Синдром Одри

МАЛЕК Я дал ей час. Сидел в машине, стиснув зубы, пока стрелка часов ползла с мучительной медленностью. Каждая минута была пыткой. Я представлял её одну в комнате плачущей, злой, перебирающей в голове ту дурацкую сцену. Это было терпимо. Это была её боль, её право. Пока она была одна. Я наблюдал, как в клуб заходят группы, парочки. Каждый мужчина на пороге казался потенциальной угрозой. Каждый смех из открывающейся двери казался насмешкой над моей попыткой быть «благородным». «Дай ей время». Время для чего? Чтобы какой-нибудь ушлый мудик с дешёвым коктейлем в руке подсел к ней, увидел её грусть и решил стать «плечом», «другом», а потом и чем-то больше? Чтобы она, в отчаянии и под градусом, искала утешение в чужих руках? Нет. Чёрт возьми, нет. Ярость закипела во мне, чистая и ясная. Не на неё. На ситуацию. На свою же глупость. Я отпустил её, чтобы она пришла ко мне. Не для того, чтобы она убегала в первое попавшееся логово. Я вышел из машины. Дверца захлопнулась с таким звуком, что прохожий обернулся. Я шёл к входу в клуб, и мои шаги были твёрдыми, решительными. Я не был здесь своим. Я был на чужой территории, но чувствовал себя как на поле боя, которое нужно отбить. Единственная ценность на этой территории была внутри. И я шёл её забирать. Я прошёл мимо вышибалы, не замедляясь. Тот что-то крикнул, но мой взгляд, вероятно, убедил его не связываться. Внутри было всё, как я и ожидал: давящая теснота, оглушительный бас, мигающий свет, выхватывающий обрывки лиц, полные притворного веселья. Адреналин бил в виски, когда я протискивался сквозь пьяную, раскачивающуюся толпу. Неоновые вспышки резали глаза, бас вдавливался в рёбра. Я сканировал зал, ища один единственный силуэт. Рыжий хвост Рут мелькнул в центре танцпола её легко было заметить. И рядом с ней… И рядом с ней была она. Одри. Она танцевала. Медленно, почти не двигаясь с места, но её тело извивалось в такт музыке, каждая линия, каждый изгиб были воплощением той же природной, небрежной грации, что и в её дерзости. Она была ослепительной. Чёрное платье, короткое, облегающее, сливалось с полумраком, делая её кожу фарфоровой в мигающем свете. Волосы были растрёпаны, губы приоткрыты. И глаза… глаза были пустыми. Не отрешёнными, а пустыми. Как будто она выключила свет внутри и оставило работать только тело. А сзади, прижавшись к ней, танцевал какой-то парень. Его руки чужие, наглые, самоуверенные лежали у неё на талии, пальцы впивались в тонкую ткань платья, чувствуя каждый её мускул под ней. Он что-то говорил ей на ухо, улыбаясь, и она… не отстранялась. Она просто позволяла. Будто не замечала. Будто её тело было уже не её, а общественным достоянием. Ярость, которая закипала во мне с момента, как я увидел её здесь, взорвалась белым, беззвучным огнём. Моя Одри. Моё самое ценное, самое сложное, самое болезненное приобретение. И её трогали. Её трогали чужие руки. Мыслей не осталось. Только действие. Я стал расталкивать людей, пробиваясь сквозь толпу к ней. Мои локти, плечи работали без жалости. Кто-то вскрикнул, кто-то обругал, но мне было плевать. Я подошёл сбоку и схватил её за руку выше локтя. Резко. Твёрдо. Она вздрогнула и обернулась. Пустые глаза встретились с моими, и в них мелькнуло чистое, животное удивление. Запах алкоголя от неё ударил в нос. — Мы уходим, — сказал я, и мой голос, должно быть, был похож на скрежет камней, потому что она попыталась вырваться. Парень сзади нахмурился. — Эй, дружок, не груби девушке! Я проигнорировал его. Сосредоточился только на ней. — Одри, пошли. — Отстань! — она выкрикнула, её голос был хриплым от музыки и, возможно, от выпитого. Она потянула руку, но моя хватка была железной. Рут, заметившая переполох, протиснулась к нам, её лицо выражало шок. — Профессор?! Что вы… Одри, всё в порядке? Меня не волновало, что она думает. Не волновало ничего, кроме того, чтобы убрать её отсюда. Сейчас. Одри сопротивлялась сильнее, пытаясь выкрутить руку, её ногти впились мне в тыльную сторону ладони. Это был детский, беспомощный протест. И он