Синдром Одри

МАЛЕК Кабинет Крепса пах старым деревом, дешёвым кофе и трусливой, мелкой властью. Запах, который я всегда презирал. Адреналин, еще секунду назад бурлящий в крови, начал кристаллизоваться. Не в холодный расчёт. В гнев. Чистый, концентрированный, раскалённый. Но я не позволил ему вырваться наружу. Он остался внутри, сжимаясь в плотный, тяжёлый шар где-то под рёбрами. Моё лицо было спокойным. Маской. – Садись, Синнер И где вторая участница этого цирка? Я сказал явиться обоим! — Он стоял за своим массивным столом, опершись на него ладонями. Его лицо было багровым. — Я считаю, наш первоначальный разговор должен пройти без неё. Она и так напугана. Напугана? — он фыркнул. — И правильно! Должна бояться! Как и ты! Вы оба должны дрожать от страха! Я видел, Малек! Видел всё! Ты пользуешься своим положением, своей властью над студенткой! Это отвратительно! И вот она, первая атака. Предсказуемая, как азбука. Гнев внутри меня кольнул, будто раскалённой иглой. Пользуешься. Это слово обожгло сильнее всего. – Вы ошибаетесь, — я всё ещё не повышал голоса, но каждое слово падало, как отточенный камень. — Никакого принуждения не было и нет. Наши отношения личное дело двух взрослых людей. Они начались по взаимному и добровольному желанию». Признание повисло в воздухе. Громкое, чёткое, безоговорочное. Он откинулся назад, будто я плюнул ему в лицо. Его глаза округлились от нового витка ярости. –Добровольно? — он прошипел. — Какая может быть добровольность, когда ты профессор, а она твоя студентка! Ты облечён властью над её оценками, её будущим! Где она? Немедленно вызови её! – Нет, — сказал я просто. Тот тяжёлый шар гнева внутри начал пульсировал . — Вы будете говорить со мной. Одри здесь не будет. – Ты мне не указ! — он ударил кулаком по столу. Папки подпрыгнули. — Я вышвырну тебя из этого университета! А её отчислю к чёртовой матери! Чтобы другим неповадно было разводить тут бордели в учебных стенах! Именно этой фразы — «её отчислю» — мне и не хватало, чтобы внутренний ледокол тронулся. Гнев перестал быть просто чувством. Он стал топливом. Холодным и эффективным. Я медленно, намеренно сделал шаг к столу, сократив дистанцию. Я не кричал. Мой голос опустился на пол-тона, стал тише, но каждое слово врезалось в тишину, как гвоздь. – Вы не тронете Одри. Она останется на своём факультете. Она доучится. Она получит свой диплом. Без единого намёка на этот инцидент в её личном деле. Без каких-либо последствий для её репутации. Он закатил глаза с театральным презрением. — Ах, вот как? И кто это решил? Ты? Ты сейчас в положении, Синнер, чтобы что-то решать? – Я решил, — продолжал я, игнорируя его сарказм. — Вот моё решение. Вы получаете моё немедленное заявление об увольнении по собственному желанию. Без скандала. Я исчезаю. Вы избавляетесь от проблемы и сохраняете лицо факультета. А Одри остаётся. Её карьера, её будущее неприкосновенны. Это не обсуждение. Это условие. Он замер. Его гнев столкнулся с чем-то, чего он, видимо, не ожидал с готовностью сжечь всё дотла. С абсолютной, безрассудной ставкой. В его маленьких, злых глазках замелькали расчёт и алчность. И… понимание. Он проиграет в публичном скандале? Не факт. Но он гарантированно выигрывает в тихом, если я сам ухожу. Это проще. Чище. – Увольнение… — пробормотал он, отводя взгляд к окну. — С концами. Без права возвращения в университетскую систему. Меня стошнило бы от его торгашества, если бы не та же холодная ярость, что заглушала всё. – Согласен. – И ты берёшь всю вину на себя, — он обернулся, указывая на меня пальцем. — В объяснительной для ректора. Никаких «взаимных чувств». Твоё неподобающее поведение, твоё давление на студентку, которое она, будучи запугана, не могла пресечь. Твоё раскаяние и решение уйти, чтобы не компрометировать. Она — жертва. Ты — соблазнитель. Понятно? Каждое его слово было ударом хлыста. Он хотел не просто моего ухода. Он хотел уничтожить меня в официальной истории. Очернить. Превратить в монстра. Чтобы его факультет сиял чистотой, изгнав негодяя. И чтобы у Одри был чистый путь. Мои челюсти свело так, что заныли виски. Я видел перед собой её лицо. Её глаза. Не как жертвы. Никогда. Но если это цена… – Понятно. Он тяжело вздохнул, в его позе появилось удовлетворение хищника, насытившегося. – Заявление на моём столе завтра к девяти утра. Объяснительная вместе с ним. Потом я вызову студентку Лоуренс, официально выражу ей поддержку факультета как пострадавшей стороне и