Синдром Одри

МАЛЕК Бессонница стала моей новой нормой. Она висела в квартире, как густой, едкий дым, пропитывая всё простыни, книги, воздух. Я ложился и смотрел в темноту, а под веками тут же всплывали кадры. Не целые воспоминания, обрывочные, яркие, как вспышки. Её спина, выгнутая над капотом машины в свете фонаря. Звук, который она издала, когда мой язык коснулся её впервые сдавленный, хриплый, чистейший. Её глаза, огромные и тёмные, смотрящие на меня снизу вверх, когда она снимала с себя последнюю часть одежды в моём кабинете. И вчерашнее. Боже, вчерашнее. Как она стояла голая, вся дрожа, пока я водил вибратором по её коже, и при этом выдавливала из себя чёткие ответы. Контраст между её уязвимым телом и несгибаемым умом сводил с ума. Это была самая эротичная, самая извращённая вещь, которую я когда-либо делал. И я уже жаждал повторить. Придумать новые «экзаменационные вопросы». Новые «наказания». Она была вихрем. А я человеком, который всю жизнь выстраивал вокруг себя стерильную, упорядоченную лабораторию. А теперь в этой лаборатории бушевал ураган по имени Одри. Он снёс полки с классификациями, перемешал все диагнозы, и вместо аккуратных ярлыков на всём теперь было одно слово: «Её». Перед сном, в три часа ночи, я взял телефон. Набрал сообщение. «С завтрашнего дня присутствуешь на всех моих лекциях. Каждый пропуск будет серьёзно наказан.» Я отправил. Не ждал ответа. Просто выбросил это в пространство, как новый закон нашего частного мира. Двойственное чувство грызло изнутри. Часть меня дико хотела, чтобы она ослушалась. Чтобы у меня был повод. Чтобы я мог снова загнать её в угол, снова лишить её контроля, снова наблюдать, как её высокомерие тает в луже её же собственного возбуждения. Но другая часть более тёмная, более глубокая просто хотела видеть её. Каждый день. В моей аудитории. На своём месте. Как доказательство того, что она существует не только в моих навязчивых фантазиях. Утром я пил кофе, глядя в окно на серое небо, и чувствовал ту же пустоту под рёбрами, что и последние недели. Голод, который не утолялся едой. Абстиненция. Клинический термин, который как нельзя лучше описывал моё состояние. Я подъехал к университету, к своей привычной, дальней парковке за старым корпусом биологии. Заглушил двигатель, потянулся за портфелем на пассажирском сиденье. И в этот момент пассажирская дверь распахнулась, и в машину влетела она. Лара. Запах её духов слишком сладких, нарочитых тут же заполнил салон, перебив тонкий, едва уловимый шлейф, который, мне казалось, всё ещё остался от Одри. Раздражение, острое и мгновенное, кольнуло меня под ложечкой. — Я тебе не разрешал садиться ко мне в машину, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, безразлично. Она рассмеялась, запрокинув голову. Звук был звонким, пустым. Совсем не таким, как у неё. — Разве мне нужно разрешение? Мы же не чужие, Малек. «Мы» и «не чужие». Эти слова резанули, как наждак по коже. Между нами ничего не было. Никогда и не было. Было удобное соглашение о взаимном использовании. Которое я теперь разорвал. Точнее, оно разорвалось само в тот момент, когда в моей аудитории появилась Тень с пепельными глазами. — Почему ты не звонишь? — Лара надула губы, делая обиженное лицо, которое когда-то могло казаться милым. Теперь оно вызывало только тошноту. — Мы же не виделись целую вечность! Что случилось? — Ничего не случилось, — я уставился в лобовое стекло, не глядя на неё. — Встреч больше не будет. Всё. Она замерла. Потом её брови поползли вверх в искреннем, неподдельном недоумении. — Что? Почему? Ты что, встретил кого-то? Прямота вопроса застала врасплох. Да. Встретил. Встретил