Feliz día de muerte

      В аду не принято отмечать день рождения — так сложилась негласная традиция. Дурным тоном считается расспрашивать грешника о земной жизни, да и рассказывать никто особо не рвется. Большинство предпочитает просто забыть то, что привело их сюда. А в аду они уже начинают абсолютно новую «жизнь» с новым именем, и, зачастую, с новой, придуманной личностью. Но если не день рождения, то что же? Где тогда один-единственный повод в году потребовать внимания к своей персоне? Таким днём стал день смерти.       Ежегодно грешники отмечают день своего прибытия в ад. Конечно, этот самый день мало у кого был приятным — новоиспеченный грешник не понимал где он, почему его тело изменило форму, почему небо вдруг стало красным, а вокруг снуют страшные существа с рогами, крыльями и щупальцами. Но шок быстро забывался, и грешники превращали худший день своего существования в повод для веселья.       Разумеется, масштаб торжества целиком зависел от толщины кошелька и высоты статуса. Оверлорды, как и полагается, отмечали с размахом. Особенно те, чья грешная душа была падка до роскоши и развлечений. Если кто-то из тройки Ви справлял свой день смерти, об этом знал весь Пентаграмм-сити, хочет он того или нет. И если Вокс предпочитал в свой праздник просто тихо тешить свое эго, то его компаньоны обожали помпезность и бесконечное хвастовство. Что Вельвет, что Валентино закатывали грандиозные вечеринки, на которые съезжалась вся элита ада — кинозвезды, певцы, криминальные авторитеты. Фонтаны с шампанским, горы фруктов, лимузины, а в самом конце вечера, обычно уже на рассвете, масштабный фейерверк — Ви знали вкус жизни, или, скорее, смерти.       Весь триумвират был в сборе и величественно восседал на просторном бархатном диване перед небольшой сценой в пентхаусе Валентино. Мотылек, при всем своем пристрастии к роскоши, все же не желал захломлять личные покои, а потому они разместились прямо в порно студии сутенёра. Все трое уже были на веселе от начатой бутылочки шампанского и дыма сигарет Валентино, который погружал помещение в лёгких розовый туман. Голова от этого коктейля приятно кружилась, а кожа под тонкой тканью вечерних нарядов наливалась томным, ленивым жаром.       Глуповато, по-детски хихикая, сутенёр с упоением вертел в длинных пальцах изысканную безделушку — хрустальную пепельницу, инкрустированную блестящими стразами. Подарок от Зизи был выдержан в безупречном вкусе, с ноткой похабщины: сама пепельница была исполнена в виде фигурки обнажённого суккуба с пышными, гротескно преувеличенными формами. Между соблазнительно разведённых бёдер была предусмотрительно встроена изящная подставка для мундштука. В коробочке также прилагалась пачка новеньких сигарет с ванильной отдушкой.             — ¡Asombroso! Ну ты только посмотри какая тонкая работа, — Валентино крутил пепельницей прямо перед лицом Вельвет, заставляя стразы плясать в свете софитов, бросая по её щекам озорные блики. — они даже соски ей сделали!             — Реально… — Вельвет с усилием моргнула, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд. В отличие от Вокса, чей организм равнодушно отфильтровывал любую дрянь, она не привыкла к таким смесям из опьяняющего дыма и крепкого алкоголя. — Так… ярко блестит. Дай сфоткаю… — слова её липли друг к другу, звучали замедленно и тягуче. Она рассеянно потянулась за телефоном, и неуклюжий жест едва не опрокинул полупустой бокал. Но одна из нижних рук Валентино ловко перехватила его и поставила на низкий столик перед диваном.             — Тебе уже хватит на сегодня, mi muñeca. Тебя ещё должно хватить на нашу тусовку в клубе. — Валентино снисходительно рассмеялся.       Последние два десятка лет день смерти Валентино проходил по отлаженному плану. Сначала приём подарков, задувание свечей на многоярусном торте в форме чего-нибудь неприличного, небольшая фотосессия для прессы. Затем кортеж, увозящий его в лучший клуб города в окружении остальных Ви и нескольких любимых проституток. А там уже селебрити, океан алкоголя, тонны наркоты, и всё это под оглушающую танцевальную музыку в мерцающем хаосе неоновых огней. И так до рассвета.        На журнальном столике и в пространстве вокруг дивана громоздилось бесчисленное количество подарочных пакетов, коробок и шкатулок всевозможных размеров, цветов и фактур, образующих месиво из блестящей бумаги и упаковочных лент. Каждый презент был снабжён этикеткой с именем дарителя, но имя Вокса, конечно, значилось в бо́льшем количестве.       Теледемону было известно золотое правило: чем сильнее впечатлишь Валентино подарком, тем выше шанс получить ночью что-то взамен. Поэтому Вокс не скупился. Роскошные флаконы парфюма, наборы косметики с редкими пигментами, причудливые аксессуары, предметы интерьера, дорогие сорта табака в лакированных шкатулках, пара за парой высоких каблуков… Надеясь на продолжение праздника в его покоях, теледемон скупал всё, что могло хоть на миг вызвать у Валентино мимолётный интерес.       