закрою дело. После твоего ухода. Чтобы не было… контактов. Он подчеркнул последнее слово. Я кивнул, уже разворачиваясь к выходу. Мне нужно было уйти, пока я не разнёс этот кабинет вдребезги. – И, Синнер, — он бросил вслед, когда моя рука уже лежала на ручке. — Если ты передумаешь, или если я услышу хоть слово о ваших… отношениях… я уничтожу её. Не тебя. Её. Карьера, диплом, всё. Понял? Я понял. Понял прекрасно. Это был ультиматум. И договор с дьяволом. Я вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав меня от его торжествующего фырканья. В пустом, холодном коридоре я остановился. Тишина оглушала. Тяжёлый шар гнева внутри больше не пульсировал. Он застыл. Стал чёрным, непробиваемым, вечным. Но это не имело значения. Единственное, что имело значение это девушка с разбитым сердцем, которое я, выходит, только что разбил окончательно, даже пытаясь его защитить. Мне предстояло рассказать ей, что наша война только что закончилась. И что мы проиграли. Каждый по-своему. Мой кабинет. Моя территория. Здесь пахло книгами, дорогим кофе и спокойствием, которого сейчас не было и в помине. Я запер дверь на ключ, не включая свет. Сумерки за окном окрашивали комнату в сине-стальные тона, превращая знакомые очертания книжных шкафов в безликие тени. Я сел за стол, откинулся в кресле и закрыл глаза. Увольнение. Слово отскакивало от стен сознания, не задевая. Университетская зарплата была приятным бонусом, но не более. Офис, частные пациенты, консультации для корпораций вот что составляло реальный фундамент. Потеря профессорской позиции ударяла по амбициям, по привычному ритму, по… статусу. Да, по статусу. Было что-то унизительное в том, чтобы быть изгнанным по такой жалкой, мещанской причине. Но этот укол самолюбия был тупым, приглушенным. На переднем плане было другое. Она. Я провел рукой по лицу. Крепс был идиотом, но в одном он был прав: формально, в глазах системы, я всегда буду обладать над ней властью. Пока я здесь. Пока наши миры пересекаются в этих стенах. Мой уход ломал эту схему. Уничтожал почву для любых будущих обвинений. Она оставалась чиста. Ей больше не придется ловить на себе эти взгляки, шепотки, прятаться. Теоретически. Практически… Практически она оставалась одна. Посреди этого болота. Без моей, пусть и сомнительной, защиты. Без того, чтобы видеть меня в коридорах, знать, что я рядом. Ей придется всё это пережить. И я не смогу быть рядом официально. Только из тени. Как призрак. Мысль о том, что она будет ходить по этим коридорам, сидеть в аудиториях, а меня здесь не будет была кислой и чужой. Почти как ревность. К этому месту. К её жизни, в которой мне отныне отводилась роль тайны, а не участника. В тишине кабинета резко, оглушительно зазвонил телефон. Вибрация прошла по столу, отдалась в костяшках пальцев. Я посмотрел на экран. Одри. Сердце, которое, казалось, замерло в ледяной капсуле расчета, рванулось и грубо ударило под рёбра. Я сделал глубокий вдох, выдох. Поднес трубку к уху. — Алло. — Малек… — её голос был тонким, прошитым трещинами. В нём слышался страх, измотанность и та самая надежда, которую мне предстояло сейчас придушить. — Как… как всё прошло? Она ждала, что я скажу «всё улажено», «забыли», «ничего страшного». Она цеплялась за нормальность, которой уже не существовало. — Нормально, — сказал я. Слово вышло плоским, безжизненным. Неправдой, сказанной правдивым тоном. На той стороне повисла пауза. Она услышала эту плоскость. Прочла между строк. — Забрать тебя? — спросил я, прерывая её молчание. Мне нужно было видеть её. Сейчас. Немедленно. Заключить новое, ещё не сформулированное соглашение. Увидеть в её глазах, сможет ли она вынести то, что я для нас обоих приготовил. Ещё одно короткое молчание. Потом тихий, но чёткий ответ: — Да. — Жди у выхода. Через десять минут, — мои слова прозвучали как приказ. Старый привычный режим. Профессор и студентка. Но теперь это была последняя игра в эти роли. — Хорошо. Она положила трубку первой. Я сидел ещё секунду, глядя на потухший экран в синеве сумерек. «Нормально». Какая чудовищная ложь. Но правда была слишком тяжёлой, чтобы сбросить её на неё по телефону. Я встал, потянулся за ключами от машины. Карьера здесь была кончена. Репутация запятнана навсегда в этих стенах. Но война только начиналась. Война за неё. И на этот раз мне предстояло сражаться не с дураком-деканом, а с её страхом, с её чувством вины, с тем миром, который будет давить на неё, и с тем расстоянием, которое я