ураган, землетрясение и диагноз, который невозможно поставить. Встретил то, перед чем все её ужины, постели и нытьё казались жалким, картонным силуэтом человеческих отношений. — Да, — коротко бросил я. — Ого, — она фыркнула, не веря. — И кто же эта счастливица? Коллега? Одна из этих… умных дамочек с кафедры? «Она умнее всех на твоей кафедре, на моей и, возможно, на всём этом проклятом континенте», — пронеслось у меня в голове. Но вслух я сказал: — Это не твоё дело. Выходи, Лара. У меня лекция. Но она не слушала. Она наклонилась ко мне, её рука легла мне на предплечье. Я почувствовал, как всё внутри сжалось от отвращения. — Неужели мы не можем… как раньше? Просто иногда? Без обязательств? Я же не прошу тебя жениться! Её лицо было так близко. И прежде чем я успел отреагировать, она потянулась и прижалась губами к моим. Это было как удар током. Но не от возбуждения. От острого, почти физического отторжения. Её губы были мягкими, уступчивыми, накрашенными липкой помадой. Они не кусали. Не требовали. Они просто были. Чужие. Совершенно, абсолютно чужие. И запах её духов, и этот поцелуй всё это было из другой жизни. Из жизни до неё. Я резко оттолкнул её, так что она ударилась спиной о дверь. — Вон отсюда, — мой голос прозвучал низко, хрипло, с такой ледяной, не оставляющей сомнений грубостью, что её глаза округлились от страха. Настоящего страха. — Сейчас же. Она выскочила из машины, захлопнув дверь, и почти побежала прочь, не оглядываясь. Я сидел, глядя в пустоту, и чувствовал, как по спине ползут мурашки от омерзения. Я потянулся к бардачку, достал пачку влажных салфеток. Одной, другой, третьей я вытирал губы, стараясь стереть не столько следы помады, сколько само ощущение. Ощущение предательства. Не по отношению к Ларе. По отношению к ней. Даже этот пустой, ничего не значащий поцелуй казался сейчас осквернением того, что было между нами. Той ярости, той животной честности, той психопатической близости, которая не имела ничего общего с этими дешёвыми играми. Я выбросил смятые салфетки и глубоко вдохнул, пытаясь уловить в воздухе хотя бы призрак её запаха горьковатых нарциссов, кожи и чего-то неуловимого, что было просто Одри. Сегодня у меня была лекция. И согласно новому закону, она должна была быть там. Я представлял, как она зайдет. Сядет на своё место. Будет ли она смотреть на меня? Вспоминать ли вчерашний «экзамен»? Или будет делать вид, что ничего не было? Неважно. Важно то, что она будет там. В моём поле зрения. В моей власти. И это знание было единственным, что хоть как-то утоляло этот новый, хронический голод. Голод по вихрю. Время между второй и третьей парой тянулось, как смола. Я проверял почту, не видя букв, смотрел на часы каждые тридцать секунд. Беспокойство, острое и непривычное, скручивало желудок. Она должна была прийти. Я приказал. Она ослушалась вчера, но тогда был «экзамен». А сегодня… сегодня она не смела. Не смела лишать меня этого видеть её. Хотя бы видеть. Студенты начали подтягиваться задолго до звонка. Рыжая подружка, Рут, влетела, как обычно, с шумом и смехом, плюхнулась на своё место. Её рыжий хвост торчал, как сигнальный флаг. А рядом… место было пустым. Звонок прозвенел, резко, окончательно. Я поднял глаза, обводя аудиторию. Её не было. Пустота на том месте, где она должна была сидеть, жгла мне глаза, как язва. Разочарование, а за ним мгновенная, белая ярость. Она ослушалась. Сознательно. Нагло. Мои пальцы сжали ручку так, что пластик затрещал. Мысли понеслись по накатанной колее: наказание. Жёсткое. Немедленное. Я найду её, затащу в кабинет и… И что? И она посмотрит на меня этим взглядом, полным вызова, и моя