Синдром Одри

МАЛЕК Дорога до моего пентхауса пролетела в гулкой, наэлектризованной тишине. Я вёл машину одной рукой, другой сжимая её бедро поверх шёлка платья, как будто боялся, что она испарится. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, но её рука лежала поверх моей, и её пальцы время от времени сжимались, выдавая внутреннюю бурю. Вкус её, смешанный со вкусом моей собственной разрядки, всё ещё был у меня во рту, напоминая о том, что произошло. Это было не снятие напряжения. Это было подливание масла в огонь. Лифт поднимался на самый верхний этаж, и я прижал её к зеркальной стене, целуя так, будто хотел через поцелуй вдохнуть её в себя. Она отвечала с той же отчаянной яростью, её руки рвали на мне пиджак, срывали галстук. Дверь открылась прямо в огромную гостиную, почти пустое пространство с панорамными окнами во всю стену. Ночь и огни города лежали у наших ног, безмолвные свидетели. Я не включил свет. Светили только городские огни и луна, ложившаяся серебристыми дорожками на полированный пол. Я остановился, держа её за руки, и просто смотрел на неё. Растрёпанная, с размытой тушью, в дорогом, помятом платье, которое я для неё выбрал. Она была самой прекрасной, самой запретной, самой желанной женщиной в моей жизни. — Никаких правил, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим. — Только ты и я. И то, что мы хотим друг от друга. Она кивнула, не отрывая от меня взгляда. В её глазах не было страха. Было принятие. И вызов. Я подошёл к ней, медленно обводя руками её талию, и повернул её спиной к себе, к окну. Город пылал за стеклом. Я собрал её волосы в одну руку и мягко оттянул, открывая шею. Другой рукой нашёл молнию на её платье и медленно, сантиметр за сантиметром, расстегнул её. Шёлк с шелестом сполз с её плеч, упал к её ногам, оставив её стоять передо мной только в туфлях на высоких каблуках. В отражении в окне я видел её стройную, бледную, совершенную. И своё собственное лицо искажённое желанием. Я опустился на колени позади неё. Мои руки скользнули по её бокам, от рёбер к бёдрам, чувствуя дрожь под кожей. Я прильнул губами к её позвоночнику, целуя каждую косточку, спускаясь всё ниже, к той самой ложбинке у основания спины. Она подавила стон, опершись ладонями о холодное стекло. От её дыхания на нём появился туманный круг. Я развернул её к себе, поднял на руки она лёгкая, как пушинка, и вскрикнула от неожиданности и отнёс на огромный низкий диван, стоявший посреди комнаты. Уложил на спину. Лунный свет рисовал на её коже таинственные узоры. Я стоял на коленях между её ног, скидывая с себя наконец рубашку, и просто смотрел. Запоминал. Это был священный момент перед осквернением. Перед тем как сделать её своей по-настоящему. — Ты вся дрожишь, — прошептал я, проводя ладонью от её колена вверх по внутренней стороне бедра. —От холода, — солгала она, но её тело выгнулось навстречу моей руке. —Ври лучше. Я наклонился и взял её в рот снова, но теперь без спешки, с намерением довести до края, но не давать падать. Мои руки придерживали её бёдра, когда она начинала вырываться, мои губы и язык знали свою работу. Я пил её, как нектар, наслаждаясь каждым её сдавленным криком, каждым судорожным движением, её потрясающим запахом. Когда её ноги обвились вокруг моей шеи, а пальцы вцепились в мои волосы, я отстранился. Она посмотрела на меня с немым укором, с мольбой. — Не сейчас, — сказал я, поднимаясь и сбрасывая остатки одежды. — Сейчас я хочу чувствовать всё. Я взял её за руки, поднял, прижал к себе всё ещё влажным от неё ртом. Наш поцелуй был горьким, солёным, бесконечным. Потом я опустил её обратно на диван и накрыл её своим телом. Кожа к коже. Жар к жару. Её ноги обвились вокруг моих бёдер, пятки упёрлись мне в спину, притягивая. Я вошёл в