только что создал своим «спасением». Я вышел из кабинета, не оглядываясь. Тень профессора осталась там, в темноте, навсегда. ОДРИ Тишина в машине была оглушающей. Не мирной, а густой, тяжелой, как вата, пропитанная свинцом. Единственный звук приглушенное урчание двигателя и стук моего собственного сердца в висках. Он отстукивал один и тот же приговор: Уволили. Из-за меня. Уволили. Из-за меня. Я смотрела в боковое окно на мелькающие огни, но видела только тот кабинет. Его кабинет. Пустой. Его имя на табличке, которую скоро сорвут. Из-за меня. Из-за моей истеричной, безрассудной дерзости. Из-за того, что я не смогла сдержаться. Черт. Черт. ЧЕРТ. Его рука легла мне на колено. Теплая, твердая, знакомая. Прикосновение, от которого всегда пробегали мурашки, сейчас лишь заставило сжаться от стыда. — Одри, — его голос нарушил тягостное молчание, низкий и спокойный, как всегда. — Не думай об этом. Я ни о чем не жалею. И ты тоже не должна. Я едва не задохнулась от этих слов. Не жалеет? Его карьера, его репутация в университете всё в труху, а он не жалеет? — Теперь мы можем не скрывать наши отношения, — добавил он, и в его тоне прозвучала странная, почти ироничная нотка. Я медленно повернулась к нему. В полумраке салона его профиль вырисовывался четким, красивым силуэтом: высокий лоб, прямой нос, упрямый подбородок. Он смотрел на дорогу, и ни одна мышца на его лице не дрогнула. Ни тени сожаления, ни злости. Спокойствие граничило с нереальностью. Блин, его уволили. Из-за такой ерунды, из-за нашей глупости. А он сидит, как будто просто сменил маршрут до работы. И еще меня успокаивает. Он почувствовал мой взгляд и на секунду отвел глаза от дороги. Взгляд скользнул по моему лицу, прочитал всё вину, панику, непонимание. — Университет не основное мое место работы, Одри, — сказал он так же ровно, возвращая взгляд на дорогу. — Я же еще работаю как частный психиатр. И консультирую по уголовным делам, когда просят. Финансово ничего не изменится. Напротив, теперь будет больше времени на частную практику. Он говорил это, словно составлял список преимуществ. Как будто это был взвешенный карьерный ход, а не вынужденное бегство. Я тяжело вздохнула, сдавливая переносицу пальцами. Головная боль накатывала волной. — Я знаю, — прошептала я. — Просто… всё это так по-дурацки получилось. Так нелепо. И несправедливо по отношению к тебе. — Справедливость понятие для детских сказок, — отрезал он, и в голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие, сталь. — Есть последствия и есть решения. Я принял решение. Теперь живем с последствиями. И точка. Точка. Его любимое слово, которым он обрубает любые дискуссии. Но на этот раз оно не сработало. Потому что последствия были на моей совести. — Что теперь будет? — спросила я тихо, глядя на его руку, все еще лежащую на моем колене. — Со мной? С нами? Он ненадолго замолчал, проезжая под мерцающим фонарем, и в этот момент его лицо осветилось. Я увидела усталость в уголках глаз. Ту самую, глубокую усталость, которую он никогда не показывал при свете дня. — Теперь, — сказал он, замедляя ход и сворачивая на знакомую улицу, ведущую к его дому, — мы перестаем играть в кошки-мышки. Декан получил то, что хотел — мое исчезновение. Его это успокоит. А мы… мы начинаем жить по-настоящему. Он говорил «мы начинаем жить», но его голос звучал так, будто он готовился к осаде. И, подъезжая к темному, внушительному зданию его пентхауса, я поняла: наша прежняя жизнь, та, с тайными встречами и украденными моментами, действительно кончилась. Начиналась новая. И я не знала, будет ли она свободой или новой, более красивой. Он заглушил двигатель, и тишина накрыла нас с головой, еще более звенящая, чем в движении. Мы вышли из машины, и холодный вечерний воздух обжег легкие. Он взял мою руку, его пальцы сомкнулись вокруг моих крепко, почти болезненно, как будто я была спасательным кругом в бушующем море. Мы сделали пару шагов в сторону парадной, и тут... — Малек! Женский голос, звонкий и настойчивый, прорезал тишину двора. Мы оба обернулись. У тротуара, в нескольких метрах, стояла темная иномарка. За рулем, освещенная светом фонаря, сидела девушка. Нет, женщина. Я узнала ее мгновенно, сердце упало где-то в район желудка. Лора. Преподаватель с факультета психологии. Не с моего потока, но ее все знали — умная, стильная, с репутацией «неприступной королевы». И еще... я вспомнила как она поцеловала его в машине, что у них что-то было. А сейчас она