Синдром Одри

ОДРИ Тишина в университетском городке была оглушительной. Большинство студентов разъехалось, оставив после себя лишь мусор от вечеринок и ощущение пустоты. Я сидела в своей комнате, уставившись в ноутбук, но не видя строк. Мысли кружились вокруг одного и того же: его пальцев на моей шее, его шёпота в полумраке, его поцелуя, который перевернул все мои понятия о контроле. И его улыбки, о которой говорила Рут. Эта улыбка преследовала меня больше всего. Что она значила? Триумф? Удовлетворение? Или что-то ещё, что-то более личное, чего я боялась признать даже себе? Вибрирующий телефон вырвал меня из раздумий. Незнакомый номер. Сердце, предательское существо, ёкнуло, прежде чем мозг успел проанализировать ситуацию. — Алло? —Одри. Один только голос низкий, ровный, без тени вопроса ударил по нервным окончаниям, как разряд. Он не представился. Не нужно было. — Профессор, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. —Вы в городе. — Это было утверждение. —Да. —Сегодня. Восемь вечера. Я за вами заеду. Я замерла. Это не было просьбой или приглашением. Это был ультиматум. Чёткий, как приказ. И в этом не было ничего от преподавательского тона. Это был голос мужчины, который принял решение. — Зачем? — спросила я, хотя уже знала, что не откажусь. Не смогу. —Чтобы закончить один разговор и начать другой. Он повесил трубку, не дав возможности задать вопросы. Я сидела, сжимая в ладони разогретый телефон, и чувствовала, как по телу разливается странная смесь паники и предвкушения. Ровно в шесть раздался звонок. Не его голос. Курьер. Молодой парень в безупречной форме вручил мне большую, плоскую коробку из тёмного картона, перевязанную шёлковой лентой цвета слоновой кости. Без карточки. Без объяснений. Я внесла коробку в комнату, сердце колотилось где-то в горле. Развязала ленту, подняла крышку. Под слоем тонкой бумаги лежало платье. Я ахнула. Это было не просто «нарядное» платье. Это было произведение искусства. Цвета ночи глубокого, почти чёрного индиго, но при свете отливавшее тёмным сапфиром. Ткань тяжёлый, струящийся шёлк-сатин. Фасон… Фасон был обманчиво прост: длинный подол, округлый вырез, пояс под грудью. Но когда я подняла его, стало ясно оно было сшито по меркам. По моим меркам. Как он их узнал? Очевидно, тем же способом, которым узнавал всё остальное через наблюдение, анализ, через свою навязчивую, всепоглощающую фиксацию. Идеальная посадка. Идеальная длина. Идеальный цвет, который, я знала, сделает мои глаза ярче, а кожу белее. Он не просто выбрал наряд. Он выбрал оружие. И доспехи одновременно. Платье, в котором я буду чувствовать себя неуязвимой и невероятно желанной. Платье, которое кричало о его вкусе, его деньгах и его праве выбирать для меня. Это было дерзко. Возмутительно. Невыносимо патриархально. И чертовски эффективно. В семь пятьдесят пять я стояла перед зеркалом. Платье сидело на мне так, будто родилось на моей коже. Я сделала минимум макияжа, оставила волосы распущенными длинные, тёмные волны на тёмно-синем шёлке. Я выглядела не как студентка. Я выглядела как та версия себя, которую он, кажется, видел с самого начала. Ровно в восемь под окнами мягко заурчал двигатель. Я выглянула. Чёрный, бесшумный седан, которого раньше не видела. Он вышел из водительской двери не в своём обычном строгом костюме, а в идеально сидящем тёмно-сером костюме, пальто через руку. Он посмотрел наверх. Наше взгляды встретились в зимней темноте. Он не улыбнулся. Просто кивнул. Я накинула своё простое чёрное пальто, взяла клатч, маленький, чёрный, единственное, что я выбрала сама и вышла. Он открыл передо мной пассажирскую дверь. В салоне