Синдром Одри

ОДРИ Дверь закрылась за мной с тем же тихим, беззвучным щелчком, каким, казалось, захлопнулось что-то внутри моей груди. Я не побежала. Я пошла. Шаг за шагом по пустому, холодному коридору, чувствуя, как слёзы, наконец вырвавшиеся на свободу, текут по лицу горячими, беззвучными ручьями. Он отпустил. Он действительно отпустил мою руку. Этот жест эта дикая, невероятная уступка от человека, который только что предлагал мне стать «совладелицей его болезни» ударила сильнее, чем если бы он стал меня удерживать. Потому что в этом была сила. Не сила захвата, а сила… отпускания. Сила риска. Его слова звенели в ушах, перемешиваясь с кадрами того утра. «Она поцеловала меня. Я оттолкнул её.» И этот жест вытирание губ. Я не видела его. Я видела только спину той девушки, склонившуюся к нему в машине, и моё собственное сердце, разбившееся на осколки где-то в рёбрах. Я вышла на улицу. Начался мелкий, холодный осенний дождь. Капли смешивались со слезами на моём лице, и я даже не пыталась их вытирать. Пусть смоет. Пусть смоет и эту боль, и это унижение, и эту дикую, нелепую надежду, которая пробивалась сквозь всё, как росток сквозь асфальт. Я шла без цели, просто чтобы двигаться, чтобы чувствовать что-то, кроме этой душевной смуты. Он виноват? Да. Он должен был разорвать все связи. Но он и прав. Он не думал, что я увижу. Для него это была страница из книги, которую он уже закрыл. Для меня удар ножом в спину. Но он не оправдывался. Он объяснял. Холодно, чётко, как будто раскладывал доказательства по полочкам. И в этом не было жалости. Было… уважение? Признание, что я имею право на эту боль. И что он принял её как данность. А потом… отпустил. Это меня и добило. Потому что я ждала борьбы. Ждала, что он будет доказывать, цепляться, использовать свою власть. А он просто… отступил. Дал мне пространство. Дал выбор. И этим поступком он перевернул все мои представления о нём. Он был не просто одержимым собственником. Он был тем, кто мог эту одержимость обуздать, когда это было важно. Ради меня. От этой мысли стало ещё больнее и ещё… светлее. Противоречивое, невыносимое чувство. Я добрела до своего общежития, промокшая насквозь, с опухшим лицом и пустой головой. Рут, увидев меня, ахнула и бросилась с полотенцем и чаем, засыпая вопросами. Я отмалчивалась, только качала головой. Она, в конце концов, поняла, обняла меня молча и оставила одну. Я сидела на подоконнике в своей комнате, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как дождь рисует на нём узоры. Внутри была тишина. Та самая, что наступает после бури. Боль никуда не делась, но она перестала быть острой, режущей. Она стала глухой, ноющей, привычной. Он дал мне время. Но сколько? Что будет, когда это время истечёт? Вернусь ли я? Смогу ли я снова посмотреть ему в глаза, зная, какая хрупкая, опасная вещь между нами? Зная, что он способен и на дикую ревность, и на такую же дикую, почти невозможную уступчивость? Я не знала ответов. Знало только моё тело, которое, даже сейчас, предательски вспоминало тепло его рук, его шёпот в темноте, его власть, которая была и тюрьмой, и… домом. Телефон лежал рядом, тёмный и безмолвный. Он не напишет. Не позвонит. Он дал слово и будет ждать. И эта мысль что он где-то там, в своём кабинете или в своей пустой квартире, и ждёт моего решения была самой страшной и самой прекрасной из всех. Я закрыла глаза, позволив звуку дождя заполнить собой всё. Мне нужно было это время. Чтобы переварить. Чтобы решить. Чтобы понять, готова ли я к той «болезни», которую он предлагал. Болезни, где не будет полутонов, только яркие, обжигающие