смотрела на него так, как будто он был солнцем, внезапно взошедшим над ее личным горизонтом. Это обожание, смешанное с жадным любопытством, было невозможно не заметить. Затем ее взгляд скользнул на меня. И все, абсолютно все стало ясно. Ее глаза, еще секунду назад мягкие и теплые, стали плоскими, холодными, оценивающими. В них не было ни капли дружелюбия, лишь легкое, но отчетливое отвращение. «И это та самая студентка? Та, из-за которой он все теряет?» Дверь машины открылась. Лора вышла. Она была одета безупречно, элегантное пальто, каблуки, от которых мои кеды казались особенно убогими. Она направилась к нам уверенной, почти хозяйственной походкой. Пальцы Малека сжали мою руку так сильно, что кости хрустнули. — Что ты здесь делаешь, Лора? — его голос прозвучал не как вопрос, а как низкое, предупредительное рычание. Он не отпускал мою руку, выставляя наш союз напоказ, как щит. Но она, кажется, не слышала угрозы. Она остановилась в двух шагах, ее глаза прилипли к его лицу, не моргая. — Малек, я знаю, что тебя уволили, — произнесла она тихо, с наигнутой, сладковатой грустью в голосе. Он едва заметно напрягся. — Так быстро? Уже успели пустить сплетни по всему университету? — Нет, — она покачала головой, и прядь идеально уложенных волн упала на щеку. — Просто мне нужно было к декану по вопросу учебного плана. А он со своей секретаршей... ну, очень громко разговаривал. Не специально, конечно. Вот я и услышала. — Она сделала паузу, вкладывая в следующую фразу всю возможную глубину сочувствия. — И мне очень жаль. Ведь это... того не стоит. Это прозвучало как пощечина. Тихое, ядовитое унижение, прикрытое заботой. «Он все потерял, а ты, мелкая, не стоишь даже шнурков от его ботинок». Ярость, горячая и неконтролируемая, ударила мне в голову, смывая остатки стыда и страха. — Что значит, «этого не стоит»? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Голос дрогнул, выдавая всю мою юность и неуверенность. Лора наконец-то перевела на меня свой взгляд. Полностью. И это было хуже, чем игнорирование. Это был взгляд ученого на неудачный эксперимент. Взгляд, полный такого ледяного, безразличного превосходства, что слова застряли у меня в горле. Она посмотрела на меня, и будто стерла. Проигнорировала мой вопрос, мое присутствие, мою право на голос. Как будто я была назойливой мухой, жужжание которой недостойно ответа. Ее губы тронула едва уловимая, снисходительная улыбка. И она снова обратилась к Малеку, будто я испарилась. — Это большая потеря для факультета, Малек. И лично для меня, как для коллеги. Если тебе понадобится помощь... рекомендации... ты знаешь, где меня найти. Лора сделала паузу, давая своим словам повиснуть в холодном воздухе. – Твой... скажем, мимолетный интерес скоро пройдёт, а вот терять такого профессионала в своём деле не хочется. – Она произнесла это со сладкой, ядовитой убеждённостью, как будто читала диагноз с карты. Мой диагноз. Мимолётный интерес. Во мне что-то щёлкнуло. Не страх, не стыд. Гнев. Горячий, кислотный, поднимающийся из самой глубины. Вот ведь сука. Красивая, уверенная в себе, раздающая приговоры. Малек не двинулся с места, но я почувствовала, как напряжение по его руке передалось мне. Его голос, когда он заговорил, был тише, но от этого только опаснее. — Это ты сама решила, что это мимолётный интерес? — спросил он, и в каждом слове висела стальная нить. Лора лишь слегка приподняла бровь, изображая лёгкое недоумение. «Это ведь очевидно». Чёрт, меня в ней всё раздражало. Эта кажущаяся безупречность, эта спокойная убеждённость в своём праве судить. И то, как она, чёрт возьми, смотрела на Малека. Нет, блять. На моего Малека. Как на вещь, которую несправедливо отдали в чужие, неопытные руки. Я снова не сдержалась. Слова вырвались, острые и голые, выдав всю мою неотёсанную ярость: — Я вообще-то здесь! И она. Снова. Меня проигнорировала. Даже глазом не повела. Как будто ветерок зашипел в кустах. Её взгляд не отрывался от Малека, полный какого-то своего, наглого вызова. Но он среагировал. Его хватка на моей руке стала почти болезненной, якорной. — Уходи, Лора, — сказал он без повышения тона, но с такой ледяной, неоспоримой окончательностью, что по моей спине пробежали мурашки. — Всё, что я тебе хотел сказать, я уже сказал тогда. А остальное не твоё дело. Её маска идеального спокойствия на секунду дрогнула. В глазах мелькнула вспышка настоящей, дикой злости. Она так привыкла быть той, кто вежливо отказывает, что