ярость превратится в нечто другое, ещё более неуправляемое. И тут стук в дверь. Короткий, дерзкий. Все обернулись. Я замер. Дверь открылась, и в проёме стояла она. Одри. Всё внутри перевернулось. Гнев испарился, сменившись чем-то острым, почти болезненным облегчением, смешанным с той же одержимостью, что пожирала меня по ночам. Она была не просто красивой. Она была… яркой. Даже сейчас, когда лицо её было напряжённым. Чёрная водолазка, облегающие джинсы, туфли на каблуке простой, смертоносный набор. Джинсы обтягивали каждую линию её бёдер и ту самую, идеальную округлость, в которую мне дико хотелось вцепиться, почувствовать упругость под пальцами. Я чуть не улыбнулся. Чуть не выдал себя этим идиотским, неприкрытым облегчением. С трудом заставил мышцы лица остаться неподвижными. — Можно войти? — спросила она. Голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. В моей голове завыл какой-то внутренний демон: Конечно, можно, чёрт возьми! Войди, стань моей, будь здесь, не исчезай больше! Но я лишь кивнул в сторону аудитории, сделав лицо строгим. — Вы опоздали, — сказал я сухо. И тогда я увидел. На её лице мелькнуло не смущение, не виноватая улыбка. Мелькнула злость. Быстрая, яростная искра в её серых глазах. Она даже подбородок приподняла. — Тогда могу уйти, — бросила она и посмотрела на меня прямо. Взгляд был не вызовом, как раньше. Он был откровенно злым. Обиженным. Что-то ёкнуло у меня внутри. Она не просто капризничала. Она была по-настоящему зла. На меня. Но почему? Я сглотнул, заставив себя сохранить беспристрастный тон. — Проходите. Садитесь. Она развернулась и пошла к Рут. Я смотрел ей вслед, и всё моё существо кричало, чтобы я догнал её, схватил за руку, прижал к стене и спросил: «Кто? Кто посмел? Кто тебя обидел? Назови имя, и я сотру его в порошок». Эта примитивная ярость была настолько сильна, что я едва удержался на месте. Мои пальцы вцепились в край стола. Она села. Я попытался вернуться к лекции, к конспекту, к голосу, который звучал чужим. Я говорил о когнитивных искажениях, а сам ловил её взгляды. Она не смотрела на доску. Она смотрела в окно, на стену, иногда на меня. И каждый раз, когда её взгляд скользил по мне, в нём была та же холодная, отстранённая злость. Не игра. Не флирт. Настоящая обида. И тогда до меня начало доходить. Она зла на меня. Но за что? Вчерашний «экзамен»? Нет, она приняла те правила. Более того, ей это явно понравилось, как бы она ни пыталась это скрыть. Что-то случилось сегодня. Между вчерашним вечером и сейчас. И тут, как ледяная вода, окатила догадка. Утренняя парковка. Лара. Яростное, брезгливое вытирание губ. Она могла это видеть. Стояла где-то неподалёку. Увидела, как та… особа… выскочила из моей машины. Увидела, может, даже сам поцелуй. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Всё внутри похолодело. Не от страха разоблачения. От мысли, что она могла подумать… что-то не то. Что у меня кто-то есть. Что это было что-то значимое. Отвратительная, пошлая сцена, которая могла запачкать в её глазах то, что было между нами. Нашу грязную, но честную игру. Я чуть не сорвался, не закричал ей через всю аудиторию: «Это ничего не значило! Это была ошибка! Она для меня ничто!» Но я стоял, как идиот, и бубнил что-то про «эффект ореола», чувствуя, как под маской профессора во мне бушует паника дикого зверя, который только что понял, что его единственная добыча учуяла чужой след и теперь готова убежать навсегда. Она должна была понять. Должна была видеть, как я оттолкнул ту… женщину. Как вытирал губы. Но что, если она не увидела? Что, если она увидела только сам факт? Лекция превратилась в пытку. Каждая