Каждый раз эта картина напоминала Воксу начало их отношений. Теперь он одаривал мотылька лишь по особым случаям: в день смерти, когда провинился особенно сильно, или когда остро нуждался в услуге, которую нельзя было купить за деньги. Но раньше, когда средства ещё приходилось считать, он стремился удивлять Валентино чуть ли не каждый день. Как будто кубическая форма головы больше располагала к придумыванию сюрпризов. На каждую встречу с обворожительным сутенёром Вокс неизменно являлся с букетом, а когда деньги позволяли купить что-то посерьёзнее, его креативность не знала границ: то золотой портсигар с витиеватой гравировкой имени мотылька, то элегантные наручные часы, то новая экстравагантная шляпка. И в этом было особое значение — имея ограниченный бюджет, он продумывал каждый подарок до мелочи. Теперь же теледемон скупал всё без разбору, не прилагая при этом смысла.        За организацию самого торжества всегда отвечала Вельвет. Для неё празднование дня смерти Валентино не было обычной вечеринкой. Это было светское мероприятие, своего рода PR-кампания, на которой нужно было демонстрировать личный бренд каждого из Ви и мощь их корпорации. Сочетать капризы мотылька с требованиями сохранения репутации была задача не из лёгких. И только Вельвет, с её безупречным чутьём на новые тенденции и умением превращать хаос в зрелище, могла придать респектабельности вакханалиям Валентино.       Что касается подарка, Вельвет за два месяца начинала разрабатывать для сутенёра новый вычурный наряд для торжества. На этот раз им стал безупречно приталенный брючный костюм, чей главный акцент заключался в пышном воротнике и манжетах с ярко-розовыми перьями, мягко контрастирующими с основной тканью — глубоким фиолетовым бархатом, испещрённым чёрным леопардовым принтом. В этом же стиле была выполнена низкая шляпка, украшенная двумя крупными, изогнутыми перьями. В этом наряде Валентино больше походил не на демона-мотылька, а на экзотическую птицу, пытающуюся привлечь внимание самки в сезон спаривания.       Кончики декоративных перьев касались экрана Вокса, и он с раздражением отмахивался от них, как от назойливой мухи. Его мало интересовали чужие подарки и весь этот шумный ритуал их распаковки. Закинув ноги на низкий столик, он без всякого энтузиазма листал новостную ленту. Ни один заголовок не вызывал в нём ничего, кроме скуки, но новость о перестрелке на окраине Пентаграмм-сити, неподалёку от отеля Хазбин, напомнила ему кое о чём досадном.             — Что, твой дорогой Энджел даже не пришёл сегодня? Слишком занят с принцессой? — язвительно бросил Вокс, поворачивая плоскую голову к своему любовнику. Тот в это время с хищным интересом развязывал розовую ленту на очередной небольшой, но тяжёлой коробке с биркой «К. Кармайн».             — Ай, да заткнись ты. Я разберусь с ним, но позже, а пока не порть мне настроение, — К этому моменту бумага была сорвана, крышка откинута. В коробочке покоился изогнутый кинжал. Валентино присвистнул, беря его в руки, и лезвие блеснуло в свете софитов. — О, ты только посмотри какой клинок! Сучка знает мои вкусы, приятно.             — Да, да, конечно. Кармилла просто не хочет поссориться со всеми нами окончательно. — Вокс даже не удостоил оружие взглядом.       Настроение у теледемона было не самым радужным. Глубоко в процессорах жгло неприятное осознание: его главный подарок провалился. Ещё ранним утром Вокс навестил спальню Валентино, чтобы первым преподнести свой презент — контракт с самим Асмодеусом, по которому повелитель похоти выпустил лимитированную коллекцию товаров для взрослых в стиле Валентино. В бордовых коробочках с узором из позолоченных бабочек должны были продаваться четыре эксклюзивных продукта: длинные анальные бусы с сердечками вместо шариков в виде усика мотылька, специальные сигареты с добавлением афродизиака, анальный расширитель в форме элегантной буквы «V» и съедобный лубрикант с блёстками и вишнёвым вкусом. Асмодеус сам дал коллекции название «Moth de fuego» и, после утверждения всех деталей, получил от Вокса крупную сумму.       Проблема была в том, что сам Валентино уже вынашивал идеи сотрудничества с повелителем похоти. Он мог бы сняться в рекламе, использовать продукцию в своих фильмах… но создание целой коллекции под его именем, без его прямого творческого участия, показалось ему банальным и дешёвым ходом. Для сутенёра было очевидно: Вокс не приложил собственной фантазии, а просто откупился, перепоручив всё команде Асмодеуса.       Пока мотылёк, прищурившись, читал витиеватую открытку от Зестиала, приложенную к двум бутылкам старинного вина, дверь в студию неожиданно распахнулась. На пороге, оттенённый светом коридора, вырисовывался Трэвис, а за его спиной шла небольшая группа грешников в причудливых карнавальных костюмах. В руках каждого микрофон и свой музыкальный инструмент — две гитары с изогнутыми грифами, маракасы, труба, кастаньеты и бонго . Мотылёк отложил подарочный пакет в сторону и в недоумении повернулся к Воксу.             — Ты что, заказал мне оркестр? Это очень мило, но я не думал, что у тебя такие… старомодные вкусы.             — Ничего я не заказывал. Понятия не имею откуда это.       На лице Валентино застыла смесь замешательства и зарождающегося любопытства. Сутенёр развёл руками в немом вопросе, когда к нему подошёл Трэвис. Ассистент почтительно наклонился к дивану.             — Не переживайте, сэр, это тоже один из подарков. — Демон махнул рукой оркестру и тот оживлённо заиграл латинскую песню. Мелодию начал шквал ритмичных гитарных аккордов, а затем один из грешников протяжно запел.