получить отпор, да ещё и в присутствии этой... девочки, было для неё оскорблением. Она резко выпрямилась, её губы исказила некрасивая усмешка. — Это мы ещё посмотрим, — бросила она сквозь зубы, и в этих словах было столько зловещей обещательности, что мне стало холодно. Затем она развернулась на каблуках, отчеканивая каждый шаг, и скрылась в своей машине. Дверь захлопнулась с резким, гневным звуком. Малек наконец сдвинулся с места. Он не сказал ни слова, просто потянул меня за собой к парадной, его шаги были быстрыми и жёсткими. Воздух вокруг него вибрировал от подавленной ярости. Мы вошли в лифт. Тишина давила. — И что же ты ей тогда такого наговорил? — выдохнула я, не выдержав. Мне нужно было знать. Знать, что связывало их, и почему её взгляд был таким... личным. Он резко повернул голову ко мне. В его глазах всё ещё бушевала буря, но он молчал. Секунду, другую. Лифт мягко поднимался. Он смотрел на меня, и казалось, он взвешивает, говорить или нет. Потом его взгляд смягчился, но лишь на градус. Он медленно покачал головой, и, обернувшись к дверям, которые вот-вот должны были открыться, тихо, но чётко произнёс: — Ничего такого, чего бы она хотела услышать. И это было всё. Он вышел из лифта, оставив меня с гудящей в ушах фразой Лоры и его тяжёлым, уклончивым молчанием. Это молчание было страшнее любых слов. Оно означало, что у этого мира с прошлым, с невысказанными угрозами были свои законы. И мне только предстояло их понять. Он явно что-то не договаривал. И это, конечно, злило. По нему видно было, что эта встреча с Лорой задела его куда сильнее, чем весь этот скандал с увольнением. В нём была какая-то личная, острая ярость, которую он не смог полностью скрыть за ледяной маской. Мы вошли в пентхаус. Он сбросил ключи на у входа с таким звоном, будто швырял в кого-то камнем. Я не выдержала. — Вы долго с ней... ну, встречались? — спросила я, не в силах проглотить этот ком ревности и любопытства. Он резко развернулся. Его движение было таким быстрым и отрывистым, что я невольно отступила на шаг. Он смотрел на меня не как на ту, кого только что защищал, а как на незваного свидетеля. Или на обвинителя. — Мы с ней не встречались, — отрезал он. Слово «встречались» он произнёс с таким отвращением, будто это было что-то грязное и пошлое. Я закатила глаза, не в силах сдержать раздражение от его уклончивости. — Ну ладно, не встречались. А спали... — я не закончила, но вопрос повис в воздухе, густой и неудобный. Он замер. В его взгляде что-то пробежало, усталость, досада, что-то ещё. Голос, когда он заговорил, был низким и опасным. — Ты действительно хочешь это знать? — А это что, секрет? — парировала я, поднимая подбородок, хотя внутри всё съёжилось. — Несколько лет, — выдавил он. Кратко. Сухо. Как будто делал запись в медицинской карте. «Период обострения: несколько лет». От этих слов у меня перехватило дыхание. Несколько лет. Это не мимолётная интрижка, не ошибка на корпоративе. Это была... часть его жизни. Длинная и, судя по её взгляду, для неё значимая. — А почему вы не стали... парой? — прошептала я, чувствуя, как почва под ногами становится зыбкой. Его пристальный взгляд заставил меня потупить глаза. Чего скрывать, рядом с Лорой, с её уверенностью и намёком на общее прошлое, я и правда начала чувствовать себя незрелой, временной, ненастоящей. Как дешёвая подделка вместо дорогого оригинала. Он не ответил на вопрос. Вместо этого его лицо вдруг просветлело. Губы тронула едва заметная, хищная тень улыбки. — Ты что... ревнуешь? — он произнёс это медленно, смакуя каждый слог. И будто почувствовав добычу, сменил тактику. Вместо того чтобы отдалиться, он, той самой хищной, неспешной походкой, направился ко мне. Пространство между нами сокращалось, и воздух снова наэлектризовался, но теперь по-другому. Не гневом, а чем-то более тёплым, более знакомым и оттого ещё более опасным. — Я? Нет, конечно! — выпалила я, отступая спиной к холодной стене. Но мой ответ прозвучал не просто неубедительно — он прозвучал фальшиво даже для моих собственных ушей. Высокий, срывающийся голос, горящие щёки. А вот Малеку, кажется, это очень нравилось. Эта моя детская, неприкрытая ревность, эта попытка казаться взрослее, чем я есть. Он подошёл вплотную, не касаясь меня, но его тепло и запах кофе, дорогой одежды, его запах обволакивали меня. — Нет, конечно, — тихо, насмешливо повторил он мои слова, и его дыхание коснулось моего лба. — А почему тогда твой голос дрожит, а глаза