только подлил масла в огонь моей ярости и… странного, извращённого облегчения. Пусть злится. Пусть бьётся. Главное что она реагирует. Что она живая. Что она моя для того, чтобы на меня злиться. Терпение лопнуло. Я наклонился, подхватил её под колени и закинул себе на плечо, как мешок. Воздух вырвался из её лёгких с шумным «уф!». Толпа вокруг ахнула, кто-то засвистел. Парень, что танцевал с ней, сделал шаг вперёд, но один мой взгляд заставил его отступить. В моих глазах, наверное, было что-то, что не оставляло сомнений в серьёзности намерений. — Пусти! Сука! Отпусти! — она кричала, била меня кулаками по спине, по бокам, дрыгала ногами. Её каблук угодил мне в бедро, больно. Но это было ничто. Ничто по сравнению с холодным ужасом, который я почувствовал, увидев её в чужих руках. Пусть бьёт. Пусть хоть так. Я нёс её к выходу, не обращая внимания на шум, на взгляды, на окрик вышибалы, к которому я повернулся спиной. Она продолжала сопротивляться, но её силы были ничтожны против моей ярости и адреналина. Я вынес её на холодную улицу. Свежий воздух, кажется, немного протрезвил её, потому что её удары стали слабее, а крики перешли в прерывистые, злые всхлипы. Я подошёл к своей машине, открыл заднюю дверь и буквально уложил её на сиденье. Она тут же попыталась выкарабкаться, но я заблокировал собой проход. — Сиди, — сказал я коротко, и в голосе прозвучала такая неоспоримая команда, что она замерла, уставившись на меня полными ненависти и слёз глазами. Я захлопнул дверь, сел за руль, завёл мотор и рванул с места. В зеркале заднего вида я видел, как она сидит, сжавшись в комок, дрожит и смотрит в окно, игнорируя меня. Её платье задралось, обнажив ее бюдра. Те самые ноги, которые только что пинались в воздухе. Тишина в салоне была оглушительной после клубного грома. И в этой тишине я чувствовал не победу, а тяжёлую, свинцовую усталость и ту же самую, неутолимую жажду. Я забрал её. Физически. Но та девушка, которая сводила меня с ума своим умом и дерзостью, та, что рыдала у меня в кабинете, она была где-то там, за стенами обиды и алкоголя. И мне теперь предстояло до неё докопаться. Или построить всё заново. Но одно я знал точно: никуда она от меня больше не денется. Я заблокировал двери. Привычный механический звук, но сегодня он звучал как щелчок капкана. Не для неё, а для внешнего мира. Чтобы ничего и никто больше не мог её у меня забрать. Мы ехали в тишине, нарушаемой только шорохом шин по асфальту. Я бросал взгляды в зеркало заднего вида. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и по её щеке, освещённой уличными фонарями, медленно скатывались слезы. Каждая капля резала меня острее любого ножа. Это была не театральная истерика. Это было тихое, беззвучное отчаяние, которое я сам и вызвал. Ярость на себя смешивалась с жгучим желанием остановить машину, притянуть её к себе и целовать эти слёзы, пока они не закончатся. Но я знал, сейчас любое моё прикосновение будет воспринято как насилие. — Куда мы едем? — её голос прозвучал тихо, хрипло от слёз, в салоне. — Домой, — ответил я коротко, глядя на дорогу. В зеркале я увидел, как она замерла, а потом едва уловимое движение плеч, будто она облегчённо выдохнула. Этот маленький, предательский знак доверия или просто усталости? Сжал моё сердство в тисках. Она подумала, что я везу её к ней. Что сейчас она окажется в своей комнате, в своей кровати, в своей безопасной скорлупе, где сможет выплакаться в одиночестве и, возможно, навсегда закрыть от меня дверь. Машина остановилась у подъезда моего дома. Я выключил двигатель. Она подняла голову, посмотрела в окно, и её лицо исказилось. — Так ты к себе привёз? — в её голосе прозвучало возмущение, смешанное с разочарованием. Она поняла, что ошиблась. Я проигнорировал вопрос. Вышел, обошёл машину и открыл ей дверь. Холодный ночной воздух ворвался в салон. — Выходи, — сказал я ровно, протягивая руку не для помощи, а как указание. Она откинулась в кресло, скрестив руки на груди. Детский жест неповиновения. — Нет. Отвези меня домой. Ко мне. Это «ко