пахло дорогой кожей, холодным зимним воздухом и его парфюмом сандалом, кожей и чем-то тёплым, почти пряным. — Вы выглядите безупречно, — сказал он, когда машина плавно тронулась. Его голос был спокоен, но в нём слышалось глубочайшее удовлетворение. Он смотрел на дорогу, но я чувствовала, что всё его внимание приковано ко мне, к тому, как шёлк облегает мои колени. — Вы тоже, — ответила я, глядя в тёмное окно. — Хотя заказ такси был бы более… традиционен. — Это не такси, — он парировал. — И наше свидание не будет традиционным. Он не сказал, куда мы едем. Я не спросила. Доверие или безрассудство уже было совершённым фактом с того момента, как я надела это платье. Мы ехали минут двадцать, выехав из студенческого квартала в район старинных особняков и закрытых частных клубов. Он остановился у неприметной двери из тёмного дерева без вывески. Вышел, обошёл машину, открыл мне дверь и подал руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые и уверенные. — Ваше пальто, — сказал он, когда я вышла. Я позволила ему помочь мне снять его. Его руки коснулись моих плеч на долю секунды дольше необходимого. Затем он передал пальто и своё пальто немому швейцару, появившемуся из ниоткуда. Дверь открылась сама, пропуская нас внутрь. Здесь не было шума, яркого света или навязчивых официантов. Была тишина, нарушаемая лишь тихим перезвоном хрусталя и приглушёнными голосами. Интерьер был выдержан в стиле ар-деко тёмное дерево, бархат, приглушённое золото. Столиков было мало, они стояли на большом расстоянии друг от друга, обеспечивая полную приватность. В воздухе витал аромат дорогой еды, старого коньяка и денег. Много денег. Метрдотель, пожилой мужчина с безупречными манерами, узнал Малека и почтительно склонил голову. —Добрый вечер, господин Синнер. Ваш столик готов. Он провёл нас в самый дальний угол зала,к столику у камина, где уже потрескивали дрова. Никто не смотрел на нас с неуместным любопытством. Здесь мы были не профессором и студенткой. Здесь мы были просто мужчиной и женщиной. Очень богатым, властным мужчиной и женщиной в платье, которое кричало о том, что она – его выбор. Он отодвинул мой стул, помог сесть. Его пальцы коснулись моей спины лёгкое, едва заметное прикосновение сквозь шёлк. Когда он сел напротив, нас разделяла только узкая столешница и мерцающее пламя свечи. Его глаза в этом свете казались почти чёрными, но в них горел тот самый огонь, который я видела в библиотеке. Только теперь он был одет в безупречные манеры и дорогой костюм. — Почему здесь? — спросила я тихо, когда официант, налив воды, удалился. —Потому что здесь нас не видят те, кому не следует, — ответил он, изучая меня через пламя свечи. — И потому что вы заслуживаете фона, который не уступает вам. Это был не комплимент. Это была декларация. Заявление о намерениях. Игра, как он и обещал, изменилась. Теперь поле боя было покрыто белоснежной скатертью, а оружием служили вилки для устриц и его непоколебимая уверенность в том, что я уже принадлежу ему. Вопрос был лишь в одном: собираюсь ли я оспаривать это владение или приму правила его игры, чтобы выиграть свою. Я взяла бокал с ледяной водой. Лёд звонко столкнулся о хрусталь. — Итак, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Вы обещали новый разговор. Я слушаю. Он наклонился через стол, и пламя свечи отразилось в его зрачках. — Разговор о том, что происходит, когда навязчивая идея перестаёт быть просто идеей и становится единственной реальностью, которая имеет значение. Он сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе, наполненном запахом жареного трюфеля и опасности. — И о том, что я не намерен больше