краски страсти, ревности, боли и… возможно, чего-то ещё. Чего-то, ради чего стоит рискнуть всем, включая собственное, только что заживающее сердце. Но решение должно было быть моим. Только моим. И впервые с тех пор, как он вошёл в мою жизнь, я чувствовала, что у меня действительно есть выбор. И это было страшнее всего. Ночь вползла в комнату тяжёлым, густым мраком. Рут давно похрапывала на своей кровати, убаюканная сериалом и мыслью, что «всё наладится». А я лежала в своей постели и чувствовала, как наладиться-то и не получается. Всё внутри было перевёрнуто, разбито и сложено обратно в каком-то неправильном порядке. Слёзы приходили волнами. То я глухо рыдала в подушку, давясь звуком, чтобы не разбудить Рут. То просто лежала, уставившись в потолок, пока по вискам в подушку медленно скатывались горячие капли. А в голове, как заезженная пластинка, прокручивался тот самый момент. Парковка. Яркое утро. Я шла, увидела его машину, и сердце, предательское существо, ёкнуло от глупой радости. И тут движение в салоне. Женская спина. Незнакомая. Я замерла, вглядываясь, пытаясь понять, кто это. Подруга? Коллега? И тогда… наклон. Слияние силуэтов. Поцелуй. В тот момент внутри что-то оборвалось. Не громко. Тихо. Как лопается струна. И стало пусто, холодно и нечем дышать. Сердце не билось оно просто замерло, словно пытаясь отказаться от своей работы, от этой реальности. Я развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бежала, не видя ничего перед собой. Слёзы текли сами, безудержно, смешиваясь с утренней росой на щеках, и я даже не пыталась их смахнуть. Они были доказательством. Доказательством того, что я идиотка. Что всё это его игры, его «одержимость» было просто… чем? Развлечением? А эта женщина в машине его настоящая жизнь? Я не хотела идти на лекцию. Зачем? Чтобы видеть его? Чтобы терпеть этот взгляд, который, как я теперь знала, ничего не стоит? Но ноги сами понесли меня. Инстинкт? Надежда? Желание посмотреть ему в глаза и увидеть там… что? Раскаяние? Насмешку? Пустоту? Я пришла, думая, что успокоилась, что оделась в броню безразличия. Но стоило ему войти, стоило нашему взгляду встретиться, и я почувствовала, как по телу разливается моя злость. Гневный, чёрный, плотный. И тогда, сидя в аудитории под тяжестью его взгляда, я впервые задала себе тот вопрос, который выжгли слезами: а что между нами? Только секс? Страстный, извращённый, сметающий все границы? Да. Это было. Но разве только? А эти бесконечные диалоги, где мы ранили друг друга словами? А его признания, шёпотом в темноте: «Ты моя»? А его одержимость, которая была похожа не на желание обладать телом, а на голод по самой моей сути по уму, по ярости, по той самой «тени», которой я была? Что означали эти слова, если в его машине могла целоваться какая-то другая? Значит, «моя» это просто «моя на этот час, на эту ночь»? Значит, всё, что я чувствовала эту опасную, всепоглощающую связь было иллюзией? Моей иллюзией? От этих мыслей становилось невыносимо. Я ворочалась, сжимая простыни в кулаках. Он отпустил мою руку. Дал время. Почему? Из жалости? Или потому что я вдруг перестала быть интересной, раз решаюсь уйти? Может, эта сцена была удобным предлогом для него самого избавиться от назойливой студентки, которая стала требовать слишком много? Но нет. Его лицо в кабинете… там не было облегчения. Там была боль. Сдержанная, запертая за стальной дверью его самообладания, но боль. И это путало все карты. Я не знала, что думать. Не знала, что чувствовать, кроме этой ноющей, рваной пустоты внутри. Он был или лжецом, мастером манипуляций, или… или