Синдром Одри

МАЛЕК Утро началось с похмелья, которое не имело ничего общего с алкоголем. Это было похмелье от её прикосновения, от её запаха, от собственного унизительного падения в кресле собственного кабинета. Я принял душ настолько холодный, что тело онемело, но память кожи не стёрлась. Я надел самый безупречный, самый дорогой костюм, как доспехи. Галстук затянул туже обычного. Университет встретил меня привычным гулом. Студенты, коллеги, расписание. Я провёл две лекции. Говорил на автомате. Термины, определения, клинические случаи всё вылетало из памяти, отработанной годами, но мой внутренний взгляд был прикован к пустому месту в последнем ряду. Она не пришла. Конечно. После вчерашнего. Чувство было двойным: облегчение и яростное разочарование. Я не знал, что буду делать, если увижу её. Но я хотел увидеть. И я увидел. После второй пары, по пути в свой кабинет через внутренний двор, я застыл как вкопанный. У фонтана, под почти голыми ветками клёна, стояла она. В своём ярком рыжем пальто, как осенний лист, задержавшийся на снегу. И она не была одна. Рядом с ней был он. Высокий, светловолосый парень с её потока, я его видел на лекциях. Что-то живо жестикулировал, рассказывая, а она… она смеялась. Не той едва уловимой, холодной усмешкой, которую она дарила мне. А настоящим, звонким, беззаботным смехом. Она запрокинула голову, и солнце поймало медные искры в её волосах. Она положила руку ему на предплечье, отшучиваясь. Это был жест лёгкости, дружеской близости. Естественный. Такой, какой никогда не мог бы возникнуть между нами. И внутри меня что-то взорвалось. Это была не просто злость. Это был белый, яростный, абсолютно иррациональный гнев. Гнев собственника. Горячая волна ударила в виски, сжала челюсть так, что заныли зубы. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки в карманах пальто. Я стоял, наблюдая за этой картиной, и чувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя лишь ледяную, смертоносную ярость. Как она смеет. Как она смеет так свободно смеяться, так легко касаться кого-то другого, после того как вчера… после всего, что было вчера? Разве она не понимает? Разве она не чувствует, что сейчас принадлежит мне? Что её смех, её прикосновения, её дыхание всё это теперь предмет моего изучения, моей одержимости, и никто другой не имеет на них права? Я не осознал, как мои ноги понесли меня через двор. Я шёл прямо на них, и моё лицо, как я надеялся, было холодной, непроницаемой маской. Но я чувствовал, как мои глаза, эти предатели, метали в неё молнии. Она заметила меня первой. Смех на её лице замер, сменившись настороженным, изучающим выражением. Её рука медленно опустилась с руки того парня. — Профессор, — кивнула она, и в её голосе не было ни капли вчерашней дрожи. Была лёгкая, почти дерзкая ровность. Парень обернулся, слегка смутившись. —Добрый день, профессор Синнер. Я проигнорировал его. Всё моё внимание было приковано к ней. —Мисс Лоуренс. Ко мне. Это прозвучало как приказ. Резко, без права на обсуждение. Её брови чуть приподнялись, но она сделала шаг в мою сторону. — Извини, Лео, — бросила она через плечо. — Продолжим позже. Лео. Имя впилось в мозг, как заноза. Продолжим позже. Каждое слово добавляло масла в огонь. Она подошла, и я, не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл, не оглядываясь, зная, что она последует. Мы прошли несколько метров в гробовой тишине, пока не скрылись от глаз того… Лео. Я резко остановился и повернулся к ней. Мы стояли в пустом коридоре у бокового входа. — Вы собираетесь сдавать зачёт по введению в клиническую психологию? — выпалил я первое, что пришло в голову. Голос звучал чуждо, сдавленно. Она смотрела