неё одним медленным, неумолимым движением. Мир остановился. Она ахнула, её глаза расширились, наполнились не болью, а шоком от полноты. От того, что пространство, которое всегда было только её, теперь навсегда занято мной. Я замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как каждое её внутреннее сопротивление тает, сменяясь влажной, тугой, невероятной теплотой. Я опустил голову ей на плечо, и мы лежали так, слившись в одно существо, слушая, как бьётся одно на двоих сердце. Потом я начал двигаться. Сначала медленно, почти нежно, выискивая ритм, угол, который заставит её застонать по-новому. Она ответила движением бёдер, неумелым, но отчаянно честным. Её руки скользили по моей спине, оставляя следы, её ноги крепче сжимали меня. Постепенно нежность сменилась яростью. Яростью недель ожидания, часов томления, минут невыносимого желания в машине. Мои толчки стали глубже, жёстче, властнее. Я поднял её ноги выше, на свои плечи, открывая её ещё больше, входя так глубоко, что ей оставалось только кричать. И она кричала. Имя. Проклятия. Мольбы. Всё перемешалось. Я перевернул её, заставив встать на колени передо мной. Её спина выгнулась, а я вошёл в неё сзади, одной рукой придерживая за шею, другой сжимая её грудь. Вид её покорной спины, её волос, рассыпанных по моей руке, её стоны, приглушённые подушкой всё это доводило меня до исступления. Говорил, как она прекрасна. Что она теперь моя. Как я никогда её не отпущу. Мы падали с края дивана на ковёр, я сажал её на себя сверху, и она, с закрытыми глазами, училась двигаться, находить свой ритм, а я только держал её за бёдра и смотрел, как она теряет голову, как её тело танцует для меня и из-за меня. Потом снова оказывался сверху, прижимая её к полу, к стене, к стеклу окна, за которым спал целый город. Не было начала и конца, было только непрерывное, цикличное движение от нежности к животной ярости и обратно. Мы исследовали друг друга как территории, открывая новые места, которые заставляли стонать, новые слова, которые зажигали. Мы были алхимиками, смешивающими пот, слюну, сперму и её соки в один первобытный эликсир, от которого пьянеешь навсегда. Когда она кончила в очередной раз, на этот раз молча, всем телом затрепетав подо мной. Я вытащил себя из неё в последний момент, кончив ей на спину, на эту бледную, покрытую мурашками и нашими отметинами кожу. Горячие капли легли, как клятва. Мы рухнули на пол, на груду одежды, не в силах пошевелиться. Дышали в унисон, прижимаясь друг к другу в поисках тепла. Никто не говорил. Не нужно было. Я смотрел на огни города и чувствовал её голову у себя на груди. Её дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубоким и размеренным. Я провёл рукой по её волосам, и что-то внутри, что было сжато в тугой, чёрный узел с того самого дня в аудитории, наконец-то распустилось. Это не было покоем. Это была передышка. Затишье в центре урагана, который мы сами и создали. И я знал, что когда она проснётся, ураган начнётся снова. Потому что это было только начало. Первая глава нашей общей, тёмной, прекрасной болезни. А впереди целая книга. ОДРИ Сознание возвращалось обрывками. Вес его тела, придавившего меня к полу. Запах его кожи, пота, секса, дорогого паркета и чего-то ещё, неуловимого, что теперь навсегда будет ассоциироваться с ним. Звон в ушах и глубокая, приятная пустота в мышцах. Я открыла глаза. Мы лежали на полу перед гигантским окном, я на боку прижатая спиной к его груди. Его рука тяжело лежала у меня на талии, пальцы слегка впились в кожу, как будто даже во сне он боялся, что я исчезну. Его дыхание было ровным и горячим у меня в волосах. Я попыталась пошевелиться. Всё тело отозвалось глухой, сладкой болью. Напоминанием. Я замерла, прислушиваясь к ощущениям. Не было