довольствоваться полумерами, Одри. Официант принёс меню, толстые фолианты без цен. Малек кивнул, не глядя, и тот растворился. — Я возьму на себя выбор, — сказал Малек, закрывая меню. Его взгляд скользнул по моему лицу, будто оценивая не только меня, но и мою реакцию. — Если вы не против. Это был очередной тест на контроль. Я отложила своё меню. — Доверяю вашему вкусу, — ответила я, и в голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая игривость. — Во всём. Уголок его рта дрогнул. Едва заметно. Я поймала это. Он сделал незаметный знак официанту, который уже стоял на почтительном расстоянии. Тихий, быстрый разговор на каком-то другом языке возможно, французском. Я расслышала слова «персимон», «трюфель», «икра осетровая». Когда официант удалился, наступила пауза. Не неловкая. Натянутая, как струна, ожидающая прикосновения. — Вы умеете молчать, — заметил он, беря свой бокал с водой. Лёд позванивал. — Большинство людей в такие моменты пытаются заполнить тишину чепухой. О погоде. О политике. — А что в этом плохого? — я наклонила голову. — Погода сегодня, например, отличная. Ясно. Идеально, чтобы никуда не идти и ни с кем не говорить. — Но вы здесь, — он парировал мгновенно. — Со мной. И говорите. — Я не «большинство людей», — пожала я плечами, чувствуя, как шёлк скользит по коже. — Вы, кажется, сами это заметили. — Заметил, — его голос стал тише, интимнее. Он откинулся на спинку стула, и тень от пламени свечи играла на его скулах. — Я заметил, что вы ненавидите банальности. Что вы скорее промолчите, чем скажете что-то очевидное. Что вы… цените подтекст больше, чем текст. Это было так точно, что у меня перехватило дыхание. Он продолжал разбирать меня, даже за ужином. — Вы тоже не из тех, кто говорит о погоде, — парировала я. —Нет. Я из тех, кто предпочитает говорить о сути вещей. Даже — особенно если суть неудобна. Первое блюдо принесли что-то воздушное и белое на тёмной тарелке, украшенное золотой пыльцой и икрой. Я взяла вилку. Он наблюдал, как я пробую. Его внимание было физически ощутимым, как прикосновение. — Нравится? — спросил он. —Это даже не еда, — сказала я честно. — Это впечатление. Вкус… дорогого покоя. Он кивнул, будто это был правильный ответ. — Искусство, еда, психология… Всё сводится к впечатлениям. К тому, что мы хотим получить. Или дать. Он сделал паузу, отпил вина. — А что вы хотите получить сегодня, Одри? Кроме гастрономических впечатлений. Вопрос висел в воздухе. — Интересный вопрос, — я отставила тарелку. — Возможно… подтверждение. —Какого рода? —Что я не ошиблась. — Ошиблась в чём? —В том, что вы… не тот, за кого пытаетесь выдаваться в аудитории. Что этот, — я обвела рукой зал, — ближе к истине. Он замер. Потом медленно улыбнулся. На этот раз улыбка была настоящей не торжествующей, а… признательной. — А вы для кого стараетесь? — он перевёл разговор на меня, как всегда. — Для рыжего друга, который смеётся с вами у фонтана? Для системы, которую вы якобы презираете? Или… для меня? Флирт стал открытым. Тонким, но недвусмысленным. Он пересёк черту, и сделал это так легко, словно этой черты никогда и не было. — Может, для себя? — предположила я, играя краем салфетки. —Ложь, — он отрезал мягко, но безапелляционно. — Вы уже знаете себя. Вы пришли сюда, чтобы узнать меня. И чтобы я узнал вас. Настоящую. Он протянул руку через стол. Не чтобы взять мою. Чтобы поправить нож, лежавший рядом с моей тарелкой. Его мизинец коснулся моей руки. Намеренно? Случайно? Неважно. Искра пробежала по коже. — И что вы уже узнали? — спросила я, не отводя руку. —Что вы прекрасны при свечах. Что ваш ум самый афродизиак, который я когда-либо