее лицо.       Она была моложе, чем в последние годы. Такая домашняя, в маленьком синем платье, с небрежно собранными волосами. За ее спиной раскинулись очертания нашего дома, постепенно обретающие твердость — двухэтажные с треугольной крышей и озорным петушком вместо капитолийского вымпела; в какой-то момент входная дверь распахнулась, и с крыльца сбежали еще две фигуры, поменьше. Нестор и Зои, мои брат и сестра, маленькие. Они подбежали к столу, обгоняя друг друга, мама что-то недовольно крикнула — туман впитал этот звук полностью, — и хлестнула по воздуху полотенцем. Они начали по-быстрому усаживаться, раскладывать еду по тарелкам, потом кто-то поставил во главу стола папин портрет.       Мне не нужно было доказательств, что это мои родные. В груди вспыхнуло то безмятежное чувство, что я испытывала, сидя на скамейке перед домом и любуясь на сверкающие за горизонтом ледники, или когда читала младшеньким на ночь, или когда выслушивала мамины нравоучения. Обидно, что я не помню, как звучит ее голос — все голоса запоминаю, а ее запомнить не могу…       Вот бы услышать его снова, подумала я, и без колебаний пошла вперед.       Радио поет уже совсем рядом. Еще немного — и я смогу коснуться маминого плеча, я готова поклясться, что чувствую запах ее духов и разогретой на солнце кожи. В голове проносится мысль, что я не помню, как мы все здесь оказались, но тут же растворяется в потоке радостного предвкушения.       — Сейчас, сейчас, — зачем-то шептала я.       И вдруг что‑то меня остановило.       На очередном шаге я почувствовала, что правая рука застряла в воздухе, не давая двинуться дальше. Нахмурилась, попыталась шагнуть, но ничего не вышло — ладонь зафиксировалась на уровне плеча, пойманная в прозрачную ловушку.       — Эй! Кто здесь?       Обернулась — никого. Туман был тем же, ровным, теплым, почти ласковым. Музыка доходила до своего апогея, и я вдруг явственно ощутила, что должна быть там, и что другого шанса уже не будет. Снова попыталась высвободить руку, но не преуспела.       — Пусти, — медленно сказала я, потом повысила голос: — Пусти меня!       Ответа не было. Почувствовав неладное, я повернулась к столу — и увидела, что мама уходит. Она взяла детей под руки и повела в глубину тумана, повела домой.       — Нет, подождите!!!       Я рванулась вперед всем телом, и воздух сжал руку сильнее. Я выдергивала ее, била локтем, пыталась продвинуться вперед прыжком — и в этот момент вторая рука остановилась, схваченная той же невидимой силой.       — Подождите, — я орала, как сумасшедшая. — Я уже иду! Сейчас, сейчас!       Музыка постепенно стихала, как будто кто‑то убавлял громкость. Я начала бить по воздуху вслепую — ногами, плечами, головой, всем, что еще могло двигаться; в ответ давление усилилось, грудную клетку стиснуло почти до боли, затем всю меня оторвало от земли и вмяло в невидимую стену.       — Нет, нет, — я уже плакала навзрыд, по щекам бежали слезы. — Пусти меня! Пусти, пусти!       Перед глазами все плыло. Мир терял четкость, а я страшно хотела к своей маме. Кое-как удалось освободить одну руку — на жалкий миг, но то был шанс, и я им воспользовалась. Дрожащими пальцами нащупала скальпель в набедренном кармане, вытащила — и наугад ткнула в воздух.       Туман отозвался сдавленным хрипом. Сначала хватка немного ослабла, но через секунду запястья сдавило так, что я взвыла в голос. Обе руки заломили назад, скальпель пораженчески выскользнул из моих пальцев. Спазм схватил грудь, плечи, ноги, шею… Шевельнуться не было никакой возможности.       — Отпусти меня, — снова и снова повторяла я, давясь всхлипами. — Отпусти… меня…       Что‑то укрыло меня целиком, подобно тяжелому одеялу, и я вдруг поняла, что умираю. На тонкой грани между бредом и явью мелькнула мысль: все происходящее — не что иное, как предсмертная агония. Отравление токсинами, паралич, остановка сердца, далее — смерть мозга и конец моего нелепого существования. Бороться больше нет смысла.       Я судорожно вздохнула и опустила руки, позволив смертоносной сущности — или самой смерти, — обнять меня покрепче и утащить в небытие. Музыка смолкла, все погрузилось в темноту.