смотрят так, будто хочешь её сжечь на костре? Я не нашла, что ответить. Я просто смотрела на него, чувствуя, как моя злость и неуверенность тают под этим пронизывающим, всевидящим взглядом, превращаясь во что-то другое. Во что-то более простое и более сложное одновременно. Он, кажется, прочёл всё на моём лице. Его рука медленно поднялась, и большим пальцем он провёл по моей нижней губе, заставив меня вздрогнуть. — Мы не стали парой, — наконец сказал он, и в его голосе не осталось ни усталости, ни гнева, только эта странная, почти нежная твердость, — потому что она хотела партнёра. А я... — он сделал паузу, его взгляд утонул в моём, — я никогда не хотел быть чьим-то партнёром. До тебя. Каким же... сексуальным он сейчас был. Нет, конечно, он всегда выглядел так, будто сошёл со страниц запретного романа, но сейчас по-особенному. В нём была эта опасная, хищная уверенность, смешанная с тем пониманием, которое он прочёл в моих глазах. Он знал, что зацепил за живое. И ему это нравилось. И от этой мысли всё внутри сжималось в тугой, сладкий комок ожидания. Я не выдержала. Мне нужно было стереть этот его самодовольный, слишком всепонимающий взгляд. Стереть следы её слов, её присутствия, её «несколько лет». Я резко потянула его за воротник и впилась губами в его губы. Поцелуй был не вопросом, а требованием. Глухим, яростным, полным всей той невысказанной ревности и страха, что клокотали во мне. И он... ответил. Мгновенно. Без промедления. Его губы захватили мои с такой же яростью, но приправленной владением, знанием. Он прикусил мою нижнюю губу не больно, но достаточно, чтобы по телу пробежал разряд, от которого перехватило дыхание. Потом оторвался, его глаза в полутьме прихожей горели тёмным огнём. Я даже пикнуть не успела. В следующее мгновение мир перевернулся. Он резко наклонился, его сильные руки обхватили мои бёдра, и я взвизгнула, оказавшись закинутой через его плечо, как мешок с картошкой. Голова поплыла от резкой смены ракурса. — Малек! — взвизгнула я, бьясь кулаками по его спине, но мой протест был чисто формальным. Настоящее, дикое возбуждение уже лизало низ живота. Он шлёпнул меня по попе нежно, но звонко, и этот звук в тишине пентхауса прозвучал неприлично откровенно. — Моя ревнивая девочка, — прорычал он сквозь зубы, и в его голосе сквозило нескрываемое, тёмное удовольствие. Мне это нравилось. Нравилось, что он видел меня вот такой несовершенной, вздорной, ревнивой. И принимал. Более того получал от этого какое-то своё, извращённое удовольствие. Он понёс меня в спальню, его шаги были быстрыми и твёрдыми. Я болталась у него на плече, и каждый его шаг отдавался во всём моём теле, раскачивая, будоража. О, Боже. Моё возбуждение нарастало молниеносно, волнами, от которых темнело в глазах. Оно пульсировало в самых сокровенных местах, горячее и настойчивое, чем когда-либо. Он небрежно сбросил меня на огромную кровать. Я отскочила на упругом матрасе, запрокинув голову. Он стоял, сбрасывая пиджак, не сводя с меня глаз. В его взгляде не было уже никакой насмешки. Была только чистая, неразбавленная жажда. И обещание. Обещание стереть всё, и страх дня, и яд Лоры, и мои собственные сомнения одним-единственным, всем нам понятным способом. И я была готова. Более чем готова. Вся дрожа от нетерпения. Он смотрел на меня таким голодным взглядом, что от него не то что раскрепощало сносило все внутренние барьеры. Этот взгляд был знаком. Обещанием забытья, граничащего с болью, и наслаждения, граничащего с потерей контроля. И я жаждала именно этого. Жаждала, чтобы он стёр всё и скандал, и взгляд Лоры, и терпкий привкус ревности. Он навис надо мной, блокируя свет лампы, превращаясь в огромную, знакомую тень. Его губы коснулись моего лба, виска, скулы легкие, обжигающие поцелуи, которые заставляли кожу гореть. Он остановился у моих приоткрытых, ждущих губ, но не набросился, а нежно, почти исследующе прикоснулся к ним своими. Это мимолётное, почти нежное касание было хуже любого страстного поцелуя. Оно растягивало момент, нагнетая напряжение до невыносимости. Затем его губы и язык продолжили путь вниз, по моей шее, к ключицам, лаская, кусая, оставляя невидимые метки. Попутно его руки медленно, методично раздевали меня. Пальцы скользили под тканью, расстёгивая, сдвигая, обнажая кожу для воздуха и его прикосновений. Каждое движение было намеренным, неторопливым, будто он растягивал удовольствие от самого процесса. Мне стало неудобно лежать пассивно. Возбуждение