стыда. Не было ужаса. Была… опустошённая ясность. Как после шторма, который смыл всё лишнее, все маски, все игры, оставив только голый, мокрый ландшафт истины. Истина была проста: он взял то, что хотел. И я отдала. Не потому, что он заставил. Потому что я захотела той ярости, той потери контроля, той абсолютной, безоговорочной капитуляции перед силой, которая была сильнее моей. Он пошевелился во сне, и его рука потянулась выше, ладонь легла мне на грудь, прямо над сердцем. Оно забилось чаще под его прикосновением даже сквозь сон. Предатель. Что мы наделали? Пронеслось в голове, но без паники. С холодным, ясным любопытством учёного, вскрывающего собственный труп. Я не чувствовала стыда. Я чувствовала опустошение. Как будто он вычерпал из меня всё, весь сарказм, всю защиту, всю иллюзию контроля и вылил на этот пол, оставив пустую, звонкую оболочку. И в этой пустоте было… спокойствие. Странное, немыслимое спокойствие. Я попыталась пошевелиться, чтобы увидеть его лицо. Слабое движение, и его рука мгновенно сжала меня сильнее, пальцы впились в ребра. Не больно. По-собственнически. Даже во сне. — Не уходи, — прорычал он хриплым, сонным голосом прямо мне в ухо. Не просьба. Констатация. Я замерла. Он не спал. Или проснулся от моего движения. Его губы коснулись моего плеча, не поцелуй прикосновение, проверка. Потом он вдохнул глубоко, втягивая воздух у моей шеи. — Ты пахнешь мной, — прошептал он, и в его голосе была тёмная, глубокая удовлетворённость. — И собой. Вместе. Это… правильно. Его слова, простые заставили что-то ёкнуть внутри. Он говорил не о сексе. Он говорил о смешении. О том, что границы стёрлись. Я стала частью его атмосферы, как он частью моей. Он перевернул меня к себе. В предрассветном полумраке его лицо было рельефным, как у горного духа острые скулы, тени под глазами, губы, чуть опухшие от моих укусов. Он смотрел на меня так, словно пытался разгадать самую сложную загадку своей жизни. Его рука поднялась, и большой палец грубо провёл по моей нижней чувствительной губе. — Я не насытился тобой, — сказал он тихо, и в его голосе не было похоти. Была какая-то почти отчаянная констатация факта. — Я думал… что после этого станет легче. Что навязчивая идея отпустит. А стало только хуже. Теперь я знаю, какая ты внутри. Как ты дышишь, когда теряешь контроль. Какие звуки издаёшь. И мне этого… чертовски мало. Он говорил, а его глаза пили меня. Буквально. Он смотрел так жадно, будто пытался впитать образ через зрение, запечатать в памяти каждую ресницу, каждую веснушку. Его собственное признание, казалось, пугало даже его. Он нахмурился, как будто боролся с мыслью. — Что будет утром? — выдохнула я, задав единственный важный вопрос. — Утром, — он провёл рукой по моему боку, оставляя за собой мурашки, — я проснусь и первая мысль будет о тебе. О том, что ты здесь. А потом о том, что тебе нужно уйти. И мне не понравится эта мысль. Он наклонился и прижался лбом к моему, закрыв глаза. Этот жест внезапной уязвимости ударил сильнее любого поцелуя. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — прошептал он, и это было похоже на признание в слабости. — Хочу привязать тебя к себе навсегда. До рассвета ещё час, — сказал он, и его голос приобрёл новую, бархатную опасность. — И я не собираюсь тратить его на разговоры о будущем. Он не стал ждать ответа. Его губы нашли мои, и этот поцелуй был другим. Не яростным завоеванием, а… исследованием. Медленным, глубоким, бесконечно терпеливым. Он как будто заново узнавал вкус, который только что бурно присвоил. Его руки скользили по моему телу не как захватчики, а как картографы, составляющие карту реакции. Каждое прикосновение было вопросом: «А здесь? А так?» И моё тело отвечало ему без моего разрешения вздохами, подрагиваниями, тихими