минута под её ледяными, обиженными взглядами была хуже любого наказания, которое я мог для неё придумать. Мне нужно было поговорить с ней. Объяснить. Стереть эту глупую ошибку. Заставить её снова смотреть на меня не с обидой, а с тем вызовом, с той одержимостью, что отражала мою собственную. Звонок прозвенел, как избавление. Я резко закончил фразу, даже не дав обычных вопросов. — Всё. Семинар в четверг по расписанию. Студенты зашевелились. Она встала одной из первых, собрала вещи и, не глядя в мою сторону, пошла к выходу с Рут. Я стоял за кафедрой, сжимая конспекты, и смотрел, как она уходит. Моя Тень. Моя одержимость. И теперь, возможно, мой самый большой промах. Нужно было действовать. Быстро. Жёстко. Найти её. И вернуть. Любой ценой. Как только дверь аудитории закрылась за последним студентом, я сорвался с места. Кафедра, конспекты, всё это прах. В голове гудел один единственный импульс: Найти её. Сейчас. Я вылетел в коридор. Пусто. Сердце, уже привыкшее за последние недели биться с бешеной аритмией, сжалось в ледяной ком. Но потом я увидел их. В дальнем конце коридора, у выхода. Две фигуры. Яркий розовая кофта Рут и… она. В чёрном. Идущая медленно, с опущенной головой, явно погружённая в тяжёлые мысли. Я зашагал быстрее, почти бежал. Звук моих шагов по кафелю, должно быть, был громким и угрожающим, потому что Рут обернулась первой. Увидев меня, её глаза округлились. Одри подняла голову следом. Я подошёл вплотную, остановившись так, что перекрыл им путь. Моё дыхание было учащённым, но не от бега. От того кипения, что бурлило внутри. Я перевёл взгляд с Одри на Рут. Не сказал ни слова. Просто посмотрел. Взглядом, в котором не было места ни для вежливости, ни для приличий. Только одно ясное сообщение: «Исчезни». Рут, к её чести, поняла мгновенно. Она метнула взгляд на Одри, что-то неуверенно пробормотала вроде «встретимся позже» и почти побежала прочь, оставив нас одних в пустом коридоре. Теперь только мы. Я медленно опустил взгляд на Одри. Она смотрела на меня, и то, что я увидел в её глазах, заставило всё внутри перевернуться. Не вызов. Не любопытство. Лёд. Чистый, отстранённый лёд. — Да, мистер Синнер? — спросила она. Голос был ровным, вежливым и до смерти фальшивым. «Мистер Синнер». Дистанция, измеренная световыми годами. Всё во мне сопротивлялось этой дистанции. Слова спутались в горле. Всё, что я мог выжать из себя, прозвучало хрипло и неуклюже: — Пойдём. Поговорим. Она даже не шелохнулась. Только брови чуть приподнялись, усиливая ледяное выражение. — Если это не касается учёбы, то нам не о чем говорить, профессор. «Профессор». Ещё один нож. Внутри что-то рванулось, и ярость, которую я еле сдерживал, вырвалась наружу в голосе, ставшем тихим и опасным. — Если не пойдёшь сама, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, — то я закину тебя на плечо и унесу сам. Она замерла. В её глазах промелькнуло изумление, а за ним та самая, знакомая искра. Не страха. Возмущения. Вызова. Но голос её оставался холодным: — Нас все увидят. — Мне всё равно на это. Мы стояли так несколько секунд, измеряя друг друга взглядами. Я видел, как она сжимает и разжимает пальцы. Видел, как её челюсть напрягается. Она тяжело, почти с театральным преувеличением, вздохнула. — Хорошо. И, не глядя на меня, развернулась и пошла в сторону моего кабинета. Не рядом со мной. На шаг впереди. Показывая, что идёт не потому, что я заставил, а потому что сама так решила. Это маленькое, дерзкое утверждение независимости заставило мою ярость смениться чем-то другим, мрачным, одобрительным уважением. Даже сейчас, даже злясь, она не сломалась. Не стала пассивной