и нетерпение заставили меня подняться с подушки, встретить его вполоборота. Мои руки потянулись к нему, к его телу, под его рубашку. Ладони наткнулись на горячую, напряжённую кожу, на рельеф мышц спины. Мне хотелось скорее избавить его от этой преграды в виде одежды, сравнять счёт, обнажить ту силу, что сейчас сковывала ткань. Пока я отчаянно стаскивала с него рубашку, скидывая её куда-то на пол, мой взгляд, скользя по комнате, наткнулся на прикроватную тумбочку. И в голове, как вспышка, пронеслись воспоминания. Тёмные, стыдные, пьянящие воспоминания. Там, в ящике наручники. Он их уже использовал на мне однажды. Не раздумывая, почти на автомате, я потянулась к тумбочке, пока он был занят тем, что снимал с меня последние лоскутья одежды. Я открыла ящик. И да, они там лежали. Холодные, тяжёлые. Я замерла, держа их в руке, чувствуя, как холод металла смешивается с пылающим жаром кожи. Я смотрела на них, а потом подняла глаза на Малека. Мой взгляд был вопросом. Вызовом. Признанием. Я не сказала ни слова. — Ложись! Голос прозвучал хрипло и властно даже для моего собственного уха. Я готова поклясться, что в его глазах, темных и изучающих, вспыхнул настоящий огонь. Не гнев, а азарт. Дикий, непредсказуемый интерес. Он медленно, с той самой хищной ухмылкой, что сводила меня с ума, лег на спину. И вытянул руки вверх, к резному изголовью кровати. Сдался. Добровольно. Но в этой покорности сквозила такая мощная, сдерживаемая сила, что от одной мысли о ней перехватывало дыхание. Я пристроилась над ним, наручники холодно щелкнули, пристегивая его запястья к железным прутьям спинки. Звук был окончательным. Властным. — Мне нравится твоя покорность, — прошептала я, проводя пальцем по его напряженному бицепсу. — Мне даже интересно, что из этого выйдет, — усмехнулся он в ответ, и в его тоне снова проскользнул тот самый, снисходительный оттенок. Он смеётся надо мной? Ох, это он зря. Он еще пожалеет, что развязал мне руки в самом буквальном смысле. Ухмыльнувшись в ответ вызов на вызов я наклонилась и впилась губами в его. Поцелуй был быстрым, властным, помеченным моей новой, шаткой уверенностью. Потом я начала спускаться вниз. Губы, язык, зубы мое оружие. Я прокладывала путь по его телу, оставляя мокрые, горячие следы на коже. Одной рукой я накрыла его член, даже сквозь ткань боксеров чувствуя его твердость и жар. Начала поглаживать, медленно, через материал, наблюдая, как мышцы на его животе напрягаются, как его дыхание становится чуть глубже. Надо признать, он хорошо держался. Почти не выдавал себя. Но надолго ли его хватит? Я стянула с него трусы, наконец освобождая его. Он вздохнул, когда прохладный воздух коснулся кожи. И я продолжила свою пытку. Целовала внутреннюю сторону бедер, низ живота, пах везде, кроме самого главного. Того, что напрягся и пульсировал в сантиметре от моего лица. Я лишь изредка, как бы случайно, касалась кончиком языка самой чувствительной части у основания, или проводила по нему губами, тут же отступая. Каждый раз его тело вздрагивало, из груди вырывался сдавленный стон. — Одри... — прохрипел он, и в его голосе впервые зазвучала неконтролируемая нота. — Пожалуйста. Возьми его уже. Блядь, запишите мне это на диктофон, пожалуйста. Я хочу слушать это постоянно. Этот хриплый, почти молящий голос, полный желания и потери контроля. Это было лучше любой победы. Только тогда, насладившись его мольбой, я наконец уступила. Я медленно, чувственно провела языком по всей длине его члена от самого основания до влажной, солоноватой головки. Он выгнулся, наручники звякнули о спинку кровати. А у меня между ног в это время бушевала настоящая буря. Бешеная, влажная пульсация, в такт стуку сердца. Его покорность, его стоны, эта власть, которую он мне отдал даже если это была лишь иллюзия, игра возбуждали меня не меньше, чем его физическое тело. Я хотела заставить его потерять голову. Но сама уже балансировала на краю. Своей рукой я крепко обхватила его у самого основания, чувствуя под пальцами пульсацию жил. И сразу, без предупреждения, взяла его головку в рот. Она была горячей, упругой, с солоноватым вкусом его кожи и его желания. Малек издал глубокий, сдавленный стон, который прозвучал как выстрел в тишине спальни. Его бёдра инстинктивно толкнулись вверх, пытаясь протолкнуться глубже в ту влажную, сжимающуюся теплоту. Но я была готова. Я не позволила. Чуть отстранившись, я оставила во рту лишь самый кончик, насмешливо скользнув по нему