встречал. И что, — он понизил голос до бархатного шёпота, который заставил меня замереть, — я хочу услышать, как вы снова произнесёте моё имя. Не «профессор». Малек. Воздух перестал поступать в лёгкие. Он флиртовал не как мужчина, который хочет произвести впечатление. Он флиртовал как мужчина, который уже всё решил. Которого интересует только конечная цель. — Это входит в меню? — мне удалось выдохнуть, пытаясь сохранить лёгкость. —Это единственное блюдо, ради которого я сюда пришёл, — ответил он без тени улыбки. Полная серьёзность в его глазах была опаснее любого комплимента. Официант принёс основное блюдо, но оно стало лишь фоном. Разговор больше не был о еде. Он парил вокруг нас острый, откровенный, заряженный. Он рассказывал о путешествиях, о книгах, которые не имели отношения к психологии, о музыке. И каждый его рассказ, каждое замечание это был намёк. «Я видел мир. Я могу дать тебе больше, чем этот университет». «Я понимаю то, что ты ценишь». «Я — вызов, которого ты искала». И я отвечала. Парировала. Сомневалась. Но уже не как студентка. Как равная. Как женщина, которая понимает правила этой новой, опасной игры. Когда подали десерт тёмный шоколад, тающий с перцем чили, он отодвинул свою тарелку. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя, но не охлаждая того огня, что он разжёг во мне за ужином. Я накинула пальто, но оно казалось тонкой бумагой против его взгляда. Он отклонил предложение швейцара подать машину. — Пройдёмся, — сказал он просто, и в его голосе не было просьбы. Было решение. Я кивнула. Расставаться сейчас после его слов, после этой ауры абсолютного внимания было бы физически больно. Мы пошли по тихой, освещённой старинными фонарями улице. Не в сторону общежития, конечно. В сторону парковки у частного гаража, где стояла его машина. Наши шаги отдавались эхом в тишине. Он не брал меня под руку, но шёл так близко, что рукава наших пальто соприкасались. Каждое касание было как удар током низкого напряжения, накапливающего заряд для чего-то большего. — Жаль, что осень, — сказал он, его голос, казалось, растворялся в облаках пара на морозе. — Летом здесь цветёт сирень. Пахнет так, что голова кружится. — Вы часто здесь гуляете? — спросила я, хотя мне было плевать на сирень. Мне был важен звук его голоса, его внимание, прикованное ко мне. —Нет. Только когда нужно подумать. Или… когда не хочется думать ни о чём, кроме одного. Он посмотрел на меня, и в его глазах в свете фонаря было то же выражение, что и в ресторане спокойное, неумолимое желание. Мы дошли до машины быстро, слишком быстро. Он разблокировал её, но не открывал дверь. Остановился перед капотом, повернулся ко мне. Нас разделяло полметра, но казалось сантиметр. — Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — сказал он, и это была не красивая фраза. Это была констатация факта, полная такого мужского, такого первобытного разочарования, что у меня внутри всё сжалось в сладком спазме. — Он и не заканчивается, — прошептала я, хотя разум кричал, что так и должно быть. Что нужно повернуться и уйти. Он сделал шаг вперёд, и расстояние исчезло. — Нет, — согласился он, и его руки поднялись, чтобы снять с моих плеч пальто. Оно соскользнуло на землю. Мне стало холодно, но только на коже. Внутри пылало. — Он только начинается. Его губы нашли мои без предупреждения. Это не был поцелуй. Это было падение. Столкновение. Ураган, сметающий все остатки осторожности, приличий, страха. Я ответила с той же яростью, вцепившись пальцами в его волосы, в дорогую ткань его пальто, притягивая его ближе, ещё ближе. Наши языки сплелись в жарком, отчаянном танце, наши зубы стукались, дыхание