человеком, который совершил глупую, старую ошибку и теперь не знал, как её исправить, кроме как отступить и ждать моего приговора. А я… я не знала, какой приговор вынести. Ни ему. Ни себе. Ни этому безумию, в котором мы оба увязли по уши. Я знала только одно: каким бы ни был ответ, обратного пути не было. Той девушки, которая равнодушно пропускала пары и строила циничные теории о мире, больше не существовало. Её смыло этим ураганом по имени Малек. Осталась только эта плачущая, потерянная, разрывающаяся между обидой и тоской по его прикосновениям. Я повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, глуша новый приступ слёз. Завтра будет новый день. И мне нужно будет решить: ступить в этот ураган снова, зная все риски, или попытаться построить новую жизнь на руинах старой, где каждый день будет напоминанием о том, что я струсила и сбежала. Сознание вернулось не резко, а медленно, как будто я всплывала со дна мутного, тяжёлого озера. Я открыла глаза и тут же зажмурилась свет из окна, даже приглушённый занавеской, резал невыносимо. Голова была чугунной гирей, налитой свинцом и битым стеклом. Каждый пульс отдавался в висках глухой, болезненной волной. Я даже не поняла, когда заснула. Кажется, просто отключилась от изнеможения, когда слёзы окончательно высохли, оставив после себя только эту всепоглощающую физическую тяжесть. Я осторожно приподнялась на локте. В комнате было тихо. Рут сидела на своей кровати, уткнувшись в телефон, её лицо было освещено холодным синим светом экрана. Когда она услышала моё движение, то подняла глаза. Её обычное, оживлённое выражение сменилось настороженной, почти нежной озабоченностью. Она молча убрала телефон и пересела ко мне на кровать, устроившись рядом. — Ну что, — начала она тихо, без обычного напора. — Готова рассказать? От одного этого вопроса такого простого и такого полного участия в горле снова запершило, а глаза налились предательским жаром. Я сглотнула, качая головой, не в силах вымолвить ни слова. Если заговорю расплачусь. А плакать, казалось, уже не осталось сил. Рут наблюдала за мной внимательно, её взгляд скользнул по моему лицу, наверняка заметив опухшие веки и следы вчерашней битвы. — Ты всю ночь плакала, — сказала она уже не спрашивая, а констатируя. Голос её был мягким. — Я слышала. Просто... дала тебе выплакаться. Подумала, что лезть сразу только хуже. Она взяла меня за руку, её пальцы были тёплыми и живыми. — Это из-за парня? — наконец спросила она прямо. Я кивнула. Один короткий, резкий кивок. Этого было достаточно. Больше никакой лжи, никаких отговорок про «устала» или «нервы». Да. Из-за парня. Из-за самого сложного, опасного и невозможного мужчины на свете. Рут не стала спрашивать «какого парня?» или «что он сделал?». Она просто обняла меня. Крепко, по-дружески, утянув мою голову себе на плечо. И этого этого простого, безоговорочного принятия оказалось достаточно, чтобы плотина прорвалась снова. Слёзы хлынули тихим, безнадёжным потоком. Не истеричные рыдания прошлой ночи, а глухие, усталые всхлипы, которые выходили из самой глубины опустошённой груди. Я плакала, а Рут просто гладила меня по волосам, по спине, не говоря ни слова. Никаких «всё будет хорошо» или «он того не стоит». Просто молчаливая поддержка. Пространство, где можно было быть слабой, разбитой, не стараясь казаться сильной или язвительной. И в этих слезах, в этом тихом утре, постепенно начало приходить странное, хрупкое успокоение. Не ответы. Не решения. Просто усталое признание факта: что бы там ни было между мной и Малеком игра, болезнь, любовь или всё сразу это ранило