Синдром Одри

ОДРИ — …и он такой: «Рут, это не твоё дело!», а я ему: «Это моя лучшая подруга, так что теперь это моё дело!», а он просто развернулся и ушёл! Представляешь? Наглец! Голос Рут доносился до меня, как сквозь толстое стекло. Я кивала в нужных местах, издавала одобрительные или возмущённые звуки, но мой мозг был где-то далеко. Не с каким-то мифическим наглецом из её истории. Он был в пентхаусе с панорамными окнами. В мыслях крутилось одно: как стремительно всё изменилось. Всего несколько недель назад он был профессором-загадкой, а я — тенью на задней парте. Теперь я знаю, как он выглядит, когда только проснулся, с растрёпанными волосами и тяжёлыми, тёплыми веками. Знаю, какой у него вкус на губах от утреннего кофе. Знаю, как он ворчит сквозь сон, если я ворочаюсь. Моя зубная щётка стоит в его стакане в ванной. Мой любимый чай занял полку на его кухне. А в его гардеробной появилась вешалка, куда он сам повесил пару моих платьев чтобы они не мялись. Он предложил мне переехать неделю назад. Я отказалась. Сказала, что не хочу торопиться, что у меня своя комната, своя жизнь. Он не стал настаивать. Просто кивнул. Но вещи мои как-то сами собой начали мигрировать в его пространство. Книга, забытая на тумбочке. Футболка, оставшаяся после ночи. Косметичка, которую он сам принёс из моей сумки и поставил в ванную, сказав: «Чтобы не таскала туда-сюда». Это была не настойчивость. Это была… интеграция. Медленное, неотвратимое поглощение моей жизни его жизнью. И самое безумное, я не сопротивлялась. Мне нравилось находить свои следы среди его вещей. Нравилось это чувство, что я постепенно становлюсь частью его жизни. Но есть и другая реальность. Эта. Университет. Рут. Её бесконечные истории о парнях, курсовых и дурацких ситуациях. Я стараюсь проводить с ней время. Чувствую себя виноватой. Потому что знаю, что она… Я бросила на неё взгляд. Рут говорила что-то, оживлённо жестикулируя, но её глаза, когда она смотрела на меня, иногда становились пристальными, оценивающими. А потом осторожными. Она знала. Ну конечно знала. Я не смогла врать ей в глаза, когда она напрямую спросила: «Одри, что происходит между тобой и профессором Синнером? Ты же почти не ночуешь в общаге». Я призналась. Не в подробностях, боже упаси. Просто сказала: «Да, мы видимся». Этого было достаточно. Лицо Рут сначала выразило шок, потом недоверие, а потом почти ярость. «Одри, он же… он же твой преподаватель! Он старше!» — шипела она, оглядываясь по сторонам в студенческой столовой. — «У него глаза, как у маньяка! Я видела, как он на тебя смотрит! Это не нормально!» Я пыталась успокоить её. Говорила, что всё под контролем, что я сама всё решаю. Но это была ложь. Ничего не было под контролем. И мы обе это знали. Теперь Рут боится. Не за нашу дружбу. За меня. Она видит в Малеке угрозу. И этот её страх, который она пытается скрыть за болтовнёй и показной бравадой, висит между нами невидимой, но прочной стеной. Она боится его. И, кажется, немного боится теперь и меня. Той, кто добровольно связалась с таким человеком. — Одри? Земля-воздух! — Рут щёлкнула пальцами у меня перед носом. — Ты опять в облаках! О чём думаешь? Я моргнула, возвращаясь в реальность коридора, пахнущего пылью и тоской. — Ни о чём. Просто… устала. — От ночных бдений над учебниками, да? — в её голосе прозвучала лёгкая, но узнаваемая колкость. Она не верила. И в её глазах читался немой вопрос: «Опять у него?» Я вздохнула и посмотрела на часы. Скоро следующая лекция. — Ладно, нам пора, — сказала я, поднимаясь. — У нас… лекция. Рут покачала головой, и в её взгляде промелькнула та самая смесь тревоги и разочарования. Мы шли по коридору, и в голове смешивались два мира: один с Рут, с её простыми заботами и понятными страхами. Другой с ним. Со сложностью, с опасностью, с этой всепоглощающей, пугающей интенсивностью, без которой я уже не могла представить свою жизнь. И я знала, куда я