Soy un hombre muy honrado,

Que me gusta lo mejor

      Первые слова песни были встречены ответным ударом каблука о пол. Энджел вышел на сцену из-за кулис, громко и задорно стуча туфлями. Первое, что бросилось в глаза — ноги паука спрятаны в ярусах длинной ярко-алой юбки со шлейфом, рюшами и бесчисленными воланами. В верхней паре рук Энджел держал открытые кружевные веера, а нижняя пара лежала на бедрах. Дерзкий, обещающий взгляд горящих глаз, подчёркнутый броским макияжем, был сосредоточен на виновнике торжества. Энджел довольно обнажил острые клыки, обрамлённые красными губами — он не сомневался в собственной неотразимости.

Las mujeres no me faltan,

Ni el dinero, ni el amor

      Все в студии затихли, уставившись на сцену. Казалось, Энджел задавал ритм музыке, когда в очередной раз звучно ударял каблуком. Валентино, пригвозденный к дивану, завороженно застыл, приоткрыв рот. Вельвет поспешила достать телефон, чтобы снять экзотическое представление, и даже Вокс не мог продолжать игнорировать вечер.       Музыка обволакивала гибкое тело Энджела. Четыре руки пришли в движение. Верхняя пара описала в воздухе царственную дугу, от ключиц к кончикам пальцев пробежала вибрация. Нижние руки мягко оторвались от бёдер и раскрыли ладони в приглашающем жесте. Начало танца напоминало раскрытие цветка.

Jineteando en mi caballo,

Por la sierra yo me voy

      Музыка набирала силу. Бёдра завели собственный ритм, покачиваясь с математической точностью. Каждый наклон, каждый круг был выверен до миллиметра, создавая иллюзию то плавного колыхания волны, то отрывистых, страстных толчков. Спина выгнулась в гордой арке, демонстрируя линию от затылка до копчика. Энджел напоминал напряжённую гитарную струну. Каблуки выбивали стремительную, усложняющуюся дробь. Звук был сухим и отрывистым, вплетающимся в треск маракасов. Пятки и носки Энджела рисовали на полу невидимые узоры, а сцена, казалось, отвечала ему глухим стоном.