языком. От возбуждения и фрустрации у него вырвалось что-то нечленораздельное хриплый, яростный звук. Да, милый. Сейчас мы играем по моим правилам. Я снова медленно погрузила его глубже, помогая рукой, задавая ритм медленный, неумолимый, доводящий до безумия. Его член пульсировал у меня на языке. Он снова не удержался, бёдра дрогнули, толчок был уже не таким сильным, но всё ещё попыткой контролировать процесс. Я остановилась. Полностью. Вынула его изо рта и подняла взгляд. Он был прекрасен в своей беспомощности: взъерошенные волосы, тёмные, полные мрачной страсти глаза, губы, приоткрытые в беззвучном стоне, мышцы на руках напряжены до предела от попыток освободиться. — Если ещё раз так сделаешь, — сказала я тихо, но очень чётко, — я остановлюсь. Надолго. И доступа к этому, — я провела ногтем по чувствительной головке, заставив его тело дёрнуться, — у тебя не будет. Он замер. В его глазах бушевала война между инстинктом и желанием продолжать эту игру, эту пытку. Он проглотил комок в горле. — Ты жестокая, — прохрипел он наконец. Но в его голосе не было осуждения. Было восхищение. Признание. И обещание будущей расплаты. Я улыбнулась, чувствуя, как от его слов и этого взгляда во мне всё замирает и сжимается в сладком предвкушении. Я снова наклонившись, принялась за дело уже всерьёз, забыв о медлительности, отдаваясь жажде довести его до предела, до той самой потери контроля, которую я у него сегодня вымаливала. И сама уже готова была сорваться в это же безумие вслед за ним. Я почувствовала, как его член напрягся до предела, превратившись в каменную, пульсацию у меня во рту. Его живот втянулся, пресс стал рельефным и жестким верный знак, что он на самом краю. И я... отстранилась. Малек выдохнул мучительный, разочарованный стон, в котором смешались боль и фрустрация. Я посмотрела на него, прикусив нижнюю губу, в моем взгляде читалось коварное удовольствие. Он запрокинул голову на подушку, обнажив напряженную линию шеи. — Одри... пожалуйста, — его голос был хриплым, вымученным. — Не убедительно, — пропела я, насмешливо качая головой. И снова принялась за свою сладкую, жестокую пытку. Я заставила его пройти весь этот путь снова от первого касания губами до той точки, где его тело начинало содрогаться в предвкушении. Он стонал, умолял, почти рычал моё имя, просил дать ему кончить. Его уверенность растаяла, оставив лишь голое, неконтролируемое желание. И когда я в очередной раз почувствовала, как его тело снова натянулось как струна, я снова отступила. И тогда он взорвался. Не физически, но словами. — Это ты... ты заплатишь, — прошипел он сквозь зубы, его глаза, темные и горящие, впились в меня с такой мрачной обещающей яростью, что по спине побежали мурашки. Он начал перечислять, шепотом, но с леденящей чёткостью, всё, что он собирался со мной сделать. Каждое место, каждое чувство, каждую унизительную и восхитительную деталь. Это не были пустые угрозы. Это был план. Контратака. Мое сердце заколотилось от страха и дикого возбуждения. Я попыталась сохранить маску безразличия. — Пока ты в наручниках, я тебя не боюсь, — выдохнула я, но мой голос выдал меня, слегка дрогнув. Его ухмылка сказала, что он это заметил. И что это его только подстегнуло. Мой рот действительно устал. А между ног было так влажно и пусто, что сводило с ума. Но я не позволила себе прикоснуться. Это была часть наказания. Для нас обоих. Я снова обхватила его член рукой, но на этот раз решила довести до конца. Его угрозы возымели эффект. Если он действительно исполнит хотя бы половину из того, что нашептывал, то эта моя дерзкая пытка окупится с лихвой. Мысль об этом, о той мрачной, сладкой мести, что ждет меня, заставила сердце биться чаще. И когда он снова напрягся, на этот раз я не остановилась. Я продолжила, ускорившись, чувствуя, как пульсация во рту становится всё сильнее, неотложнее. Его вкус, густой и соленый, заполнил меня. Его руки в наручниках рванулись, металл звякнул о спинку кровати. Низкий, сдавленный рык вырвался из его груди, когда кончил, и я постаралась принять всё, каждую каплю, чувствуя, как его тело бьется в последних судорогах наслаждения и облегчения. Я отстранилась, тяжело дыша, смотря на него. Он лежал, раскинувшись, с закрытыми глазами, грудь вздымалась. Наручники всё ещё держали его. Но в воздухе висело его обещание. Его угроза. И я, вся дрожа от незавершенности внутри и предвкушения снаружи, ждала. Зная, что игра только началась. И что теперь его ход.