меня по-настоящему. И мне было больно. И это имело право быть. Когда слёзы, наконец, иссякли, я отстранилась, вытирая лицо краем простыни. Рут молча протянула мне пачку салфеток. — Спасибо, — прошептала я, голос был хриплым и чужим. — Не за что, — ответила она просто. Потом, посмотрев на меня, добавила: — Завтрак? Я сбегаю, принесу чего-нибудь жирного и противного. Лучшее лекарство. Я попыталась улыбнуться, вышло криво. — Может, попозже. — Ладно. — Она встала, но не ушла. Постояла, раздумывая. — Знаешь, когда придёт время говорить... я тут. Даже если это какой-нибудь зануда или, не дай бог, профессор. Я его всё равно побью. Мысленно. Или нет. На этот раз улыбка вышла чуть искреннее. Она ушла, оставив меня одну, но уже не в той всепоглощающей тьме. Было тихо. Было пусто. Но была и эта тонкая ниточка понимание, что я не одна. Что есть кто-то, кто видит мои слёзы и не осуждает. Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Голова всё ещё болела. Вопросы никуда не делись. Но острая, режущая паника утихла, сменившись глубокой, вымотанной усталостью. Сегодня я не буду принимать решений. Сегодня я просто буду существовать. А завтра... завтра посмотрим. Завтра, может быть, хватит сил подумать о том, что делать с этим ураганом, который зовут Малек. И решить бежать от него в последний раз или шагнуть навстречу, зная, что может снова больно. Но не сегодня. Сегодня только тишина, тяжёлая голова и горьковатый привкус слёз на губах. И этого, как ни странно, было достаточно. День тянулся, как тягучая, серая жвачка. Каждый час был похож на предыдущий тупая боль в висках, тяжесть в груди и навязчивый мысленный круговорот: его лицо, его слова, та девушка в машине. Я бродила по комнате, перекладывала вещи, пыталась читать, слова прыгали перед глазами, не складываясь в смысл. Рут была моим якорем. Моим шумным, ярким, неугомонным спасательным кругом. Она тараторила без остановки: о новом сериале, где все герои были «моральными уродами, но такими стильными», о парне из кофейни, который, по её словам, «смотрел на неё, как на эклер», о предстоящей сессии и о том, как мы «всех сделаем». Её голос был фоновым шумом, который не давал мне полностью утонуть в собственных мыслях. И за это я была ей безмерно благодарна. Но к вечеру её терпение, видимо, лопнуло. Она отложила телефон, встала посреди комнаты, упёрла руки в бока и уставилась на меня своим самым решительным взглядом. — Всё, — заявила она. — Хватит. Кончились сопли и страдания. Я взглянула на неё, удивлённая резкостью. — Рут… — Нет, ты меня слушай! — она махнула рукой, отрезая все возражения. — Сидишь тут, вся такая красивая и умная, и ревёшь из-за какого-то мудака. Кем бы он там ни был. Он не стоит этих слёз. Ни один мудак не стоит. Её слова были грубыми, прямыми и, чёрт побери, такими нужными. Они врезались в мою апатию, как струя ледяной воды. — Но… — Никаких «но»! — Рут подошла ко мне, схватила за руки и потянула на ноги. — У нас план на вечер. Идеальный, беспроигрышный план. Она вытащила из шкафа своё самое откровенное платье, короткое, красное, с блёстками. Потом потянулась к моей полке и выдернула оттуда чёрное, облегающее платье с открытой спиной, которое я надела всего один раз и пожалела. — Надеваем это. — Она ткнула пальцем в платья. — Достаём эти, — она махнула в сторону коробки с обувью, где пылились мои единственные, убийственно высокие шпильки, — и идём в клуб. Самый шумный, самый тусовочный. Мы напьёмся дорогого и вкусного алкоголя. Мы будем танцевать так, чтобы у нас отвалились ноги. И мы познакомимся. С секси. Парнями. Которые будут смотреть