жертвой. Мы шли по пустым коридорам. Молча. Звук её каблуков и моих шагов создавал зловещий, синкопированный ритм. Каждая клетка моего тела была натянута, как струна. Я смотрел на её спину, на линию плеч под тонкой водолазкой, и мысленно уже видел, как срываю с неё эту чёртову одежду, как стираю с её лица это ледяное выражение, как заставляю её признать, что то, что было между нами, сильнее любой глупой сцены на парковке. Мы подошли к двери. Я открыл её, пропустил её вперёд. Она вошла, остановившись посреди кабинета, не садясь, скрестив руки на груди. Защитная поза. Я закрыл дверь, повернул ключ. Звук щелчка в тишине прозвучал как выстрел стартового пистолета. Теперь мы были одни. И пришло время выяснять, кто же на самом деле виноват в том, что в её глазах появился этот ненавистный лёд. И главное как его растопить. Любой ценой. Тишина в кабинете была густой, удушающей. Она стояла ко мне спиной, её плечи были неестественно прямыми, а руки крепко сцеплены перед собой. Я собрал всё своё самообладание, каждый остаток хладнокровия, на которое был способен после недель безумия. — В чём дело, Одри? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не как тот рёв ярости и отчаяния, что бушевал внутри. — Что происходит? Почему ты меня избегаешь? Она молчала. Упрямо, демонстративно. Это молчание жгло сильнее любых её колкостей. Я сделал шаг вперёд, оказавшись прямо за её спиной. Близко, но не касаясь. Не смея коснуться, хотя каждая клетка тела кричала, чтобы я схватил её, прижал к себе, стёр эту непроницаемую стену между нами силой. Вместо этого я просто… вдохнул. Глубоко. Запах её волос тот самый, горьковато-сладкий, от которого кружилась голова на мгновение притупил остроту боли. — Одри, — повторил я, уже тише, почти умоляюще. — Давай не будем как школьники. Говори. И она заговорила. Словно прорвало плотину. Быстро, на одном дыхании, выпаливая слова, которые резали по живому: — Я видела, как ты целовался с другой. Мир сузился до тёмного пятна перед глазами. Я зажмурился, чувствуя, как волна тошнотворного омерзения подкатывает к горлу. Не к ней. К себе. К той жалкой сцене. К тому, что она это видела. Её слова были не обвинением. Они были фактом, который запачкал всё, что было между нами. Мне захотелось содрать с себя кожу. Отмыться. Сжечь ту машину. Я открыл глаза, всё ещё глядя в её затылок. — Что конкретно ты видела? — спросил я, мой голос звучал чужим, слишком спокойным. Её голос дрогнул, выдав ту боль, которую она так яростно скрывала: — Я на парковке увидела твою машину. Увидела твоё лицо… и спину девушки, которая тебя поцеловала. Она сделала паузу, и я услышал, как она с силой сглатывает, пытаясь взять себя в руки. Этот звук ударил меня больнее всего. — Больше ничего, — прошептала она. — Я просто развернулась и ушла. Я услышал, как сдерживаемые слёзы сдавливают её горло, как голос готов сорваться в рыдания. Всё во мне рвалось к ней. Обнять. Прижать. Шептать, что это ничего не значило. Что это была ошибка. Что она единственная, кто имеет значение. Но я стоял как вкопанный. Потому что знал, одно неверное движение, одно прикосновение сейчас, и она взорвётся. Оттолкнёт. Окончательно захлопнется. Тишина снова повисла между нами, но теперь она была другой. Наполненной её болью и моим немым ужасом. Нужно было говорить. Объяснять. Но как подобрать слова, которые не покажутся жалкой отмазкой? Как вернуть доверие, которое, кажется, разбилось вдребезги из-за одной идиотской секунды? Я медленно выдохнул, собираясь с мыслями, готовясь к самой сложной «защите» в своей жизни. Защите не репутации, а чего-то гораздо более хрупкого и важного. Её тишина была хуже