мне» прозвучало как последний бастион. Место, куда у меня нет доступа. Место, где она может спрятаться. Меня это не позабавило. Это разожгло тот самый тёмный огонь, который я с трудом сдерживал. Без лишних слов я наклонился, просунул руки под её колени и спину и поднял её. Она вскрикнула от неожиданности и начала сопротивляться, бить кулаками по моим плечам, дёргаться. — Пусти! Я сама! Я не пойду! — её крики были полны паники и злости. Но её сопротивление было тщетным против моей силы и решимости. Я крепче прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце, как напряжено всё её тело. Я нёс её к подъезду, и её крики терялись в ночном воздухе. Дверь лифта закрылась, отрезав нас от мира. В тесном пространстве её борьба стала ещё отчаяннее. — Ты что, совсем спятил? Отпусти меня! — она вырвала руку и ударила меня ладонью по щеке. Звук был звонким. Боль несильной. Но этот акт неповиновения, это физическое отвержение, достигло чего-то глубокого внутри. Я остановил лифт кнопкой. Наступила гробовая тишина, нарушаемая только её прерывистым дыханием. Я медленно повернул голову, чтобы посмотреть на неё. В её глазах был страх. Настоящий, животный страх. И это… это было невыносимо. Это было не то, чего я хотел. Я хотел её одержимости, её вызова, её согласия, вырванного в борьбе, но согласия. Не этого страха. Не отпуская её, я прижал её спиной к стене лифта, но уже не так жёстко. — Ты будешь слушать? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, не от злости, а от того комка, что стоял в горле. — Нет! — выкрикнула она, но в её глазах, помимо страха, читалась и усталость. Бесконечная усталость. — Тогда будем стоять здесь всю ночь, — сказал я просто. — Но ты никуда не уйдёшь. Потому что там, на улице, или в твоей комнате, ты будешь плакать одна. А здесь… здесь, по крайней мере, я буду знать, что с тобой всё в порядке. Даже если ты ненавидишь меня за это. Она замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Сопротивление из неё будто вытекло, сменившись изнеможением и тем самым, обезоруживающим недоумением. Она не ожидала такой реакции. Не ожидала, что моё насилие упрётся не в желание причинить боль, а в это глупое, первобытное «я должен знать, что ты в безопасности». Слёзы снова потекли по её щекам, но теперь уже тихо, беззвучно. — Пойдём, — сказал я уже не приказом, а… чем-то вроде просьбы. — Просто пойдём. Я не трону тебя. Но я не могу отпустить тебя одну. Не сейчас. Пожалуйста. Последнее слово сорвалось с моих губ само, незнакомое и странное. Я почти никогда его не использовал. Но сейчас оно было единственным ключом, который, казалось, мог открыть эту заклинившую дверь. Я усадил её на диван. Она устроилась, съёжившись, всё ещё как птенец, готовый взлететь при малейшей угрозе. И в этот момент её телефон в сумочке взорвался вибрацией и звонком. Она вздрогнула, вытащила его, посмотрела на экран. В её глазах мелькнуло облегчение связь с нормальным миром, с жизнью до меня. Она ответила, поднеся трубку к уху. — Да? — её голос был тихим. Я не слышал, что говори, но увидел, как лицо Одри меняется. Напряжение в уголках губ, потом… злость. Она подняла на меня взгляд. Не испуганный, не уставший. Злобный. Чистый, концентрированный гнев, направленный прямо в меня. Одри отвечала, не отрывая от меня этого колючего взгляда: — Нет, Рут. Со мной всё хорошо. Развлекись там за меня, — пауза, и её голос стал твёрже, почти предостерегающим, — только без глупостей. Она отключилась и бросила телефон на диван рядом с собой, не сводя с меня глаз. В её позе было вызов: «Вот, видишь? Я защитила тебя. Я солгала за тебя. И теперь ты в долгу». И я… я ухмыльнулся. Не от злорадства. От глупого, неконтролируемого облегчения и странной гордости. Она не стала кричать в трубку «спасите, он похититель!». Она прикрыла меня. Значит, где-то в глубине, под всей этой болью и злостью, она всё ещё признавала нашу связь. Признавала, что мы «мы», а внешний мир это «они». Это был крошечный, но важный шаг. Она не убежит. Не сейчас. Этот хлипкий мостик доверия дал