срывалось в лёгких. Он стонал прямо мне в рот, низкий, хриплый звук чистого вожделения, и этот звук заставил моё тело выгнуться навстречу. Его губы оторвались от моих, но в воздухе остался жар электрический, тревожный. Он смотрел на меня в свете фонаря таким взглядом, что стало нечем дышать. Не было нежности, не было вопроса. Была лишь плотоядная, почти хищная концентрация. В тот момент, когда я подумала, что он что-то скажет, его рука коснулась моей шеи не лаская, а фиксируя. Ладонь, теплая и твердая, легла на кожу у основания черепа, а пальцы сомкнулись сзади. Он не давил. Он владел. И этим движением, одновременно нежным и непререкаемым, он подтолкнул меня назад, к холодному, гладкому капоту машины. Спина коснулась металла сквозь тонкий шелк платья, и я вздрогнула. Контраст жар его тела, жар его поцелуя и леденящая поверхность подо мной ударил по нервам, как наркотик. Прежде чем я успела осознать, что происходит, его руки скользнули под мои колени. Он подхватил меня, легко, без усилий, и посадил на капот так, что я оказалась как на троне из стекла и стали. И снова его губы нашли мои. Этот поцелуй был другим не началом, а продолжением. Не исследованием, а утверждением. Его язык требовал ответа, и я отдавалась, кусая его губу в ответ, чувствуя на языке вкус дорогого вина и его собственной, дикой сущности. И пока наши рты были заняты друг другом, его сильные бедра мягко, но настойчиво раздвинули мои колени в стороны. Он встал между ними, втиснувшись в это интимное пространство, и весь мир сузился до этой точки соприкосновения. Его руки скользнули с моих колен на бедра, и пальцы впились в плоть сквозь ткань платья, притягивая меня к нему, к твердому, недвусмысленному давлению в районе его пояса. Я издала сдавленный звук, который был наполовину стоном, наполовину смешком от головокружительной наглости происходящего. Мы были на улице. В городе. И это казалось самой запретной, самой необходимой вещью на свете. Одна его рука отпустила мое бедро и запуталась в моих волосах. Он потянул не больно, но достаточно сильно, чтобы заставить голову запрокинуться назад. Шея оказалась открытой, беззащитной. Он не стал медлить. Его губы, зубы, язык обрушились на чувствительную кожу. Острые, легкие укусы у мочки уха заставляли меня вздрагивать. Язык скользил по линии челюсти, оставляя влажный, горячий след. Потом его рот нашел место, где пульсировала кровь, и он втянул кожу, засосал, оставляя метку, которую я буду скрывать завтра. От каждого прикосновения по телу пробегали разряды, сфокусированные где-то глубоко внизу живота, становясь все нестерпимее. Мои стоны рвались наружу, и я сжимала зубы, пытаясь заглушить их, превращая в прерывистые, хриплые выдохи ему в ухо. Его вторая рука, до сих пор сжимавшая мое бедро, начала движение вверх. Пальцы скользили по внутренней стороне бедра, и каждый миллиметр этого пути был пыткой и наслаждением. Я замерла, когда его кончики пальцев наткнулись на край шелковых трусиков, насквозь промокших от моего собственного возбуждения. Он не стал снимать их. Он просто отодвинул ткань в сторону одним движением. И затем его пальцы, теплые и уверенные, коснулись меня там. Не входя, а просто проведя по самым чувствительным, самым готовым складкам. Искра побежала по позвоночнику, вырывая у меня тихий, сдавленный крик. Он усмехнулся низко, бархатно, прямо мне в шею и повторил движение, уже с большим давлением. Его рука с моих волос опустилась, чтобы схватить подол платья. Он задрал его, собрав у меня на поясе, обнажив бедра и скомканные на боку трусики. Воздух обжег кожу, но это было ничто по сравнению с жаром его взгляда. Он не