архитектура чувств

      

случайных связей индивид / строптивый кадр укротит. /

и вход в мой дом всегда закрыт, / и кофе на столе разлит /

но у меня один тариф – твоё внимание.

электрофорез, superkomfort – фотограф

             ханмину сычевальню казутора – не по своей воле, конечно – знал уже вдоль и поперёк: квартирка четыре на четыре приветствовала его будничными запахами табака и плесени – наверняка кое-кто снова пренебрегал уборкой в угоду распиздяйству. казутора едва не навернулся шесть раз, спотыкаясь о разбросанные тут и там вещи, пока дошёл до злосчастной спальни. судя по всему, ханма всё же не был обделён талантами: причинять другим такие неудобства умел, пожалуй, только он. и с годами, кажется, мастерство это лишь оттачивал.       видеть заспанную ханмину морду казутора добровольно не выбирал – и ни в жизнь бы не выбрал, да вот только дело было чрезвычайно важное. звонить на телефон и ждать, когда этот двухметровый глист очухается своими силами, было предприятие заведомо провальное. ханма мог продрыхать до второй половины дня – ещё бы казутора стал его дожидаться – и напрочь забывал о наличии социальных обязательств. вероятно, это был сознательный выбор. богемный нигилизм, инъекция безразличия – в этом ханма сыскал свою нишу. атрофия чувств на метафизическом уровне – каждый его день был очерчен ожиданием фантомной благодати и восхитительно бездвижен.       ...или что ещё ханма пытался ему втолковать – казутора ни слова не понимал, хотя был далеко не глупый. за эти годы он не раз пожалел, что с шуджи связался – казалось бы, перепихнуться на раз-два тогда ничем им не грозило, и было даже – прости господи – приятно (на самом деле, он почти не помнит. скорее, он придумал это, чтобы оправдаться перед собой). но из всех ошибок юности ханма был самой нелепой и неотвязной – и последствия её казутора пожинал до сих пор.       и не то чтобы он ханму ненавидел – нет, при всех даже его проёбах. так было бы легче, – быть может, даже и для самого шуджи – но отнюдь не правильнее. а дело было в том, что он, как старая мозоль, служил напоминанием о жизни, с которой казутора – вопреки всему – стремился распрощаться раз и навсегда. стереть подчистую, если угодно – он на этот шанс право имел, по крайней мере, так ему внушил чифую. и он поверил. зубами вцепился в протянутую руку, свои же кости закопал – всё к лучшему.       казутора не считал себя истинно добрым – но искренне пытался таковым быть. а потому помочь шуджи тоже пытался – насколько мог, не переступая излишне границ. и не имея при этом желания становиться чужим благодетелем. здоровый эгоизм никто не отменял.       на это ушло немало времени, – да и нервотрёпка была ещё та – но тора таки пристроил этого бедового в фотостудию. нашёл съёмную квартиру – да, скромную, но иметь свой угол для ханмы, как известно, уже была роскошь, так что он не жаловался.       о том, что такой штырь, как ханма, может, собственно, увлекаться фотографией, он, конечно, и не подозревал. а когда спросил, ханма выразился предельно расплывчато, мол, бывает, в душевном порыве... вся хуйня. дальше казутора уже не слушал. фотостудия сотрудничала с несколькими журналами, и, справляясь о шуджи через месяц после трудоустройства, тора узнал, что его работы оказались достаточно хороши, чтобы быть опубликованными. смотреть тора не стал, хоть и было любопытно – сохранял дистанцию.       не так давно ему позвонили – и он не мог думать об этом без раздражения – с настойчивой просьбой убедить шуджи провести фотосессию. менеджер уверял, что для их студии сотрудничество с популярным журналом – перспективная возможность, которую никак нельзя упустить. к тому же, моделью согласился выступить не кто иной, как...       шуджиным ходатаем казутора уж точно не нанимался – но, раз обстоятельства были такие исключительные, решил посодействовать. в первый и последний раз – так он сказал себе, переступая порог, хоть память не обманывала его. не в первый. как бы то ни было, к словесным ухищрениям он прибегать не собирался – как и к любым другим. заставить ханму принять в корне иную философию казуторе было не по силам. иногда он сомневался, что кто-либо вообще на это способен.       итак, ханемия беспрепятственно совершил вторжение в эту обитель упаднических настроений. виновник его сегодняшнего тревожного сна непринуждённо посапывал, беспечно растянувшись на футоне. рука, комично застывшая над пепельницей, кажется, уже намеревалась совершить привычное ей движение на инстинктивном уровне. казутора сморщился. воняло жутко.       он искал стакан воды, – в сущности, что угодно, что можно было бы плеснуть ханме в лицо – но поиски успехом не увенчались. кричать не хотелось – сорванного голоса этот оболтус не стоил, при всём уважении. а это означало, что, за неимением альтернатив...       да простит его чифую, но сегодня казутора выбирает насилие.       от лёгкого пинка в живот ещё никто не умирал (хотя, признаться, приятного мало), но шуджино пробуждение вышло слишком уж картинным. настолько, что тора с удовольствием ударил бы ещё разок – да посильнее, чтоб неповадно было. он благополучно позабыл, каким излишне экспрессивным бывает ханма – особенно, когда хочет кому-нибудь досадить или навязаться – и предпочёл бы не вспоминать. а сейчас он вынужден был стоять, стоически выслушивая чужое нытьё, и безучастно сверлить взглядом так удачно подвернувшуюся под ноги груду книг. хотя их туманные названия и потёртые корешки отнюдь не пробудили в нём достаточно любопытства.       – ты ещё не закончил? у меня, вообще-то, дела есть. – пора бы и напомнить о себе, решил казутора после небольшой заминки. ханма явно не был в ладах со временем, особенно с чужим – приходилось опускать с небес на бренную землю.       