мне смелость на следующее движение. Я медленно поднялся с колена, на которое опустился, когда усаживал её, и… встал перед ней на колени. Не в мольбе. В ритуале. Она смотрела на меня сверху вниз, её брови поползли вверх в немом вопросе. Что я задумал? Я не сказал ни слова. Просто взял её левую ногу за щиколотку. Она напряглась, но не дёрнулась. Мои пальцы обхватили её, почувствовали тонкую кость под кожей, прохладную на ощупь. Потом я провёл ладонью по её икре, к колену, снимая таким движением напряжение. А затем опустил руку к её туфле на высоком каблуке. Расстегнул пряжку. Медленно, стараясь не сделать резких движений, стянул туфлю с её ноги. И поднял на неё взгляд. Она смотрела на меня, и в её глазах уже не было злости. Было ошеломление. Непонимание. И что-то ещё… любопытство. Черт возьми. Вид её сверху, её лицо, обрамлённое растрёпанными волосами, её опущенный на меня взгляд, а я на коленях перед ней… Моё сердце замерло, потом ударило с такой силой, что я почувствовал его в висках. Она была невероятно красива. Властна. И в этом моменте уязвима и сильна одновременно. Я поставил её босую ногу на ковёр, и тепло её кожи на мгновение осталось на моей ладони. Потом перешёл к правой ноге. Повторил тот же ритуал. Медленное, почти нежное касание икры. Расстёгивание пряжки. Снятие туфли. Когда вторая туфля упала на пол, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Она сидела, босая, на моём диване. Я стоял перед ней на коленях. Это был не акт подчинения. Это был акт обслуживания. Заботы. Признания её усталости, её боли, которую я причинил. И косвенное признание её власти надо мной, потому что только она одна могла заставить Малека Синнера опуститься на колени, чтобы просто снять с неё туфли. Я всё ещё держал её правую ногу в своей руке, ощущая под пальцами каждый нерв, каждую венку. Мы молча смотрели друг на друга. Воздух снова наэлектризовался, но теперь это было другое напряжение. Не борьбы. Не страха. Ожидания. Что будет дальше? Я встал с колен, чувствуя, как в мышцах дрожь не от напряжения, а от сдерживаемого порыва. Она сидела, босая, укутанная в плед, который я набросил на её плечи почти машинально. Её образ такой хрупкий, такой далёкий от той дерзкой студентки сводил с ума. Всё во мне рвалось к ней. Обнять. Прижать к груди так крепко, чтобы наши сердца бились в унисон, а её слёзы впитывались в ткань моей рубашки. Убедить её телом, кожей, дыханием, что та сцена в машине была ошибкой, которая больше никогда не повторится. Но я стоял в двух шагах. Мои руки, привыкшие брать, владеть, наказывать, безвольно висели по бокам. Потому что любое прикосновение сейчас могло быть воспринято как продолжение насилия. А мне нужно было не это. Мне нужен был её разум. Её понимание. Её... прощение, что ли. — Поговорим? — спросил я тихо, опускаясь в кресло напротив, чтобы не давить на неё своим стоянием. Моя собственная просьба звучала в ушах странно, почти жалко. Но это было не из слабости. Это была необходимость. Потому что вид её в клубе, с опустошённым взглядом, резал меня глубже, чем её злость. Она пыталась заглушить боль. Мою вину. И делала это самым дешёвым, самым опасным способом бросая себя в эту шумную, пьяную толпу, где любой мог воспользоваться её уязвимостью. От этой мысли внутри всё холодело. Не ревность. Страх. Страх за неё. И ярость на себя, на ту дуру Лару, на весь мир, но больше всего на ту её часть, которая решила, что лучше уйти и раствориться в этом хаосе, чем остаться и выяснить всё со мной. — Мне нужно понять, — начал я, глядя не на неё, а на свои сцепленные пальцы. — Что должно было произойти дальше? После клуба? Ты бы напилась? Позволила кому-то отвезти тебя домой? Забылась в чьих-то руках, чтобы просто не чувствовать то, что чувствуешь из-за меня? Мой голос звучал ровно, но каждое слово было выжжено кислотой внутренней боли. Я поднял на неё взгляд. — Потому что если да… то моя ошибка оказалась в тысячу раз страшнее, чем я думал. Я не просто причинил тебе боль. Я заставил тебя бежать от неё туда, где тебя могли