иду. Не на лекцию. На очередную сессию нашей общей, неизлечимой болезни. А Рут и весь этот прежний мир оставались где-то сзади, постепенно превращаясь в размытый, не имеющий значения фон. Пара наконец закончилась, и я, не раздумывая, направилась к аудитории №12. Не та, где проходили его массовые лекции, а та, маленькая, где он вёл семинары и где после пар обычно оставался, чтобы разобрать бумаги. Студенческий поток уже схлынул, в коридоре стояла тихая, звенящая пустота. Я приоткрыла дверь. Он сидел за преподавательским столом, погружённый в чтение какой-то статьи, освещённый косым лучом солнца. Выглядел усталым и таким… сосредоточенным. Моё сердце сделало тот самый, знакомый скачок. Он поднял взгляд, увидел меня, и что-то в его глазах изменилось мгновенно. Усталость не исчезла, но её оттеснила на задний план та самая, тёплая, тёмная концентрация, предназначенная только для меня. Он молча отложил бумаги. Я закрыла дверь и подошла к столу. Не обходя его, а прямо перед ним. Потом просто, без лишних слов, развернулась и опустилась к нему на колени, устроившись спиной к его столу, лицом к нему. Он тут же отодвинулся от стола, чтобы мне было удобнее, его руки автоматически обхватили мои бёдра, а мои руки легли ему на плечи. Наш поцелуй начался не с ярости, а с медленного, глубокого узнавания. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми, и вкус… вкус был его, кофе и чего-то неуловимого, что сводило с ума. Его руки, лежавшие на моих бёдрах, начали двигаться. Одна поползла вверх, под мою кофту, ладонь скользнула по оголённой коже спины, вызывая мурашки. Другая опустилась ниже, к подолу моей юбки, и сильные пальцы впились в моё бедро поверх тонкой ткани колготок. Поцелуй становился жарче, глубже. Воздух в аудитории, пахнущий мелом и старыми книгами, наполнился нашим учащённым дыханием. Его пальцы нашли застёжку моего бюстгальтера и расстегнули её одним движением. Когда его ладонь обхватила мою грудь, я оторвалась от его губ с тихим стоном. — Не лучшее место для… всего этого, — прошептала я, хотя моё тело кричало об обратном. Он усмехнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые, опасные искры. Его палец провёл по моей нижней губе. — А то, что ты сейчас сидишь у меня на коленях с расстёгнутым лифчиком, — это лучшая идея? — его голос был низким, насмешливым. Я прикусила губу, чувствуя, как волна возбуждения накатывает с новой силой от его слов, от его тона. — Я могу остановиться, — сказала я, зная, что это пустая угроза. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не осталось и тени насмешки. Была лишь твёрдая, тёмная уверенность. — Ну нет, — прошептал он, и его рука на моём бедре сжала сильнее. — Ты не остановишься. Ты уже слишком глубоко вошла в игру. Он сделал паузу, его взгляд скользнул с моего лица вниз, а затем снова встретился с моим. Его следующая фраза прозвучала не приказом, а тихим, неотвратимым предложением, от которого у меня перехватило дыхание и между ног всё сжалось в сладком, мучительном спазме: — Тогда опускайся на колени. Его слова ударили по мне, как физический толчок. «Тогда опускайся на колени». В них не было приказа. Было… испытание. Приглашение в самую запретную зону нашей игры, прямо здесь, на его территории. И это, чёрт возьми, возбудило меня так, что в висках застучало, а между ног стало влажно и жарко. Я медленно, не отрывая от него глаз, сползла с его колен и опустилась перед ним на пол. Мой взгляд был прикован к его лицу. Я хотела видеть всё. Каждую тень, каждое движение мышц, каждую эмоцию, которую вызовут мои действия. Руки сами потянулись к подолу моей юбки, и я слегка приподняла его, чувствуя, как холодок воздуха касается кожи под колготками. Мои пальцы нашли его ремень. Металл был холодным. Я расстегнула пряжку. Он откинулся на спинке стула, его поза стала расслабленной, почти царственной, но в его глазах бушевала буря. Ширинка. Пуговица. Молния. Каждое