стонами, которые я не могла сдержать. Он услышал. И использовал. Его рот сполз с моих губ на шею, и он вдыхал меня. Длинный, глубокий вдох у самого основания шеи, где бился пульс. Потом выдох горячий и влажный. И снова вдох, как наркоман, принимающий дозу. — Мне мало, — прошептал он прямо в кожу, и его голос дрогнул от какого-то неподдельного, почти болезненного голода. — Мало кожи. Мало звуков. Мало… тебя. Ты проникла куда-то слишком глубоко, Одри. И я не знаю, как тебя оттуда вытащить. И не хочу. Он перевернул меня на живот, и его поцелуи посыпались на мои плечи, вдоль позвоночника. Каждый прикосновение губ был как горячая печать. Его руки раздвинули мои бёдра, и он вошёл в меня сзади, но на этот раз медленно, так медленно, что это было хуже любой силы. Каждый сантиметр погружения был отдельной пыткой и наградой. Я вдавила лицо в подушку, чтобы заглушить стон, но он вырвался длинный, сдавленный, полный такой тоски, что мне самой стало страшно. — Да, — прошептал он у меня над ухом, начиная двигаться с тем же невыносимым, растягивающим время темпом. — Вот так. Всё, что внутри. Отдай мне. Я приму. Всё. И я отдавала. Не потому, что он требовал. Потому что в этой медлительности, в этой почти нежности, было что-то разбивающее настолько, что сопротивляться уже не оставалось сил. Я плакала. Беззвучно, щёки прилипли к ткани дивана, а тело двигалось в унисон с его толчками, искажая рыдания в судорожные всхлипы наслаждения. Он чувствовал это. Чувствовал и… лелеял. Одной рукой он собрал мои волосы и оттянул голову назад, чтобы смотреть мне в лицо. Другую положил мне на горло, не сжимая, просто чувствуя вибрацию моих стонов. — Какая же ты… невероятная, — выдохнул он, и его собственное дыхание сбилось. Его движения участились, стали глубже, отчаяннее. Он уже не исследовал. Он тонул. И тянул меня за собой. — Я… не отпущу. Слышишь? Не смогу. Даже если ты захочешь. Даже если… это сожжёт нас обоих. Это было и обещание, и проклятие. И в тот момент, когда волна накрыла меня, вырывая из груди не крик, а долгий, дрожащий выдох его имени — Малек… — я поняла, что он прав. Пожар уже начался. И мы оба были его топливом. Он кончил со сдавленным рыком, вжимая меня в диван, его тело на мгновение обмякло всем весом на мне, потом он перекатился на бок, притянув к себе. Мы лежали, и наступила тишина. Но теперь она была другой. Не пустой, а густой, как смола. Наполненной невысказанным, осознанием бездны, в которую мы шагнули, и странной, болезненной близостью двух людей, которые только что увидели друг в друге самое страшное и самое настоящее. Рассвет за окном из серого стал сизым, потом розовым. Он не спал. Я чувствовала, как бьётся его сердце у моей спины. Ровно, сильно. Как молот. — Рассвет, — сказал он наконец, голос абсолютно пустой. — Да. Он поднялся на локоть, снова смотря на меня. Его глаза были усталыми, но ясными. — Ты уйдёшь сейчас? — Я… не знаю. Он кивнул, как будто ожидал этого. Потом наклонился и поцеловал меня в лоб. Жест был настолько неожиданно нежным, что у меня перехватило дыхание. — Тогда вставай, — сказал он, поднимаясь и протягивая руку. — Я сделаю кофе. А ты… побудь ещё немного. Хоть до тех пор, пока солнце не осветит весь этот бардак. Я взяла его руку. Твёрдую, надёжную. Руку человека, который только что признался, что болен мной. И руку человека, который, возможно, был единственным, кто понимал масштаб катастрофы. Мы стояли у окна, глядя, как город просыпается к обычной, не знающей о нас жизни. Мы были двумя призраками в стекле, отмеченными друг другом, и будущее висело перед нами огромным, пугающим вопросительным знаком. Но его рука на моём плече была тяжёлой и реальной. И в этой тяжести была какая-то извращённая надежда. Если падать, то не в одиночку.