любых обвинений. Я видел, как дрожат её плечи, слышал прерывистое дыхание, которое она пыталась заглушить. Всё во мне кричало, чтобы я схватил её, прижал к себе и заставил слушать, пока она не поймёт. Но эта ярость собственника она была для неё опасна сейчас. Она могла оттолкнуть её окончательно. Я собрал остатки самообладания. Голос, когда я заговорил, был непривычно для меня самого ровным, почти монотонным, как будто я читал скучный клинический отчёт. — Ёе зовут Лара, — начал я, глядя не на неё, а в пространство над её головой. — С ней был договор. Без обязательств, без звонков, без утренних разговоров за кофе. Встречались раз в несколько недель, когда обоим нужно было снять напряжение. Просто секс. Я сделал паузу, переводя дух. Внутри бушевал пожар стыд, ярость на себя, панический страх потерять то единственное, что выжгло в моей упорядоченной жизни дыру и заставило снова дышать. — Утром она вломилась в мою машину. Я не звал её. Не ждал. Она поцеловала меня. Это длилось две секунды. Ровно столько, сколько потребовалось, чтобы осознать, насколько это чуждо, насколько… противно. После тебя. — Я наконец перевёл взгляд на неё. — Я оттолкнул её. И я вытер губы. Салфеткой. Потому что на них остался её запах, её вкус. И он меня тошнил. Я видел, как по её щеке скатывается первая слеза. Она не издала ни звука. Просто стояла и плакала, тихо, без надрыва, и это было в тысячу раз хуже. — Я виноват, — сказал я, и эти слова были тяжелее любого признания на моей практике. — Я виноват, что не разорвал этот… контракт мгновенно, как только понял, что ты для меня не просто студентка. Что ты для меня всё. Но я не думал, что ты увидишь. Я не думал, что это может причинить тебе боль. Для меня это был эпизод из прошлой, пустой жизни, который уже не имел значения. И я это понимаю. Она всё так же молчала, слёзы текли по её лицу, смывая макияж и оставляя блестящие дорожки. В её глазах была такая глубокая, недетская боль, что у меня сжалось горло. Потом она резко развернулась к двери. Её движение было таким отчаянным, таким окончательным, что у меня сердце упало в пятки. Инстинкт собственника, тот самый тёмный, инстинкт, заставил мою руку выстрелить вперёд. Я схватил её за запястье. Её кожа была холодной. Она замерла, но не обернулась. Мои пальцы сжимали её, и я чувствовал, как бьётся её пульс часто, испуганно. Всё во мне рвалось удержать её, запереть здесь, заставить понять. Но в глубине этого урагана одержимости промелькнула другая мысль, холодная и ясная. Если я сейчас не отпущу я сломаю её. Не её тело. Её волю. И то, что вернётся ко мне, будет уже не той дерзкой, острой, живой девушкой, которая сводила меня с ума. Это будет тень. Пленница. С усилием, будто отрывая от себя кусок плоти, я разжал пальцы. Она не ждала этого. Её рука повисла в воздухе на секунду. Потом она медленно опустила её, так и не обернувшись, открыла дверь и вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал в пустом кабинете громче любого хлопка. Я остался стоять на том же месте, смотря на дверь. Внутри был вакуум. Тишина после взрыва. Я отпустил её. Дал ей время. Рискнул всем. Потому что эта одержимость, эта болезнь… она должна была быть добровольной. С обеих сторон. Иначе это уже не игра, а тюрьма. Но чёрт возьми, как же больно было её отпускать. Каждая клетка моего тела кричала, чтобы я бросился вдогонку. Но я стоял. И ждал. Потому что теперь ставкой в этой игре была не её покорность, а её выбор. А я, Малек Синнер, который привык всё контролировать, впервые в жизни поставил всё на свободу воли другой человека. И от этого было страшнее, чем от любой, самой тёмной своей одержимости.