на нас, как на богинь, а не как на проблему, которую нужно решать! Последнюю фразу она выпалила с такой яростью, что я поняла она догадывается. Не о деталях, но о масштабе катастрофы. О том, что этот «мудак» не просто парень, а сила природы. Я попыталась вырвать свою руку. — Рут, я не могу. Я не в настроении. Я… — Именно поэтому и нужно! — Она не отпускала. Её глаза горели решимостью. — Чтобы выбить эту хандру из головы! Чтобы ты вспомнила, кто ты! Ты не его плачущая тень. Ты Одри Лоуренс. Ты можешь свести с ума любого мужчину в радиусе километра одним только взглядом. Пора это доказать. В первую очередь себе. Она говорила с такой уверенностью, с такой искренней верой в меня, что мои возражения начали таять. Что, если она права? Что, если я просто застряла в этой токсичной петле с Малеком, а мир-то остался огромным и полным других возможностей? Пусть даже это будет просто одна ночь. Одна ночь, чтобы не думать. Чтобы чувствовать себя просто красивой, желанной девушкой, а не сложным психологическим кейсом. Я вздохнула. Глубоко. И почувствовала, как где-то в глубине, под слоями боли и усталости, шевельнулось что-то старое, знакомое. Любопытство. Азарт. Вызов. — Шпильки убьют меня, — слабо попыталась я протестовать в последний раз. — Умрёшь красивой! — парировала Рут, и на её лице уже расцветала победоносная улыбка. — Так, быстренько в душ! А я пока подберу тебе макияж. Она вытолкала меня в душ, и под струи горячей воды ко мне начали возвращаться ощущения. Ощущение собственного тела, которое я несколько дней игнорировала. Ощущение того, что я ещё жива. Что мир не закончился. Возможно, Рут и не права. Возможно, одна ночь в клубе ничего не изменит. Но она давала мне щит и меч платье, каблуки и её безумную, безоговорочную поддержку. И сегодня вечером, может быть, этого будет достаточно. Чтобы просто на несколько часов перестать быть «его Одри» и снова стать просто Одри. Девушкой, которая может танцевать, смеяться и привлекать взгляды, просто потому что она есть. Я вышла из душа, и Рут уже ждала с косметикой в руках, с глазами, полными азарта предстоящей «охоты». — Ну что, красотка? — спросила она. — Готова устроить небольшой апокалипсис? И я, к собственному удивлению, почувствовала, как на моих губах появляется что-то отдалённо напоминающее улыбку. — Давай, — сказала я. — Устроим. Я стояла перед зеркалом в полный рост и не узнавала отражение. Вернее, узнавала, но это была я усиленная, акцентированная, выведенная на передний план самыми дерзкими средствами. Чёрное платье было не просто облегающим. Оно было вторым слоем кожи, только более гладким и коварным. Ткань, мягкая и тягучая, обрисовывала каждую линию тела без тени стыдливости. Спина была открыта почти до поясницы, тонкие бретельки лишь подчёркивали хрупкость плеч. Длина… боже, длина была на грани приличия. Я сделала шаг, и край платья взметнулся, обнажая ещё пару сантиметров бедра. В таких обычно не ходят в таких являются. Шпильки. Мои убийцы. Они вытягивали икры, делали щиколотки изящными, а походку опасной и неустойчивой одновременно. Я всегда считала свои ноги просто ногами. Сейчас они казались оружием, длинными, бесконечными линиями, заканчивающимися острым, блестящим каблуком. Но больше всего меня поразило лицо. Рут постаралась на славу. Она не просто накрасила меня она создала маску. Маску холодной, недоступной красавицы. Дымчатые тени делали глаза глубокими и загадочными, стрелки острыми, как лезвия. Губы алые, матовые, такие яркие, что, казалось, они будут светиться в темноте клуба. Она убрала мои пряди за уши, оставив лицо открытым, уязвимым