Las estrellas y la luna,

Ellas me dicen dónde voy

      Юбка начала вздыматься с каждым поворотом бедер. Она поднималась плавным, круговым движением, обнажая на мгновение белую щиколотку и блеск туфельки, чтобы тут же снова обернуть ее воланом ткани. Юбка взвилась вокруг Энджела алым костром, рюши превратились в пламя, окутавшее тело паука сияющим ореолом. Изящные движения плечей и четырех длинных рук создавали по истине гипнотический эффект.

Ay, ay, mi amor

Ay, mi morena de mi corazón

      Взгляд Энджела не отпускал Валентино ни на секунду. Каждый кокетливый щелчок веера, каждый изгиб запястья, рисующий в воздухе восьмерку, каждый резкий поворот головы — всё это были фразы в немом диалоге с мотыльком.

Me gusta tocar guitarra,

Me gusta cantar el son

      Тело Энджела изогнулось, бедра продолжали свой соблазнительный счет, а руки с веерами взметнулись вверх, как крылья взлетающей птицы.

Mariachi me acompaña,

Cuando canto mi canción

      Затем последовал неумолимый шквал движений. В резвых поворотах алая юбка превращалась в сплошной, ослепляющий диск, тело паука теряло четкие очертания, растворяясь в вихре цвета и звука. Рюши трепетали в такт бешеному стуку каблуков, четыре руки двигались в сложнейшей гармонии.

Me gusta tomar mis copas,

Aguardiente es lo mejor

      На мгновение движение замерло. Энджел стоял в профиль к залу, одна рука с веером касалась его пылающей щеки, другая вытянута в изящной линии. Его грудь высоко вздымалась, а томный взгляд из-под опущенных ресниц снова скользнул по лицу Валентино. Тишина длилась всего полтакта.       И снова взрыв. Энджел упал на одно колено в стремительном, но изящном приседании, шлейф юбки разметался вокруг него по полу, как лужа крови. Корпус прогнулся, веера прочертили по воздуху у его ног две параллельные линии.

También el tequila blanco,

Con su sal le da sabor

      Музыка и танец достигли критической точки. Теперь Энджел играл с ритмом, то отставая на долю секунды, то опережая, заставляя оркестр следовать за своим яростным темпом. Его руки взметались над головой, пальцы выписывали закрученные, чувственные спирали, а каблуки выстукивали настолько сложную мелодию, что казалось, под юбкой скрывалась ещё одна пара ног.

Ay, ay, mi amor

Ay, mi morena de mi corazón!