движение моих рук было медленным, намеренным. И когда я стянула с него брюки и боксёры, его член вырвался наружу, твёрдый, напряжённый, уже готовый. Черт. Как же я его обожала. Каждую линию, каждую прожилку. Во рту скопилась слюна, и я сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но я не торопилась. Нет. Я облизла губы, медленно, соблазнительно, глядя прямо в его глаза. Он издал низкий, сдавленный звук, похожий на рычание. Из его груди, из самой глубины. От этого звука по моей спине побежали мурашки. Потом я наклонилась. Не для того, чтобы взять его в рот. Чтобы попробовать. Кончиком языка я медленно, нежно провела снизу вверх, от самого основания к головке. Его тело дёрнулось, пальцы впились в подлокотники стула. Я повторила движение, уже с небольшим давлением, всё так же не сводя с него глаз. Его взгляд был прикован к моим губам, его дыхание стало прерывистым. И только тогда я губами обхватила его головку. Не глубоко. Только её. Мой язык скользнул по самой чувствительной части, играя с уздечкой. И тогда из его груди вырвался стон. Низкий, хриплый, полный такого неконтролируемого наслаждения, что у меня внутри всё перевернулось. Я обожала его стоны. Каждый из них был победой. Признанием, что его железный контроль может треснуть. Что он, профессор Малек Синнер, может быть сведён с ума просто губами и языком своей студентки, стоящей на коленях в его пустой аудитории. Я увеличила темп, всё ещё не забирая его глубоко, играя с головкой, посылая языком быстрые, точные движения. Его руки поднялись и вцепились в мои волосы. Не грубо, но властно, направляя, но не заставляя. Его пальцы дрожали. Этот едва уловимый тремор передался и мне. — Одри… — прошептал он, и в его голосе была хриплая, почти молящая нота. Это было всё, что мне было нужно. Я приняла его глубже, позволив ему войти в моё горло, чувствуя, как его член пульсирует у меня на языке. Его стоны стали громче, превратившись в серию сдавленных, хриплых выдохов. Его пальцы в моих волосах сжались сильнее, и он начал двигать бёдрами, задавая ритм, уже не в силах сдерживаться. Я отдалась этому ритму, этому вкусу, этому звуку его потери контроля, чувствуя, как моё собственное тело отвечает волнами жара. Мы были в его аудитории. За дверью мог пройти кто угодно. Но в этот момент не существовало ничего, кроме его члена в моём рту, его стонов над моей головой и всепоглощающего, пьянящего ощущения власти его надо мной и моей над ним. Громкий, настойчивый стук в дверь прозвучал как выстрел в тишине. Я вздрогнула, оторвавшись от него, и в ужасе посмотрела на Малека. В его глазах не было паники лишь мгновенное, ледяное вычисление. Быстрее, чем я успела осознать, что происходит, его руки схватили меня и буквально запихнули под широкий преподавательский стол. В следующее мгновение он придвинулся к столу вплотную, скрыв меня от глаз, и громко, абсолютно ровным голосом бросил: — Войдите. Дверь открылась. Я затаила дыхание, вжимаясь в тёмное пространство под столом, пахнущее старым деревом и пылью. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат. Широко расставленные ноги Малека в дорогих брюках были прямо передо мной. Я прижалась к ним, стараясь стать как можно меньше, невесомее. — Мистер Синнер, извините, что беспокою. Я хотел с вами поговорить о студенте Лео Мартинезе, его академические задолженности… Мужской голос. Декан? Заведующий кафедрой? Голоса зазвучали приглушённо, превратившись в далёкий, не имеющий значения гул. Первоначальный страх и паника постепенно сменились… странным, острым осознанием ситуации. Я пряталась под столом, как провинившийся ребёнок, пока мой профессор, мой любовник, вёл спокойную профессиональную беседу. Контраст был настолько абсурдным, что во рту появился привкус адреналина и чего-то запретного. А потом мой взгляд упал прямо перед собой. Между его бёдер, прямо на уровне моего лица, был его член. Все ещё возбуждённый, твёрдый, будто