Дорога домой ещё далека

      Слава не помнил, как оказался на полу. Кафель впивался в голую спину тысячей ледяных зубов — таких же острых, как осколки карты Союза, когда-то порезавшие переносицу. Время перестало быть линейкой — оно превратилось в клейкую паутину, где каждая секунда цеплялась за кожу обрывками металла. Тусклый рассвет за окном был не светом, а жидкой ртутью, разлитой по подоконнику.       Он подвинул руку. Пальцы скользнули по чему-то влажному — своей крови или его сперме? Неважно. Всё в этой комнате теперь пахло перегаром детства. Тут ведь тоже был пол, плитка, Киев… О, как звенели тогда бутылки об дно ванны! Но отец хоть не поглядывал на него голодным волком, смешивая вину с водкой. Не забирал его имя, как паспорт на пункте пропуск…       Тело уже не принадлежало ему. Внутри будто осела дуга радиоактивной пыли — от ключиц до коленей всё светилось тупым свинцовым сиянием. Взгляд упал на расплывчатое пятно света на стене — карта, теряющая очертания. Где Харьков? Львов? Мариуполь? Границы текли слезами по штукатурке, как тогда, когда немцы закрыли его в клетку из бархата и фраз «mein schatz».       — Вы… выпустите, — хрипло прошептал он, зная, что дверь заперта. Язык прилип к нёбу раскалённой медью.       Ему захотелось вывернуться наизнанку — вычистить нутро щёткой с металлической щетиной. Сбросить кожу, как чехол дивана в оставленной квартире Припяти. Или раствориться в ночном воздухе — таять, как рыжий дым над Днепром.       Он ударился виском о стену. Ещё. Ещё. Боль в черепе разрезала туман на мгновение — старое-новое тепло крови брызнуло на переносицу. Слава зажмурился, вспомнив отцовы руки на своих висках в день рождения, когда ему только-только стукнуло 20…       — Синочку, сонце мое, — улыбка Киева, пахнущая травой и сигаретным пеплом. — Ти — мій чіпік з радости.       Теперь этот чип счастья прогнил насквозь. Он сглотнул ком — горло ответило спазмом, выбросив в рот желчь.       Из динамиков в комнате пробивалась Sonata Pathétique — немца вчера восхищали аккорды страдания. Слава поднял дрожащие пальцы к ушам.

Хлоп.

Тишина.

      Но нет — в висках завыл реактор. Вибрации Чернобыля пожирали кости, как микроскопические волки.       Он заполз под душ. Вода — кипяток — багровые змеи поползли по бёдрам.       — От…мой, — просипел Слава, скребя ногтями кожу. Мясо под ногтями. Его? Чужое?       Внезапно — спазм в животе, твёрдый и горячий. Проглоченный ключ от квартиры в Славутиче повернулся внутри, прорывая дорогу домой сквозь кишки.       Ключик, ты еще не расплавился?       Слава прижал ладонь к пупку, словцчувствуя холод металла сквозь плоть, если он там вообще останется.       — Тато… — выпустил он в пар. — Я пачкаю твой ключ.       Слёзы пришли без звука — просто вода из прорванной трубы. Он уткнулся мокрым лицом в кафель, наблюдая, как розовая лужица у ног растёт, впитывая в себя запахи виллы немца: лаванда, металл, гниющие орхидеи.       «Хорошо бы умереть», — подумал он в такт каплям из крана. Но тело не слушалось. Лёгкие вдыхали. Сердце — глухо билось.       За окном завыла сирена скорой. Слава прислушался… украинская речь? Шёпот за дверью?       Он подполз к зеркалу. Отражение показало мальчика-урода с малиновым шрамом вместо лица.       — Я, — начал он, стискивая окровавленный кулак, — не твой.       Эхо слов ударилось о плитку. Живое. Громкое.       Слава поднялся. Сорвал полотенце с крючка — обмотал им кипящие бёдра. Сделал шаг. Другой. Его кожа кричала, фантомный ключ горел в желудке, а наручники ужаса всё ещё звякали на запястьях.       Он постучал костяшками по стеклу: три долгих, два коротких.       — Может, — прошептал он ночному ветру, — и война меня услышит?       Палец нарисовал на запотевшем стекле контуры Украины. Не идеально — но берега Днепра узнавались.       Внизу блеснули фары. Он замер. Тело вспомнило всё: тепло Минска, нарезы глиняного горшка с васильками, принадлежащие Москве, витиеватый язык мёртвой Хатыни.       — Нет, — Слава ударил по стеклу, пытаясь собраться. Было слишком… Пусто