и в то же время безупречным. Я выглядела… сексуально. Агрессивно сексуально. Такой, какой никогда не позволяла себе быть. И от этого стало не по себе. — Рут, — я обернулась к ней, чувствуя, как лёгкая паника скребётся под рёбрами. — Это слишком. Я… я похожа на… — На бомбу? — закончила за меня Рут, сияя от восторга. Она отошла на шаг, оценивая свою работу, и кивнула с одобрением. — Да. Именно так. И это идеально. — Я похожа на ту самую девушку, которую презираю, — попыталась я объяснить. — Которая идёт в клуб, чтобы поймать взгляд. Которая… — Которая знает себе цену и не боится это показать? — перебила Рут, подходя ближе. Она положила руки мне на плечи и пристально посмотрела в глаза. — Одри, слушай. Ты не «идёшь ловить взгляды». Ты идешь, чтобы отдавать их. Как милостыню. Чтобы они тебя видели и понимали, что никогда не смогут тебя иметь. Чтобы твой «мудак», где бы он ни был, сдох бы от мысли, что кто-то другой может на тебя смотреть. Она говорила с такой горячей убеждённостью, что её слова, казалось, заряжали само платье. — Мне неловко, — призналась я тихо, глядя на своё отражение. Оно казалось таким далёким, таким ненастоящим. Картинкой из чужой жизни. — Естественно, — парировала Рут. — Потому что ты не привыкла быть настолько откровенной. Но это и есть цель. Выбить тебя из зоны комфорта. И знаешь что? — она улыбнулась своей самой озорной улыбкой. — Моей уверенности хватит на нас обеих. На всю ночь. Ты просто иди за мной и делай, что я скажу. Улыбайся. Кивай. А если захочешь кого-то послать, просто посмотри на него, как смотришь обычно. Ледяным взглядом своей внутренней королевы. Этого будет достаточно. Она взяла свою сумочку, проверила телефон. — Такси уже едет. Пять минут. Ты готова? Я ещё раз посмотрела в зеркало. На ту девушку с алыми губами и смертоносными каблуками. Это была не я. Но, может быть, сегодня вечером это и не нужно. Может быть, сегодня вечером можно надеть эту маску и спрятаться за ней от всех от боли, от вопросов, от него. Можно притвориться кем-то другим. Кем-то сильным, неуязвимым, тем, кого невозможно ранить. Я сделала глубокий вдох, почувствовав, как ткань платья натягивается на груди. — Я не умею так ходить на этих шпильках, — сказала я, но это уже была не жалоба, а констатация факта. — Научишься, — засмеялась Рут, толкая меня к двери. — Или будешь красиво падать. В любом случае будет эпично. Пошли. Наш апокалипсис ждать не будет. И мы вышли. Я в образе опасной незнакомки, она в своём красном блестящем платье, как генерал, ведущий в бой. За дверью ждала не просто ночь. Ждал эксперимент. Попытка доказать себе, что я могу быть кем-то ещё. Хоть на несколько часов. И пока такси мчало, я смотрела в тёмное окно и ловила отражение той девушки в зеркале. Чужой. Смелой. Может быть, даже свободной. МАЛЕК Машина стояла в тени дуба напротив её общежития уже двадцать часов. Сумрак, рассвет, снова день. Я не спал. Я не мог заставить себя уехать. Физически. Почему? Логичного ответа не было. Я дал ей время. Это был верный, единственно возможный ход. Играть на её условиях, на её поле. Но от этого не становилось легче. Каждая минута ожидания была маленькой пыткой. Я представлял, что она делает там, за этим окном. Рыдает? Спит? Стирает меня из памяти, строча злые посты в соцсетях? Каждая версия была хуже предыдущей. Руки сами сжимались в кулаки на руле. Инстинкт собственника, тот самый первобытный зверь, рвался наружу. Подняться. Вломиться. Взять. Объяснить силой, если слова не дошли. Но я удерживал его на цепи. Потому что если я сорвусь сейчас, то потеряю её навсегда. Не как предмет