высеченный из мрамора. В полумраке под столом он казался почти нереальным. Я не могла отвести глаз. Улыбка сама расползлась по моему лицу. Безумная, истеричная, возбуждённая улыбка. Разговор, судя по тонам, затягивался. Скучные академические вопросы. А здесь, в двух сантиметрах от меня… Этого нельзя было устоять. Совсем. Я осторожно, медленно протянула руку. Кончики пальцев коснулись горячей, бархатистой кожи. Провели снизу вверх. Нога Малека под столом резко дёрнулась. Почти невидимо для того, кто стоял с другой стороны стола. Но я почувствовала. И мне это безумно понравилось. Эта его реакция, сдержанная, но такая живая. И тогда я наклонилась и взяла его в рот. Его рука мгновенно метнулась вниз. Пальцы впились в мои волосы, сжимая их в кулак с такой силой, что у меня потемнело в глазах от боли. Хватка была железной, не позволяющей отстраниться. Но он не толкал меня прочь. Он… замер. В его пальцах чувствовалась яростная, мучительная нерешительность: остановить эту безумную, рискованную игру или утопить в ней себя с головой. Его дыхание сверху на секунду сбилось, хотя голос оставался ровным и деловым. Боль в корнях волос была острой, но она только подстёгивала. Я не собиралась останавливаться. Его член во рту казался ещё больше, ещё твёрже. Я нашла ритм, быстрый и глубокий, стараясь делать это как можно тише, заглушая все звуки влажными, приглушёнными движениями. Мои щёки втянулись, язык работал. Я чувствовала, как его ноги напрягаются, как мышцы на его бёдрах ходят ходуном под тканью брюк. Он прижимал мою голову к себе всё сильнее, направляя, контролируя глубину и темп, уже не в силах бороться с инстинктом. Его дыхание, которое он пытался контролировать, теперь явно учащалось. Член у меня во рту пульсировал, напрягаясь до предела. Он был близок. И я не сбавила темпа. Не дала ему опомниться или оттянуть момент. Я двигалась в том же яростном ритме, пока его рука не вдавила мою голову в него с такой силой, что я чуть не подавилась. И тогда я почувствовала, как он кончает мощными, горячими толчками, которые я приняла и проглотила, стараясь не издавать ни звука. Его пальцы разжались в моих волосах, рука беспомощно упала на колено. Сверху доносился его голос, отвечающий что-то деканскому голосу, но теперь в нём проскальзывала лёгкая, едва уловимая хрипота. И дрожь. Та самая, знакомая мне дрожь потери контроля. Я отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони, всё ещё прячась в его ногах. Внутри бушевала дикая смесь триумфа, страха и невероятного возбуждения. Мы только что перешли черту, о которой я даже не думала. И самое ужасное мне это понравилось. Понравилось до дрожи. Шаги затихли вдали, сливаясь с гулом здания. Он выждал еще три удара сердца три вечности, наполненных звуком нашего неровного дыхания. Потом отодвинул стул, и его руки, сильные и безжалостные, впились в мои бока, вытаскивая меня из-под стола. Я вынырнула из темноты, как утопающий, и мое колено предательски подкосилось, ударившись о пол. Он не дал мне упасть. В один миг я была прижата к холодной поверхности стола, его тело горячая плита, пригвоздившая меня к месту. Пыль с дерева въелась в ладони. Он отстранился на дюйм, и его взгляд проплавил меня насквозь. В нем не было ни смеха, ни укора. Было что-то первобытное, дикое, разбуженное адреналином и риском. Глаза, в которых плясали тени от заходящего солнца, были черными безднами. Сумасшедшая, — прошептал он. Слово было грубым, обжигающим, как пощечина, и сладким, как похвала. В нем звучало восхищение и ужас от того, что я сделала, и от того, что он позволил. И потом его губы нашли мои. Это был не поцелуй. Это было поглощение. Наказание и награда в одном. В нем чувствовалась вся ярость только что пережитого страха, вся дикость той власти, что мы над ним взяли, и та темная, липкая благодарность за то, что я не отступила. Его руки сжали мои бедра так, что должно было остаться