на меня с тем же аналитическим интересом, с каким изучала скульптуру в галерее. Как будто я был очередным экспонатом, демонстрирующим странное поведение. — В планах было, — ответила она спокойно. — Есть проблемы? «Есть проблемы?» Да, чёрт возьми, есть проблемы! Проблема в том, что ты смеёшься с другим мужчиной! Проблема в том, что я не сплю из-за тебя! Проблема в том, что я… Я сделал шаг вперёд, заставив её отступить к стене. Не касаясь. Просто вторгаясь в её пространство, как вчера. — Убедитесь, что сдадите, — прошипел я. — Ваши академические пробелы и так бросаются в глаза. Не стоит добавлять к ним ещё и проваленный зачёт. Она не отводила взгляда. В её глазах вспыхнуло понимание, а потом едва уловимая, торжествующая искорка. Она видела. Видела мою ревность. Видела, что её смех с другим задел меня за живое. И ей это… нравилось. — Не беспокойтесь, профессор, — сказала она сладким, ядовитым тоном. — Я со всем справлюсь. Со всем. Она подчеркнула последнее слово, и в нём был намёк на вчерашнее, на нашу игру, на наше падение. Она играла с огнём, и знала это. Я не нашёлся, что ответить. Просто резко кивнул и ушёл, чувствуя её взгляд на своей спине тяжёлый, удовлетворённый, знающий. Теперь, спустя три часа, я сидел в своём офисе. Передо мной сидела пациентка женщина лет сорока с тревожным расстройством. Она говорила о своих панических атаках в метро, а я кивал, делал заметки в блокноте, и в голове у меня крутился только один навязчивый образ: её рука на руке того парня. Её смех. Лео. Мне нужно было избавиться от него. Мысли приходили тёмные, неакадемические. Можно было найти формальный повод неадекватное поведение, спровоцировать конфликт. Использовать свои связи, чтобы ему создали проблемы с сессией. Или… что-то более прямое. Угроза. Предупреждение. «Держись подальше». Я сжал ручку так, что пластик затрещал. Это было безумие. Я, Малек Синнер, профессор психиатрии, планировал как избавиться от студента, потому тот посмел вызвать смех у девушки, от которой я одержим. Пациентка замолчала, глядя на меня ожидающе. Я понял, что пропустил её вопрос. — Простите, — сказал я, заставляя голос звучать ровно. — Повторите, пожалуйста, последнее. Но я уже не слышал её. Я слышал этот смех. И видел в её глазах ту самую искорку, когда она поняла, как сильно задела меня. Она выиграла этот раунд. Не вчера. Сегодня утром. Она показала, что у неё есть жизнь вне наших игр. Что она может быть счастлива, легка, свободна с кем-то другим. И это… это было невыносимо. Это было нарушением всех неписаных правил нашей тёмной, приватной войны. Приём закончился. Пациентка ушла. Я остался один в тишине, которая теперь была отравлена не только её запахом, но и эхом чужого смеха. Ревность. Грубая, примитивная, неконтролируемая. Диагноз был ясен: патологическая одержимость с элементами деструктивного собственничества. И единственным лекарством, единственным объектом, способным эту лихорадку снять, была она. Я взял телефон. Набрал номер деканата. Спросил расписание зачётной недели для потока Одри Лоуренс. Потом открыл список студентов. Нашёл того самого «Лео». Открыл его личное дело. Война вышла за стены кабинета. И я, похоже, был готов использовать любые средства, чтобы выиграть её. Ради чего? Ради права снова слышать её прерывистое дыхание и видеть страх в её глазах, смешанный с желанием, которое принадлежало бы только мне. Прошло четыре дня. Четыре дня, в течение которых образ её смеха с тем парнем жег меня изнутри, как кислота. Я отменил личные планы, игнорировал звонки от Лары, сосредоточившись на работе с таким фанатизмом, который сам себя выдавал. Я проверил успеваемость «Лео». Оказалось, парень был на грани