сломать по-настоящему. И это… — я сжал челюсть, — это я никогда себе не прощу. Я дал этим словам повиснуть в тишине. Это была не манипуляция. Это была горькая правда. Её способ «справиться» показал мне всю глубину её отчаяния. И всю меру моей ответственности. Я не просто одержимый мужчина. Я стал причиной её потенциального падения. И это знание было хуже любого профессионального провала, хуже любого личного поражения. Я ждал. Ждал, что она скажет. Крикнет. Обвинит. Расплачется. Но главное чтобы она заговорила. Чтобы между нами снова потекли слова, а не просто молчаливая война взглядов и прикосновений. Мне нужно было услышать её голос. Услышать, что она ещё здесь. Что она не сбежала в тот внутренний туман, куда её пытались загнать алкоголь и чужие руки. Тишина затягивалась, становясь густой, как смола. Она смотрела на меня, и в её глазах бушевала буря обида, стыд, усталость. Она сжимала край пледа, и её пальцы были белыми от напряжения. — А что мне ещё оставалось? — её голос вырвался наконец, сдавленный, хриплый. — Сидеть в комнате и смотреть в потолок? Думать о том, как ты… с кем-то? Как я, дура, поверила, что для тебя я что-то особенное, а оказалось, что таких «особенных» у тебя очередь? Каждое её слово било точно в цель, но не уничтожало, а, странным образом, облегчало. Она говорила. Выпускала яд. И в этом яде была правда её боли. — Очередь? — я повторил, и в моём голосе прозвучала не ярость, а что-то вроде горького изумления. — Одри, до тебя были механизмы. Удобные, тихие, предсказуемые. Ты… ты не входишь ни в какие очереди. Ты взорвала дверь и устроила землетрясение. После тебя все «механизмы» просто… сломались. Перестали иметь значение. В том числе и та, в машине. Я сделал паузу, встал и подошёл к окну, чтобы не смотреть на её лицо, пока говорил следующее. Мне было легче выдавливать слова в темноту. — Я виноват. Не потому, что был с кем-то до тебя. А потому, что не вычистил свой мир от этого хлама до того, как ты в него вошла. Потому, что допустил ситуацию, где ты могла увидеть эту жалкую пародию на близость и подумать, что она имеет к тебе какое-то отношение. Это моя непрофессиональная, личная, чудовищная ошибка. Я обернулся к ней. Она всё так же сидела, но уже не сжимала плед. Она слушала. — Но то, что ты сделала… — мой голос дрогнул, выдавая страх, который я пытался задавить. — Уйти в клуб. В алкоголь. В толпу, где на тебя смотрят как на кусок мяса… Это не наказание для меня. Это саморазрушение. Я подошёл ближе, но не сел, остался стоять, глядя на неё сверху вниз, но теперь это был не взгляд хозяина, а взгляд… соучастника катастрофы. — Ты хочешь причинить мне боль? Прекрасно. Делай это здесь. Кричи. Бей. Лей на меня свою злость. Используй меня как грушу для битья. Но не используй для этого себя. Не превращай своё тело и свою голову в помойку, куда сбрасываешь последствия моих ошибок. Ты стоишь большего. Намного большего. Я протянул руку, но не чтобы коснуться её. Чтобы показать на неё, на диван. — Вот твоё поле боя. Я твой противник. Борись здесь. Со мной. Но не убегай туда, где тебя могут убить по неосторожности. Потому что если с тобой что-то случится из-за этой ерунды, из-за моей глупости… — мой голос окончательно сорвался, — я сожгу всё к чертям. Начиная с себя. Я замолчал, опустошённый. Выложил всё. Все свои страхи, своё признание вины, свою чудовищную, удушающую заботу, которая, вероятно, выглядела как ещё одна форма контроля. Но другой у меня не было. Я не умел любить по-другому. Только так яростно, собственнически, готовясь уничтожить любого и всё, включая себя, ради её безопасности. Теперь её очередь. Принять или отвергнуть эту исковерканную, опасную реальность, которую я ей предложил. Она молчала. Долго. Слишком долго. Её взгляд был прикован к узору на пледе, будто она читала в нём ответы на все вопросы. Воздух в комнате казался густым, неподвижным, насыщенным всем, что было сказано и что осталось недосказанным. Потом она медленно подняла на меня глаза. И в них уже не было той острой, режущей злости. Была усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость, и под ней что-то похожее на понимание. — Ты боишься, — сказала она наконец, и её голос был тихим, но твёрдым. Не вопрос. Констатация. Это застало меня врасплох. Я ожидал новых обвинений, слёз, молчаливого отвержения. Но не этого. Не такого прямого попадания в самую суть. — Да, — признался я без колебаний. Притворяться перед ней было бессмысленно. — Я боюсь. Того, что ты можешь сделать с собой. Из-за меня. Она покачала головой, и прядь волос упала ей на лицо. Она не стала её убирать. — Не из-за тебя. Из-за… этой всей ситуации. Из-за того, что всё стало таким сложным. И больным. — Она сделала паузу, обнимая себя за плечи под пледом. — В клубе… я не хотела напиться. И уж точно не хотела никого… Я просто хотела не думать. Чтобы шум заглушил всё внутри. Чтобы я стала просто телом в толпе, а не… тем, кем я стала здесь. Твоей навязчивой идеей. И своей собственной. Её слова ударили с новой силой. Она не отрицала нашу связь. Она называла её своими именами. «Навязчивая идея». «Больная ситуация». И в этом была горькая, трезвая правда, от которой некуда было деться. — И что теперь? — спросил я, и в голосе прозвучала беспомощность, которую я ненавидел в себе, но скрыть уже не мог. — Мы оба понимаем диагноз. Что с ним делать? Лечиться порознь? Или… продолжать болеть вместе? Это был самый честный вопрос из всех, что я задавал в жизни. Не «останешься ли ты?», а «как нам существовать с этой болезнью?». Потому что отпустить её я уже не мог. Это был не выбор. Это был факт, вросший в плоть. Но я мог попытаться найти форму сосуществования, которая не будет уничтожать её изнутри. Она снова опустила взгляд, её пальцы нервно теребили плед. — Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, что мы делаем. И что это вообще такое. Это неправильно. Опасно. Для тебя. Для меня. — Знаю, — коротко бросил я. — Но «правильно» и «безопасно» закончились в тот момент, когда ты ответила на мою провокацию на первой лекции. Мы перешли в другую реальность, Одри. Там другие правила. И первый из них честность. Даже если она уродлива. Я сделал шаг к дивану и медленно опустился на колени перед ней снова. Не в жесте подчинения. В жесте… обращения. Чтобы наши глаза были на одном уровне. — Я не могу обещать, что стану «безопасным». Что эта одержимость пройдёт. Она часть меня. Часть того, что я чувствую к тебе. Но я могу обещать, что больше никогда не дам тебе повода усомниться в том, что ты единственная. Что больше не будет никаких «Лар», никаких «очередей». Ты можешь верить или не верить. Но это так. Я протянул руку и очень медленно, давая ей время отшатнуться, коснулся её пальцев, всё ещё сжимавших плед. Её рука дрогнула, но она не отдернула её. — А я… могу обещать, что не буду больше убегать в клубы, — сказала она так тихо, что я едва расслышал. Она не подняла на меня глаз, но её мизинец слегка дрогнул под моим прикосновением. — И не буду пытаться забыться таким образом. Это… было глупо. Это маленькое признание, эта крошечная уступка, была для меня важнее любых клятв. Она не сказала «я остаюсь». Не сказала «я прощаю». Она просто наметила границу своего саморазрушения. И в этой границе был наш первый, шаткий, общий договор. Я не стал давить. Не стал требовать большего. Просто обхватил её руку своей ладонью, почувствовав холод её кожи. — Тогда, — сказал я так же тихо, — давай на сегодня просто остановимся на этом. Ты устала. Останься здесь. Спи. Мне просто нужно знать, что ты здесь. В безопасности. А завтра… завтра мы снова будем разбираться в нашей «больной ситуации». По одной детали за раз. Она наконец посмотрела на меня. В её глазах были остатки недоверия, усталость, но и тень чего-то, что можно было принять за… согласие. Она кивнула. Один раз, едва заметно. Это было мало. Это было ничто по сравнению с той бурей, что бушевала между нами. Но это был островок. Место, где можно было перевести дух перед следующим штормом. И для нас двоих, таких сломанных и таких одержимых друг другом, пока этого было достаточно.