по пять синих отпечатков от каждого пальца. Я ответила ему с той же яростью, впиваясь ногтями в его плечи, кусая его нижнюю губу, пока не почувствовала привкус металла. Мы дышали в одного, как звери после погони. Воздух в аудитории, еще минуту назад пропитанный холодным ужасом, снова накалился до предела. Он оторвался, чтобы перевести дух, его лоб прижался к моему. — Малек… — прошептала я, его имя на языке звучало как заклинание, как мольба и вызов одновременно. Он что-то хрипло ответил, его губы скользнули по моей челюсти к шее, и я уже готова была отдаться этому новому витку безумия, забыть о мире за дверью, раствориться в нем прямо здесь, на этом проклятом столе… Но мир за дверью напомнил о себе. Дверь снова распахнулась. На пороге стоял декан. Мы замерли, как олени в свете фар. Слова «нам конец» повисли в воздухе, хрупкие и острые, как осколки стекла. Они вырвались у меня из горла тихим, беззвучным выдохом, который, казалось, заморозил все вокруг. Даже воздух перестал двигаться. Малик не ответил сразу. Он стоял неподвижно, лицо было похоже на маску, высеченную из темного гранита. Только в глубине глаз, в тех золотистых искорках, что обычно мерцали насмешкой или страстью, теперь бушевала черная, стремительная буря расчет, ярость, холодная оценка ущерба. – В мой кабинет, оба! – с ярости крикнул декан. И пулей вышел из кабинета. Малек медленно, будто против собственной воли, повернул голову к закрытой двери, за которой только что скрылся декан. Потом его взгляд вернулся ко мне. К моим трясущимся рукам, вцепившимся в край стола, к лицу, на котором, я знала, читался животный ужас. — Конца нет, — его голос прозвучал низко и твердо, нарушая ледяную тишину. В нем не было ни капли утешения. Это был приговор. Констатация нового правила игры. — Есть осложнение. Я невольно отпрянула, но стол не давал отступить. Его пальцы обхватили мой подбородок, заставив поднять голову. Прикосновение было не нежным, а требовательным, заставляющим сосредоточиться. — Слушай меня внимательно, — прошептал он, и его губы почти касались моих. Дыхание пахло кофе, им и адреналином. — Ты сейчас идёшь домой. — Но он… он видел… — выдавила я. — Он видел профессора и студентку в неуместной, но не криминальной близости, — отрезал Малик, его пальцы слегка сжали мою кожу. — Мы стояли у стола. Твоя одежда на месте. Моя тоже. Всё остальное домыслы. Я кивнула, чувствуя, как его слова, жесткие и четкие, как инструкция по выживанию, начинают пробиваться сквозь панику. Это был план. Пусть хрупкий, пусть отчаянный, но план. — А… а что теперь будет? — прошептала я. — Теперь, — он отпустил мой подбородок, и его руки опустились, чтобы поправить мой съехавший набок воротник, жест неожиданно интимный посреди этого кошмара, — ты идешь в общежитие. Прямо сейчас. Никуда не сворачиваешь. — А ты? Его губы тронула та самая, опасная, кривая усмешка. Та, что появлялась, когда задача становилась по-настоящему сложной. — А я иду на разбор полетов. Он отошел, давая мне пространство сползти со стола. Ноги действительно подкосились, и я едва удержалась, ухватившись за стул. Весь мир плыл перед глазами. — Одри, — его голос остановил меня у самой двери. Я обернулась. Он стоял посреди опустевшей аудитории, в лучах заходящего солнца, и снова выглядел не моим любовником, а той непреодолимой силой, профессором. — Страх это роскошь. Позволишь себе ее сейчас проиграешь. Иди. Я вышла в пустой, холодный коридор. Дверь закрылась за моей спиной с тихим, но окончательным щелчком. Я пошла, механически переставляя ноги, чувствуя, как ледяная дрожь внутри сменяется огненным стыдом, а затем острым, тошнотворным страхом за него. За нас. Он сказал «осложнение». Но в его глазах, прежде чем он надел маску, я прочла другое. Это была война. И первый выстрел только что прозвучал. И пуля была направлена прямо в сердце того хрупкого, запретного мира, который мы с ним так отчаянно строили.