одержимости как человека. Того единственного человека, который видел меня без масок и не отвернулся. Вечер опустился на город густыми, лиловыми сумерками. Я уже собирался заводить машину, чтобы проехаться, размять онемевшие ноги, когда к подъезду подкатило такси. Из него выпорхнула сначала Рут. В каком-то блестящим розовом платье. Она что-то оживлённо говорила, оборачиваясь к машине. А потом… Потом появилась она. Я замер, не веря глазам. Это была Одри. И это была не она. Чёрное платье, облегающее каждый сантиметр, каждый изгиб, как вторая кожа. Спина… Боже, спина была открыта почти до копчика, обнажая ту самую, идеальную линию позвоночника, которую я целовал в ночи. Длина платья была преступно короткой. А ноги… на тех чёртовых шпильках её и без того длинные ноги казались бесконечными, смертоносными. Она выглядела потрясающе. И абсолютно… доступно. Такой, какой я её никогда не видел. Такой, какой я не хотел, чтобы её видел кто-либо ещё. В голове что-то щёлкнуло. Тихо, но чётко. Инстинкт собственника, до сих пор сдерживаемый железной волей, сорвался с цепи. Куда. Куда она собралась в таком виде. Вопрос был риторическим. Ответ был ясен по её лицу даже на расстоянии я видел накрашенные, ярко-алые губы, стрелки на глазах, создающие образ холодной, дерзкой незнакомки. Она строила из себя уверенную. Но я знал её. Я видел мельчайшую неуверенность в том, как она поправила бретельку. Видел, как её взгляд скользнул по темным окнам, будто ища… не знаю чего. Они что-то обсуждали, и Рут жестом показала на ожидавшее такси. Рыжая бестия. Это её рук дело. Я в этом не сомневался ни секунды. Её навязчивая, дурацкая идея «развеяться». Её влияние на Одри, которое я до сих пор недооценивал. Мне это не нравилось. Ни капли. Они сели в машину. Такси тронулось. Я даже не думал. Не анализировал. Я завёл двигатель и плавно выехал из тени, начав неброшенное преследование. Рассудок пытался протестовать: «Ты дал ей время! Это нарушение всех границ!» Но более древняя, более сильная часть моего мозга глушила эти голоса одним-единственным аргументом: Она моя. И она идёт туда, где на неё будут смотреть другие мужчины. В том виде. Этого не будет. Я держал дистанцию в две машины. Мои пальцы впились в руль. Я следил за жёлтым кузовом такси, как хищник за добычей. Куда они направлялись? В один из тех шумных клубов в центре, где полно таких же, как эта Рут, и пьяных приматов, готовых клевать на яркую обёртку? Мысль о том, что чьи-то чужие руки могут коснуться её открытой спины, что чьи-то чужие глаза будут скользить по её ногам, заставила во рту возникнуть вкус железа. Ярость была холодной и абсолютной. Я не злился на неё. Я злился на ситуацию. На Рут. На весь этот мир, который пытался отнять у меня то, что уже стало частью моего существа. Такси свернуло на набережную, к ряду модных заведений с неоновыми вывесками. Я припарковался в полублоке от того места, куда они вышли, перед входом в один из самых пафосных и, соответственно, самых заполненных хищниками клубов города. Я наблюдал, как они расплачиваются, как Рут, сияя, тащит за руку Одри, которая шла на тех шпильках с сосредоточенным видом сапёра, идущего по минному полю. Они скрылись за чёрной дверью с вышибалой. Я остался в машине. Выключил двигатель. Достал сигарету. Закурил. Плана не было. Было только одно твёрдое, неоспоримое знание: я не уеду отсюда, пока она не выйдет. И когда она выйдет, мы с ней поговорим. Уже безо всяких «данных времени». Потому что время, как выяснилось, она тратит на то, чтобы наряжаться в костюм для чужого внимания. А это я допустить не мог. Никогда.