сводил с меня глаз, пока другой рукой стягивал с меня последний кусочек ткани, скидывая его куда-то в темноту. Теперь между нами не было никаких барьеров. Он снова притянул меня к самому краю капота, и его твердое возбуждение уперлось в самое мое нутро, все еще скрытое лишь тонкой тканью его брюк. Я закатила глаза, не в силах сдержать дрожь. И тогда он опустился. Опустился на колени прямо на холодный асфальт передо мной. Сердце остановилось. Я смотрела на его темный силуэт между моих раздвинутых бедер, и мир перевернулся. Он посмотрел наверх, и в его взгляде в свете фонаря читалось не поклонение, а намерение. Властное, темное, обещающее. И затем он наклонился. Первое прикосновение его языка было широким, влажным, сметающим все сразу. Не пробным, а полным, откровенным обладанием. Из нас обоих вырсялся одновременный, приглушенный стон его от вкуса, мой от шока наслаждения. Мое тело дернулось, но его руки, лежавшие на моих бедрах, прижали меня к капоту. Потом его ласка стала тоньше, но не менее интенсивной. Он не просто лизал. Он изучал. Его язык скользил, кружился, находил каждую складку, каждую точку, заставляя мое дыхание сбиваться в сплошной, прерывистый хрип. Потом кончик его языка нашел вход и проник внутрь неглубоко, но с такой уверенностью, что у меня потемнело в глазах. Я вцепилась пальцами в холодный металл капота, стараясь найти опору в этом шторме. Его рот не отрывался от меня, а одна из его рук освободила мое бедро. Я почувствовала, как теплый, влажный палец в его собственной влаги и моей, заменил его язык там, снаружи, на самой чувствительной выпуклости, совершая мелкие, точные круги, пока его язык углублялся и выходил, имитируя что-то бесконечно более интимное. Этот палец скользнул ниже, к тому месту, куда только что был направлен его язык, и мягко, но настойчиво вошел внутрь. Я ахнула, выгнув спину. Он принял это как знак и добавил второй палец, растягивая, наполняя. Его движения пальцами стали ритмичными, глубокими, в унисон с работой его языка и губ снаружи. Это была симфония, оркестрованная им с безупречным, сводящим с ума мастерством. Я запустила пальцы в его густые волосы, уже не пытаясь направлять, а просто держась за них, как за якорь, чтобы не смыло этой нарастающей волной. Стоны рвались из меня, и я кусала свою же собственную руку, чтобы не кричать. Шептала его имя, проклятия, мольбы все вперемешку. Ощущение нарастало, сжимаясь в тугой, раскаленный шар где-то в глубине. Он чувствовал это, его движения стали быстрее, требовательнее, его пальцы находили внутри меня именно ту точку, от которой мир рассыпался на искры. — Малек… я… сейчас… Он ответил глухим, одобряющим рычанием, и его язык совершил одно последнее, безжалостно точное движение. И я разлетелась на куски. Оргазм накрыл не волной, а взрывом беззвучным, сокрушительным, вырывающим из реальности. Тело выгнулось, затрепетало в его руках, а потом обмякло, беспомощное и полностью опустошенное. Я лежала на капоте, глотая ледяной воздух, не в силах пошевелить ни единым мускулом, пока он медленно, почти нежно, убирал пальцы и поднимался с колен. Его лицо было влажным, губы блестящими в тусклом свете. Он смотрел на меня сверху вниз, вытирая рот тыльной стороной ладони, и в его взгляде была та самая первобытная, собственническая удовлетворенность, которая должна была пугать. Но в тот момент она лишь заставляла что-то теплое и липкое растекаться по моей опустошенной груди. Он наклонился, чтобы поднять мое пальто с земли, отряхнул его и накинул на мои плечи, как одеяло. Потом его руки обхватили мое лицо, и он поцеловал меня глубоко, влажно, заставляя меня почувствовать на