отчисления по трём предметам. Искушение было огромным. Достаточно одного звонка… Но я сопротивлялся. Пока что. Это было слишком грубо, слишком очевидно. Мне нужен был более изящный способ стереть его с её горизонта. Вечером в пятницу мне понадобилась редкая монография, которая хранилась в закрытом фонде главной библиотеки. Здание было почти пустым, тишина стояла музейная, нарушаемая только скрипом старых паркетов. Я поднялся на третий этаж, в отдел психиатрии, и замер. У одного из дальних столов, под зелёной лампой, сидела она. Одри. Не в ярком пальто, а в просторном сером свитере, волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Перед ней лежала стопка книг и открытый ноутбук. Она что-то конспектировала, уткнувшись в текст, и её профиль в мягком свете лампы казался удивительно мягким, уязвимым. Никакой брони. Никакого вызова. Просто студентка, погружённая в работу. Что-то внутри дрогнуло не ярость, а что-то другое, более опасное. Жалость? Нежность? Я отогнал это чувство, но ноги уже несли меня к её столу. Она почувствовала моё присутствие и подняла голову. В её глазах не было удивления, будто она ждала. Или надеялась. — Профессор, — произнесла она тихо. — Мисс Лоуренс, — кивнул я, останавливаясь по другую сторону стола. — Готовитесь к зачёту? — Среди прочего, — она отложила ручку. — Вы настаивали. — Я настаиваю на многих вещах, — сказал я, и мой голос прозвучал ниже, интимнее, чем планировалось. Я обвёл взглядом пустые ряды столов. — Вы часто работаете так поздно? Одни? Вопрос был откровенно лишним. Грубым. Но я не мог остановиться. Её губы тронула та самая, едва уловимая усмешка. — Это безопаснее, чем кажется. И… продуктивнее. Никто не мешает. «Никто не мешает». Словно намёк. Будто она знала, что мысль о том «Лео» не давала мне покоя. Я обошел стол и встал рядом с ней, глядя поверх её головы на полки. Так близко, что чувствовал тепло её тела, исходящее от свитера. Запах не духов, а просто чистые волосы, мыло и бумага. Он сводил с ума своей простотой, своей естественностью. — Что изучаете? — спросил я, наклоняясь, чтобы взглянуть на открытую книгу. Это была работа по экзистенциальной психотерапии. Тема: «Одиночество как экзистенциальная данность и психопатология». Иронично. До боли иронично. — Стараюсь понять, где кончается здоровая изоляция и начинается болезнь, — сказала она, и в её голосе прозвучала неподдельная усталость. — Грань кажется очень тонкой. — Она и есть тонкая, — ответил я, и моя рука, против воли, легла на спинку её стула. Я не касался её. Но расстояние сократилось до сантиметров. — Порой единственное, что их разделяет это присутствие кого-то, кто способен эту изоляцию… нарушить. Она замерла. Я видел, как по её шее пробежала мурашка. Её дыхание участилось. — Нарушить… или углубить? — прошептала она, не отводя взгляда от книги. — Зависит от намерений нарушителя, — моё лицо оказалось совсем рядом с её виском. Я чувствовал исходящее от неё тепло. — Если его цель завоевание, то он углубит. Если понимание… — Какая у вас цель, профессор? — она резко повернула голову, и наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Её глаза, такие близкие, были огромными, тёмными, полными того же самого вопроса, что горел и во мне. Все барьеры рухнули. Весь гнев, вся ревность, всё томление этих дней вырвались на волю одним импульсом. — Ты, — вырвалось у меня хриплым шёпотом. Я больше не мог это держать в себе. — Моя цель — ты. Вся. Без этих… — я провёл пальцем по корешку книги, — …умных слов. Без защиты. Без чужого смеха рядом. Я увидел, как в её глазах вспыхивает страх. Но не только страх. Триумф. И то же самое, дикое, отвечающее желание. — Вы не имеете права, — прошептала она, но её тело не отстранялось. Оно, казалось, наоборот, тянулось к моему теплу. — Знаю, — признался я. И это было освобождением. Признаться в этом. Вслух. — Но я всё равно этого хочу. С того самого дня в аудитории. И теперь… теперь это сильнее меня. Моя рука, лежавшая на спинке стула, поднялась и коснулась её шеи не хваткой, как тогда, а ладонью. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Её кожа была горячей. Пульс бешено стучал под моими пальцами. Она ахнула, глаза закрылись на секунду. Её рука поднялась и накрыла мою, не отталкивая, а прижимая к себе. Это было согласие. Это было поражение. Это была победа. — Здесь… нельзя, — выдавила она, но это звучало как мольба, а не как отказ. — Я знаю, — повторил я, но моё лицо приближалось. Я чувствовал её дыхание на своих губах. Смесь кофе, ментола и чего-то неуловимо сладкого. — Скажи мне уйти. Скажи и я уйду. Она молчала. Только смотрела мне в глаза, и её взгляд говорил всё. Это был момент выбора. Пересечь последнюю черту. Здесь, среди книг и тишины. Сделать то, что нельзя будет отменить. И я… я уже не мог остановиться. Расстояние между нашими губами сократилось до нуля. Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. Это было столкновение. Взрыв. Голод, копившийся неделями, вырвался наружу, сметая все остатки разума, приличий, профессиональной этики. Мои губы нашли её, и она ответила с такой же яростью, впиваясь в меня, кусая мою нижнюю губу, пока я не почувствовал привкус железа. Её пальцы вцепились мне в волосы, держа так крепко, что было больно, и эта боль была лучшим наркотиком. Мы забыли, где находимся. Существовали только её губы, её язык, её стон, заглушённый моим ртом. Мои руки скользнули с её шеи на плечи, на талию, и я приподнял её одним движением, усадив на край массивного деревянного стола. Книги с грохотом полетели на пол. Звук был оглушительным в тишине. — Тише, — прошептал я, отрываясь от её губ на секунду, чтобы перевести дух. Моё дыхание было тяжёлым, хриплым. — Нас могут услышать. — Тогда заставь меня молчать, — она прошептала в ответ, её глаза горели в полумраке, и она снова потянула меня к себе, целуя так, словно хотела украсть моё дыхание. Я поддался, снова погружаясь в неё, но теперь мои руки были свободны. Одна ладонь скользнула под её свитер, нащупав горячую, шелковистую кожу на спине. Она вздрогнула всем телом и глубже вжалась в поцелуй. Другая рука опустилась на её бедро, сжимая его сквозь тонкую ткань брюк, а затем поползла выше, к внутренней стороне бедра. Она раздвинула ноги, позволяя, приглашая, и издала ещё один приглушённый стон, когда мои пальцы прикоснулись к ней через тонкую ткань. — Малек… — она прошептала моё имя впервые, и оно обожгло сильнее любого поцелуя. Её губы перекочевали к моему уху, к шее, кусая и целуя кожу, оставляя метки, которые завтра придётся скрывать. Я откинул её голову назад, открывая шею, и прильнул губами к пульсирующей точке у ключицы, чувствуя, как её сердце колотится в унисон с моим. Моя рука под её свитером поднялась выше, обхватив маленькую, упругую грудь. Она выгнулась навстречу, её тело говорило на языке, понятном без слов. Это было безумие. Мы могли быть застигнуты в любую секунду. Но риск только подливал масла в огонь. Каждый звук наш прерывистый шепот, скрип стола, шуршание одежды казался невыносимо громким, и это заставляло нас быть одновременно и яростными, и сдержанными, создавая невыносимое, сладостное напряжение. Я оторвался, чтобы посмотреть на неё. Её губы были распухшими, глаза туманными, волосы выбились из пучка. Она выглядела развращённой и невероятно красивой. Моя девочка-Тень, пойманная в ловушку плоти и желания. — Ты