      Кульминация не заставила себя ждать. На самой высокой ноте трубы тело Энджела закрутилось в финальном, бешеном вращении, а затем застыло на последнем аккорде гитары. Корпус откинут назад в головокружительном изгибе, одна нога вытянута вперед, носок острием направлен в зал. Веера замерли вверху и внизу, обрамляя его фигуру. Дрожь напряжения пробегала по рукам, грудь активно вздымалась, на лице пылал румянец. Но Энджел сохранил торжествующее, игривое выражение. И тогда он с придыханием произнес:             — Feliz día de tu muerte, papi ~       Валентино вскочил с дивана, как ошпаренный, и захлопал в ладоши всеми четырьмя руками. Его очки покосились от восторженных подпрыгиваний и аплодисментов, но ему было не до них.             — ¡Bravo, bravo! ¡Maravilloso, precioso, una delicia! — он выкрикивал слова, даже не думая, несясь к сцене. Сначала он просто протянул руку, чтобы помочь Энджелу спуститься, но порыв нежности оказался сильнее. Мотылёк стремительно, почти сбив с ног, заключил паука в объятия и закружил. Леопардовая шляпа покатилась по полу, алая юбка снова взметнулась водоворотом. Энджел инстинктивно обвил руками его шею, чтобы не упасть, и засмеялся, изумляясь этой внезапной ласке, несвойственной Валентино.             — Mi cariño, как ты это придумал? Это же шедевр! — Валентино наконец-то опустил Энджела, но руки на его талии оставил, — Ты знаешь, как порадовать папочку, паучок. — мотылёк довольно закусил губу, в его алых глазах плескалось пьянящее восхищение.             — Gracias, gracias, я долго над этим работал… — Энджел слегка запнулся, переводя дух, но тут же, поймав взгляд Валентино, добавил с кокетливой, хищной улыбкой, проводя острым когтем по перьям на пиджаке сутенёра. — Но я точно знаю ещё один способ порадовать папочку.       Валентино возбуждённо захихикал и, не отпуская Энджела, потянул его за собой обратно к дивану. Вельвет и Воксу пришлось потесниться, чтобы паук тоже мог сесть. Он устроился рядом с мотыльком, закинув ногу на ногу и с опаской взглянул на Ви, прислонившись к плечу сутенёра. Вокс возмущённо покосился на Энджела в ответ.       Теледемон не позволил бы себе назвать это ревностью — слишком глупо и унизительно было пытаться присвоить себе свободолюбивого Валентино. Но в глубине его процессоров что-то холодное и тяжёлое сжималось, испуская низкочастотный гул раздражения. И этот гул складывался в весьма различимые мысли: «О да, разумеется, только неповторимый Энджел Даст может придумать подарок, который действительно тебе понравится. Конечно, именно шлюха, которую трахали все, кому не лень, знает тонкости твоих предпочтений! Привередливый кретин… Только он может угодить тебе своими танцами, но точно не тот, с которым ты трахаешься и работаешь больше полувека».             — Ох, mi araña, — прошептал Валентино, обнимая и притягивая Энджела ближе, его рука без тени стеснения скользнула под красную рубашку паука, ощупывая кожу на пояснице. — надеюсь танцы не отняли у тебя все силы, потому что сегодня они тебе ещё понадобятся.             — Для тебя у меня всегда найдутся силы. — Промурлыкал Энджел и покорно потянулся к губам мотылька, цепляясь за его шею.       Музыканты заиграли следующую ненавязчивую латинскую песню. В сверкающей красно-розовой студии Валентино эта музыка казалась чужеродной. Намного лучше здесь смотрелся бы современный клубный поп. Но самого сутенёра эти знакомые, щемящие мотивы безумно радовали.       И пока музыка лилась, Валентино предавался другому, более телесному наслаждению. Его четыре руки, не стесняясь присутствия других, исследовали тело Энджела с циничным бесстыдством. Ладони верхних рук скользили под тонкой тканью рубашки, нижние впивались в узкие бёдра паука. Поцелуй был влажным, громким и откровенно пошлым — все, как любил Валентино.       Хлюпающие звуки стали последней каплей. Вокс, который до этого отчаянно пытался создать иллюзию заинтересованности в своем телефоне, резко дернулся. Его кулок с глухим стуком обрушился на поверхность журнального столика.             — Да какого хрена?! — его голос прозвучал как искрящийся разряд статики. — Мы тебе не мешаем? Поехали уже в клуб. Успеешь там нализаться.       Валентино медленно, с преувеличенным театральным жестом, оторвался от губ Энджела. Он провёл тыльной стороной ладони по подбородку, смахивая нить слюны, и медленно повернул голову к Воксу. Его глаза опасно сузились.             — Вокси, — процедил он с натянутой, ядовитой вежливостью. — Ты, мне кажется, забыл. Сегодня мой праздник. А значит, я делаю то, что хочу. И если я захочу провести остаток вечера, трахаясь с Энджелом прямо здесь, на этом диване, я сделаю это.             — А знаешь что? — продолжил сутенёр, и его голос снова стал приторно-сладким. — Это звучит как отличная идея. — Он бросил теледемону торжествующую улыбку, а затем повернулся к Энджелу, его тон стал низким и вкрадчивым. — Что думаешь, cariño? М? Папочке лучше остаться в башне… с тобой?             — Да? — согласился паук неуверенно, его глаза метнулись к Воксу, а затем быстро опустились. Энжел знал, что ещё с начала танца он навлек на себя ярость теледемона, который и так его не долюбливал. Пышная юбка паука была подобна красной тряпке для быка на корриде. Но перечить Валентино он не мог. Когда мотылек был на эмоциях — неважно, взбешён он или впал в эйфорию — нужно было действовать осторожно.             — Вот и чудесно! — Валентино топнул каблуком, быстро поднимаясь с дивана. Его движение было полно показной решимости.       Энджел поспешно вскочил вслед за ним уже без прежней грации. Он суетливо оглянулся на оставшихся Ви и последовал за стремительно удаляющейся фигурой сутенёра вглубь его личных покоев.       Оркестр продолжал свою плавную мелодию, на столе и на полу, в ярком беспорядке, остались нераспечатанные подарки. Недопитая бутылка дорогого шампанского тускло поблёскивала в свете люстры. Ассистенты Вокса и Валентино обменивались тревожными взглядами.             — Значит…лимузин и торт отменять? — с лёгкой усмешкой, нарушила молчание Вельвет. Она смотрела на Вокса, но её вопрос повис в пустоте.       Теледемон не ответил. Он стоял неподвижно, сжав руки с тихим металлическим скрежетом. Синий экран его лица начал мерцать, покрываясь рябью, система охлаждения шумела, работая на износ, а между антеннами на голове забились искры тока. Искажённый голос певца, в очередной раз взявшего высокую ноту, прозвучал слишком невовремя.       Вокс внезапно, почти не глядя, швырнул в сторону музыкантов свой бокал. Тот, кому он предназначался, инстинктивно увернулся, и стекло с оглушительным звоном разбилось о пол.             — Да заткнитесь нахрен!       И прежде чем кто-либо успел среагировать, его корпус дрогнул, окутался мерцающим голубым сиянием и с резким, трескучим статическим звуком скрылся в ближайшей камере видеонаблюдения.       А между тем в своих покоях, вдали от напряжённой тишины студии, Валентино уже с лихорадочной поспешностью демонстрировал Энджелу всю глубину своей «благодарности». Терпения мотылька не хватало но долгие прелюдии. Не разрывая мокрого поцелуя, который больше походил на попытку сожрать друг друга, он ловко, почти не глядя, сбросил с паука остатки роскошного наряда. Алая юбка бесшумно сползла на пол, как опавший лепесток.       Его четыре руки жадно облепили паука. Верхняя пара, обвившись вокруг тонкой талии Энджела, впилась пальцами в бока. Нижняя же пара рук вцепилась в его бёдра, притягивая ближе к телу мотылька самое сокровенное. Энджел с тихим, прерывистым вздохом наконец разорвал поцелуй. Его взгляд упал на приоткрытые губы Валентино — из уголка рта сочилась алая слюна. Эта развратная небрежность только сильнее будоражила паука. Он медленно приблизился и, не сводя с сутенёра глаз, острым кончиком языка провёл по его нижней губе, собирая сладкую жидкость, а затем ловко слизнул её. По бедру Валентино от этого побежали крупные мурашки, и он довольно замурлыкал.             — Ох, паучок, — прозвучал хрипло голос мотылька. — что ты со мной делаешь…       Энджел, воодушевлённый реакцией сутенёра, с новой волной нетерпения принялся стаскивать с Валентино одежду. Брюки, пиджак — всё летело на пол. Пара розовых перьев, оторвавшись, медленно спланировала вниз. Оставшись лишь в чёрных чулках и узких кружевных трусиках, мотылёк, казалось, излучал ещё больше развязной притягательности. Он потянул Энджела за собой на кровать, заставляя того повиснуть над ним.       Упершись верхней парой рук в матрас по обе стороны от головы Валентино, Энджел погрузил лицо в его меховой воротник, чтобы пробраться к длинной шее. Его губы и острые клыки принялись исследовать нежную лавандовую кожу, оставляя на ней цепочку лёгких укусов и влажных следов.       Вдруг вульгарные вздохи и стоны Валентино прекратились. Его руки внезапно обхватили лицо Энджела и мягко, но настойчиво приподняли его, оторвав от своей шеи. Но это не был призыв к очередному поцелую. Он перешёл на шёпот:             — Энджи, хочешь я расскажу тебе один секретик? — уголки его губ, все ещё перепачканные слюной, дрогнули в лукавой улыбке.       Энджел, тяжело дыша, лишь удивлённо кивнул.             — Только смотри, не оборачивайся сейчас… — Валентино ещё сильнее понизил голос. Его взгляд скользнул куда-то за спину паука. — В углу комнаты, за светильником, висит камера. Она очень маленькая, ее почти не видно. Знаешь почему она там? — Энджел отрицательно помотал головой. — Потому что у нашего плосколицего друга фетиш на подглядывания. Он обожает смотреть, особенно когда я…не с ним.       