театрально согнувшийся в три погибели, тот тут же навострился – в конце концов, если бы ханемия сейчас ушёл, он бы лишился своего единственного зрителя. какой колоссальный убыток возымела бы труппа! пришлось повиноваться: сесть, – конечно, по-дурацки, а иначе совсем невесело – сосредоточить взгляд. где-то в голове прожужжала мысль, что он, должно быть, выглядит крайне дерьмово, но бедный казутора уже имел честь видеть его в кондициях гораздо худших. для беспокойства был не резон.       – выкладывай, мам. что там про меня на собрании настучали?       ...не усидел, потянулся за сигой. казутора стиснул зубы – ханма со смешком отметил, как расширились от гнева его ноздри. выводить ханемию было слишком просто. хоть порой и изрядно забавно.       – тебя просят сделать фотографии для журнала. с моделью. говорят, какая-то шишка.       ханма проморгал в потолок – утренний ритуал с разглядыванием клубов дыма был прерван, и ради чего? ну это несерьёзно.       он выглядел не впечатлённым. казутора начал потирать переносицу.       – слушай, это надо не мне, а тебе. эта съёмка пиздец важная – больше таких не будет. если отработаешь по полной, тебя ещё долго не будут заёбывать. так мне твой босс сказал.       – или наоборот. – и это шуджи ненавидел больше всего. вместе с успехом приходила ответственность, невозможность вернуться к посредственному, простому – а ответственность, как известно, претила ему в любом своём проявлении. он не искал славы, не нуждался в признании. всё, что ему было нужно, – это иметь хоть какие-то средства к существованию. хотя и это, откровенно говоря, было не то чтобы обязательно.       казуторе это безразлично – ханма понимал. сюда он пришёл явно не затем, чтобы вникать в тонкости психологии – он должен был получить результат. и шуджи бы сказал, что отсутствие результата есть результат тоже – но, конечно же, нет. они здесь не наукой занимаются. теорию можно оставить в мире абстракций.       что абстрактным не было точно – так это терпение казуторы. ханма измерил его половиной дотлевающего в пепельнице окурка.       абсолютно никакой радости сегодня.       он чувствовал себя заведомо уставшим, хотя не знал о съёмке ничего – не больше, чем передал казутора. по меньшей мере, сказал ханма себе, это позволит избежать неудобств. а выбор... не то чтобы и был.       – ладно. понял, принял. когда и где?       кажется, тора почти подпрыгнул от изумления – опешил, сразу и не сообразил. это было бы даже мило, не будь шуджи так чистосердечно заёбан жизнью. особенно ввиду ближайших перспектив.       об этом следует напомнить, чтобы в лишний раз не заблуждался.       – не думай, что я такой покладистый теперь. просто не хочу проблем.       конечно, куда без этого – ложка дёгтя в бочке мёда. в этом весь ханма – хотя, на вкус ханемии, пропорции были, скорее, обратные. неважно – теперь он может уйти с чистой совестью. осталось только дать этому обормоту координаты – сам ведь ни с кем связываться не станет. на ханмину самостоятельность стоило надеяться в самую последнюю очередь.       – завтра в одиннадцать. где-то в синбаси. у вас там часто съёмки проходят, какое-то знаковое место, как я понял. – казутора поспешно собирает весь мусор, который попадается ему под ноги по пути к входной двери. да, не хотел – но раз уж пришёл, то от него и не убудет. главное испытание он здесь уже – на удивление – выдержал.       шуджи мрачно плёлся за ним, чтобы проводить, и уже приготовился закрыть за ханемией, как вдруг тот – уже одной ногой на лестничной площадке – внезапно выпалил:       – да, и... я тут вспомнил... будь поделикатнее. насколько возможно. с этой моделью мало кто может сработаться.       и был таков.       и что это, спрашивается, блядь, значит?       ханма стоял в дверном проёме ещё несколько минут после ухода казуторы, ощущая кожей призрачную тяжесть этих слов. вспомнил он, ага – скорее уж молчал до победного. вот вам и друг называется.       зловещее предчувствие усугубилось внезапным одиночеством – присутствие людей всегда заставляло ощущать его острее. делало его прозрачным, непрошеным – но и это не больше, чем наваждение. в табачной дымке все предметы одинаково бледны – и не имеют очертаний. всматриваться желания нет.       шуджи охватывает какое-то тупое, обессиленное раздражение. ещё ему не хватало с моделями возиться – и без того с людьми работать избегал. чёрт его побрал найти себе хоть какое-то хобби помимо чтения и поиска заброшек. хотя именно пристрастие к пешим прогулкам и привело его к первым опытам в фотографии. а в благополучных районах он оказывался довольно редко. неоновые вывески, как бы ярко они ни горели, обмануть его не могли – весь смрад своей души он уже давно изведал. их тайны ему были ни к чему.       в то время он не слишком задумывался о том, что именно фотографировать – а ещё меньше – зачем. желание возникало стихийно, и он двигался по наитию – как, впрочем, и всегда. но если саморефлексия и принесла какие-то плоды, то, пожалуй, в том единственном, что изображать людей у него выходило меньше всего – и это был факт. да и не то чтобы он старался больше необходимого. приятного в этом процессе он для себя находил ничтожно мало.       больше всего ханму привлекали здания – их статичная, понятная структура. архитектура состоятельна и целостна – вторжение в её суть подвластно только бедствиям и времени.       но разве само время не есть бедствие?       ...так или иначе, сокрушаться о сделанном когда-то выборе проку не было. он ясно осознавал, что завтрашний день будет для него вызовом, – но у него всё ещё были гарантии.       а значит, всё не так уж и паршиво.