понимаешь, что теперь назад пути нет? — прошептал я, проводя большим пальцем по её влажной нижней губе. Она поймала мой палец зубами, слегка прикусила, не сводя с меня глаз. — Его и не было с тех пор, как ты назвал меня своей навязчивой идеей. Это было всё, что мне нужно было услышать. Я снова поцеловал её, уже не так яростно, но с той же всепоглощающей жаждой. Моя рука между её ног надавила сильнее, и её бёдра сами собой задвигались в ответ на ритм моих пальцев. Она подавила крик, вдавив лицо мне в плечо, её тело напряглось, затрепетало и обмякло в моих руках, содрогаясь от тихого, беззвучного оргазма. Я держал её, чувствуя, как дрожь проходит по её телу, целуя её волосы, её виски, её закрытые веки. Моё собственное тело требовало разрядки с болезненной настойчивостью, но в этот момент было важнее её потеря контроля. Видеть её такой беззащитной, разобранной, моей. Когда её дыхание немного выровнялось, она открыла глаза. В них не было сожаления. Была усталость, изумление и та же самая, знакомая теперь одержимость. — Библиотека, — тихо сказала она, и слабая улыбка тронула её губы. — Классика. Я не мог не усмехнуться. Даже сейчас она находила в этом иронию. — Самое безопасное место, — парировал я, медленно помогая ей слезть со стола. Её ноги подкосились, и она на мгновение прислонилась ко мне всем весом. Этот миг доверия был дороже всего. Мы молча подняли книги, поставили их на стол. Привели себя в порядок в полумраке она поправила свитер, я застегнул рубашку, на которой теперь остались следы её помады. Никто не произнёс ни слова. Когда всё было готово, она подняла на меня взгляд. Между нами повисло новое молчание, не враждебное, а общее, тяжёлое от понимания того, что мы только что натворили. — Зачёт, — сказал я наконец, возвращаясь к единственной безопасной теме, которая у нас оставалась. — В понедельник. Не опоздайте. Она кивнула, и в её глазах вспыхнула знакомая искорка. — Не опоздаю, профессор. Она произнесла это слово, и теперь в нём был новый, сокровенный смысл. Больше не вызов. Клятва. И обещание продолжения. Она развернулась и вышла из отдела, её шаги затихли в коридоре. Я остался один среди книг, которые пахли теперь не только пылью, но и ею, и нами. Я провёл ладонью по лицу, пытаясь осмыслить произошедшее. Это был не срыв. Это был выбор. Мы оба его сделали. И я знал, что зачёт в понедельник будет самой незначительной из наших проблем. Игра изменилась. Теперь это была не война. Это была общая тайна. И общая болезнь. И от неё у нас не было ни малейшего желания лечиться. ОДРИ Дверь в читальный зал закрылась за мной, отрезав тот мир, мир, где пахло старым деревом, пылью и им. Я прошла несколько шагов по коридору, и ноги подкосились. Пришлось опереться о холодную стену, чтобы не упасть. Дыхание всё ещё сбивалось, в груди колотилось что-то горячее и тяжёлое, как расплавленный металл. Губы горели. Они помнили всё: жёсткость его поцелуя, вкус его кожи, когда я кусала его шею, чтобы заглушить собственный стон. Я коснулась их кончиками пальцев. Они были опухшими, чувствительными. Физическое доказательство безумия, которое только что произошло. Библиотека. Боже, библиотека. Среди книг по психопатологии и экзистенциальным кризисам мы устроили свой собственный, частный кризис. И я… я не просто позволила. Я требовала. Я вела себя как животное в тесной клетке, которое наконец-то выпустили и показали пищу. Тепло разливалось из самого низа живота, напоминая о том, как его пальцы… Я сжала глаза, пытаясь вытереть картинку. Не помогало. Она была выжжена на сетчатке. Его глаза в полумраке, полные той же одержимости, что пожирала меня изнутри. Его голос, хриплый от желания: «Ты. Моя цель — ты». И