Паук вскинул брови и замер на мгновение, переваривая информацию. Затем его губы растянулись в медленную, понимающую ухмылку.             — Никогда бы не подумал. — тихо, почти беззвучно хихикнул Энджел.       Сутенёр, будто и не прерывался на шёпот, тут же переключился обратно на свой обычный, томно-соблазнительный тон. В его голосе снова звучало только слащавое желание.             — Cariño, — протянул Валентино, — а может сегодня ты возьмёшь верх и овладеешь своим папочкой? Я так хочу быть снизу…и я больше не в силах терпеть~       Энджел, всё ещё потрясённый предыдущим откровением, лишь на секунду удивился. Положение снизу было для Валентино редкостью — обычно он предпочитал доминировать, и делал это далеко не в мягкой форме. Все равно никому не дано было понять, что происходит в голове у этого четверукого извращенца. Тем не менее, отказываться было немыслимо.             — Только давай немного поменяем позу. — с игривой ухмылкой сказал мотылёк и плавно, с кошачьей грацией, перевернулся на кровати. Он встал на четвереньки, лицом прямо к камере в углу. Опустившись на локти, сутенёр низко прогнул спину и выставил свою задницу, обтянутую черным кружевом, прямо перед Энджелом. Острым когтем он подцепил край своих стрингов и, не торопясь, стянул их до колен.       Энджел потянулся к стеллажу у кровати и взял тюбик со смазкой. Выдавив щедрую порцию на ладони верхней пары рук, он растёр её, нагревая жидкость. Одну руку он приставил к анусу Валентино и медленно, с лёгким нажимом, ввёл два пальца внутрь. Второй рукой в это же время огладил мошонку и сжал возбуждённый член сутенёра, начав нежные поглаживания. Нижние руки Энджела принялись водить по коже бёдер и спины Валентино, то лаская, то слегка царапая.       Валентино ответил театрально громким стоном и тут же с жадностью, начал насаживаться на пальцы Энджела, двигая бёдрами навстречу.       Паук не смог сдержать довольного смешка.             — Что, папочке уже не терпится?       Валентино ответил хриплым, нечленораздельным мычанием. Он содрогнулся всем телом, когда Энджел, добавив палец, принялся работать уже тремя, растягивая и гладя внутренние стенки, каждый раз находя точку, от которой мышцы сутенёра судорожно сжимались, а из его горла вырывались прерывистые, влажные вздохи. Воздух наполнили развратные чмокающие звуки, которые эхом раздавались в кабинете Вокса, погруженного в холодную синеву от десятков мониторов. Теледемон сидел, широко расставив ноги, впиваясь когтями в кожаные подлокотники кресла и оставляя на них борозды. Вся его ярость, ревность, унижение и горечь от поражения нашли только один извращённый выход, превращаясь в навязчивое желание.       Он не сводил взгляда с одного единственного экрана, который транслировал картинку из спальни Валентино. Центром вселенной было это изображение: алая кровать, изгиб спины с роскошными крыльями, движение рук на его светлой коже. Его рука в такт чмокающим звукам двигалась вдоль собственного члена с яростной, почти ненавистной интенсивностью. Вокс вглядывался в каждый пиксель. Он видел, как неоновый свет скользит по потной коже Валентино, как вздрагивают его мышцы под прикосновениями Энджела. Он вслушивался в каждый звук, доносящийся через динамики: сбивчивое дыхание, похабный шёпот, отвратительно-притягательные звуки проникновения. Вокс пожирал это изображение с таким упоением, что все его нутро содрогалось, а система начинала сбоить. Иногда движения его руки становились настолько резкими и грубыми, что синий экран на доли секунды покрывался рябью помех, по краям возникали искаженные полосы.       В тот самый момент, когда Энджел уже не просто растягивал мотылька, а откровенно трахал его пальцами, Валентино медленно поднял голову. Его взгляд, затуманенный плотским наслаждением, устремился прямо в объектив камеры, а на губах заиграла сладострастная усмешка.             — Мразь… — сбивчиво процедил Вокс, — тебе ещё хватает наглости смотреть…       Рука теледемона на мгновение замерла, а затем двинулась с новой силой. Полосы на экране участились, сливаясь в хаотичный рисунок. И тогда Валентино на мониторе — такой грязный, распутный, и от этого невероятно прекрасный — подмигнул.       Это стало последней каплей. Все тело Вокса содрогнулось в тихом спазме, и несколько капель прозрачной жидкости брызнули на поверхность холодного экрана, застыв на стекле мерцающими точками.       Монитор самого теледемона постепенно перестал мерцать, придя в своё обычное, бесстрастное состояние. Система охлаждения утихла. И тогда Вокс гневно вырвал из разъёма несколько толстых кабелей, питавших злополучный монитор. Изображение перед ним погасло, оставив на пустом черном прямоугольнике белесые капли и собственное искажённое отражение.