своих губах мой же собственный, соленый, интимный вкус. Это было самое возбуждающее, что происходило со мной за всю жизнь. МАЛЕК Когда я накинул ей пальто на плечи и притянул для поцелуя, мир сузился до её вкуса смеси дорогого вина, её собственной соли и чего-то неуловимого, что было только её. Этот вкус сводил с ума. А потом её руки, до этого вцепившиеся в мои плечи, начали двигаться. Они скользнули по моей спине, к пояснице, и впились пальцами в ткань моего пиджака, когда я глубже вошёл в её рот. Потом одна из них спустилась ниже, ладонь легла на мой зад, сжимая его, притягивая меня ещё ближе. Каждое прикосновение было огнём. Адреналин и ярость желания заставили кровь ударить в виски с такой силой, что в ушах зазвенело. Я думал только об одном: развернуть её, прижать спиной к капоту, задрать это чёртово безупречное платье и войти в неё прямо здесь, сейчас, под этим бледным уличным фонарём. Пусть весь мир видит, кому она принадлежит. Пусть чувствует. Но это было бы слишком. Слишком грубо. Слишком опасно для неё. Я стиснул зубы, пытаясь взять себя в руки, собрать остатки контроля в кулак. А её рука продолжала своё путешествие. Она скользнула вперёд, к моему животу, и я замер, зная, куда она двинется. Через секунду её ладонь легла на мой член, который и так едва сдерживался в тесных брюках. Она не сжимала, лишь обхватила его через ткань, провела сверху вниз одним медленным, исследующим движением. Контроль треснул. Во мне что-то сорвалось с цепи. Звериный, тёмный рёв готов был вырваться из горла. Я мягко, но твёрдо схватил её за запястье и отодвинул её руку от себя. Она оторвалась от поцелуя, её глаза, огромные и тёмные в полумраке, смотрели на меня с немым вопросом. В них не было страха. Было недоумение. И вызов. — Если ты продолжишь, — мой голос прозвучал хрипло, как будто мне в горло насыпали песка, — я трахну тебя прямо здесь. А это, — я кивнул на пустую, но всё же улицу, — не лучшее для этого место. Я ожидал, что она отступит. Испугается. Сделает шаг назад к машине. Вместо этого её взгляд стал пристальным, изучающим. Она опустила глаза на мою ширинку, и я увидел, как в её глазах созревает решение. Безумное, опасное, непоправимое. Её пальцы потянулись к пряжке моего ремня. Я схватил её за руку снова, сильнее. —Одри, — предупредил я. Еёимя на моих устах сводило с ума, но сейчас оно звучало как последний шанс. — Я тебя предупреждаю. Она выдернула руку из моей хватки. Не грубо. С твёрдой уверенностью. И подняла подол своего платья, обнажая бледные, идеальные бёдра. Потом опустилась передо мной на колени. На холодный асфальт. Мир перевернулся. Кровь застучала в висках так громко, что заглушила всё. Я смотрел, как она ловкими, дрожащими от возбуждения пальцами расстёгивает мой ремень, затем ширинку. Я думал: «Чёрт. Нет. Остановись. Ты не знаешь, на что себя обрекаешь». Но я был парализован. Очарован. Уничтожен этой картиной. Она стянула с меня брюки и боксёры одним движением, и мой большой член, твёрдый как сталь и болезненно пульсирующий, вырвался на свободу. Она взглянула на него, и в её глазах промелькнул тот самый, чистый, животный страх. Потом она подняла на меня глаза, и в них был вопрос. И доверие. Глупое, безрассудное доверие. — Я же тебя предупреждал, — прошептал я, и в моём голосе не было злости. Была хриплая констатация факта. Я увидел, как сомнение бороздит её лоб. Она колеблется. И в этот момент я понял, что уже не дам ей отступить. Поезд ушёл. Мосты сожжены. Если она попытается встать сейчас, я прижму её к машине и возьму силой. Мой разум уже утонул в этом тёмном, облаке собственничества. Но она не отступила. Она сглотнула, и