самое страшное, самое пьянящее, я поверила. Поверила, что я не просто «интересный случай». Что это не просто игра в кошки-мышки. Что его жажда настоящая, дикая и неуправляемая, как и моя. Я выпрямилась, с силой вдохнув прохладный воздух коридора. Надо было собраться. Вернуть контроль. Хотя бы внешний. И как по заказу, в дальнем конце коридора показалась знакомая фигура в розовом пуховике, несущаяся на всех парах. — Одри! Прости, прости, прости! — Рут налетела на меня, как ураган, её лицо было раскрасневшимся. — Трамвай встал, потом я забыла конспекты, вернулась… Ты уже всё? Ты в порядке? Ты выглядишь… странно. Я заставила себя улыбнуться. Натянуто, но, надеюсь, убедительно. — Всё в порядке. Просто устала. И книжки уже собираюсь сдавать. — Ой, ну я виновата, — Рут схватила меня под локоть и потащила к выходу. — Пойдём, я тебя горячим шоколадом откуплюсь. Кстати, представляешь, кого я только что у выхода видела? Ледяная струйка пробежала по спине. — Кого? — Твоего личного монстра, профессора Малека! — Рут понизила голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг никого не было. — И ты знаешь, что самое дикое? Он… он улыбался. Я споткнулась на ровном месте. Рут меня подхватила. — Что? — выдавила я, надеясь, что голос не дрогнул. — Да! Иду я, а он как раз выходит из главного входа. И на лице у него… не то чтобы широкая улыбка. Но уголки губ подняты. И глаза… не ледяные. Задумчивые какие-то. Довольные! Я первый раз вижу, чтобы он не хмурился! — Рут качала головой, поражённая. — Может, у него, наконец, личная жизнь наладилась? Или грант дали? Хотя, с его-то лицом, личная жизнь маловероятна… Она болтала, а у меня в голове гудело. Он улыбался. После этого. После нас. Это был не профессиональный триумф. Это было личное, сокровенное удовлетворение. Как у охотника, наконец-то поймавшего редкую, строптивую добычу. От этой мысли стало и жутко, и сладко до головокружения. Я невольно снова коснулась губ. Рут заметила движение. — Что с губами? Обкусала? Нервничаешь из-за зачёта? — Да, — быстро согласилась я, с облегчением ухватившись за предлог. — Обкусала. Нервы. Мы вышли на улицу. Вечерний воздух был холодным и отрезвляющим. Шоколад от Рут, её тёплое, бесхитростное присутствие, её болтовня о глупостях всё это понемногу возвращало меня в нормальный мир. В мир, где не целуются с профессорами в университетской библиотеке, не позволяют им срывать с себя всю защиту одним прикосновением, не чувствуют, как земля уходит из-под ног от одного его взгляда. Но под этой нормальностью, как подводное течение, бушевало другое знание. Мы перешли черту. Или, скорее, взорвали мост. Теперь «нормально» больше не существовало. Рут, закончив свою порцию шоколада, взглянула на меня пристально. — Ладно, хватит о монстрах. Зачёт в понедельник. Ты готова? Ты же с ним… ну, после того эссе, у вас там какие-то сложные отношения. Он не завалит тебя специально? Я покачала головой, глядя на тёмное небо. — Нет, — сказала я с уверенностью, которая удивила меня саму. — Он меня не завалит. Потому что заваливать, значит заканчивать игру. А наша игра, как я теперь понимала, только началась. По-настоящему. И финальный экзамен в ней будет не по клинической психологии. Рут что-то сказала ещё, но я уже не слушала. Я думала о его улыбке. О том, что он унёс с собой. И о том, что я оставила в том тёмном зале между стеллажами. Я оставила там последние остатки иллюзий, что могу с ним справиться. Что могу остаться в безопасности. Теперь безопасность была скучна. Теперь была только эта опасная, манящая пропасть, на краю которой мы стояли оба. И я уже знала, что сделаю шаг вперёз. Первая. Или второй. Это уже не имело значения.