её взгляд снова стал решительным. — Я сама этого хочу, — сказала она тихо, но чётко. И опустила голову. Первое прикосновение её языка к головке моего члена заставило меня застонать так громко, что эхо отозвалось в тишине улице. Она провела языком по самой чувствительной части, нерешительно, почти невинно. — Моя девочка, — вырвалось у меня хриплым шёпотом. Не знаю, поняла ли она. Потом её губы, мягкие и горячие, обхватили головку. Она посасывала, а её язык играл с уздечкой, и я закинул голову назад, уставившись в тёмное небо, пытаясь не кончить тут же, как неопытный пацан. Мой разум лихорадочно работал: если у неё такой потрясающий, обучаемый, жадный рот, то что будет, когда она примет меня полностью? Когда я буду входить в неё, чувствуя каждое её напряжение, каждое сопротивление и последующую капитуляцию? Я опустил взгляд. И задохнулся. Она была невероятно красива. На коленях передо мной, в этом чёртовом платье, с растрёпанными волосами и абсолютной, гипнотической концентрацией на том, что делает. Я мечтал об этом. Фантазировал. Но реальность превзошла любые фантазии. Она уже взяла в рот половину моего члена, и её щёки втянулись. Но этого было мало. Капля пота скатилась по моему виску. Я не мог больше ждать. Я запустил руку в её волосы, не сжимая, но и не позволяя ей отстраниться, и начал двигать бёдрами, входя в её влажный, тёплый рот глубже. Она подавилась, и её тело напряглось. Из её глаз брызнули слёзы, они смешивались с слюной у её губ, блестя в тусклом свете. Картина была настолько развратной, настолько сводящей с ума, что я хотел запечатлеть её в памяти навсегда. Каждый её взгляд, каждый звук, каждую дрожь. Я вытащил себя из её рта на секунду, чтобы дать ей вздохнуть. Она подняла на меня заплаканные, покорные глаза, полные доверия и чего-то ещё, какого-то тёмного, совместного падения. От одного этого взгляда я был готов кончить. — Одри… — начал я, но не нашёл слов. И снова вошёл в её рот, уже не сдерживаясь. Мои движения стали ритмичными, глубокими. Я чувствовал, как её ногти впиваются в мои бёдра, но это только подстёгивало. Звуки, которые она издавала приглушённые, хриплые, полные принятия сводили меня с ума. Чёрт. Чёрт возьми, что она со мной делает? Волна накатила внезапно и неумолимо. Я не мог, не хотел её останавливать. — Глотай, — прохрипел я последнее предупреждение, прежде чем отпустил тормоза. Оргазм вырвался из меня мощными толчками. Я чувствовал, как её горло сжимается, как она глотает, принимая всё, что я ей даю, без возражений, без колебаний. В этот момент, в этой тёмной, аллее, я понял: я готов бросить к её ногам весь мир. Карьеру, репутацию, принципы. Всё. И я это сделаю. Когда последняя судорога отпустила меня, я вытащил свой член из её рта. Она опустила голову, тяжело дыша. Я не дал ей опомниться. Подхватил под руки, поднял на ноги и прижал к машине, вцепившись в её губы в поцелуе, который был одновременно благодарностью, меткой, обещанием и проклятием. Мы были оба запыхавшиеся, разбитые, пахнущие друг другом и грехом. Я прижал лоб к её лбу, глотая воздух. — Теперь, — прошептал я, и в моём голосе уже не было места для игр, — мы едем ко мне. И это, — я кивнул на пространство между нами, — было только прелюдией. Я хочу всего, Одри. И я не буду больше ждать. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, её глаза блестели в темноте. Я помог ей сесть в машину, сам прошёл к водительскому месту и завёл мотор. Глядя на дорогу, я чувствовал вкус её на своих губах и знал одно: точка невозврата осталась далеко позади. Теперь впереди была только свободное падение. И я сжимал руль, чтобы не дрожали руки от предвкушения.