Повелитель вселенной

Через пробоины в обшивке корабля, который был уже не космическим судном, а летящей вниз металлической гробницей, со свистом врывался ветер уничтоженного Города А. Он нёс с собой запах гари, пыли и железа, смешанный со сладковатым, тошнотворным запахом расплавленной органики — остатками экипажа. Палуба под ногами непрерывно вибрировала, издавая скрежет разрываемого титана. Где-то в глубине корпуса с грохотом взрывались энергетические ячейки, и каждый взрыв заставлял гигантскую конструкцию содрогаться, как в предсмертной агонии. Они падали. Но в эпицентре этого падения, на островке относительной стабильности посреди моря разрушения, время для двоих, казалось, замедлило свой бег. Сайтама стоял. Это было чудо, почти необъяснимое явление, противоречащее всему, что можно было видеть. Его ноги, покрытые рваными полосками костюма и запекшейся кровью, были чуть расставлены, колени подрагивали, но не подкашивались. Он держался. Держался на последних остатках той самой силы, которая всегда казалась бесконечной, а теперь оказалась исчерпаемой, как воздух в лёгких. Каждая мышца в его теле горела огнём неслыханной усталости. Каждая рана — а их было не счесть — пульсировала тупой, всепоглощающей болью. Звон в ушах заглушал грохот разрушения, и мир перед глазами плыл, то расплываясь в серую муть, то на мгновение проясняясь, чтобы явить взору фигуру победителя. Он чувствовал, как изнутри поднимается что-то тяжёлое, тёплое и солёное. Не просто кровь. Словно сама его суть, история, скука и редкие моменты истинного чувства просились наружу, требуя быть услышанными перед тем, как навсегда умолкнуть. Его голос, когда он заговорил, был не похож на его обычный, плоский и скучающий тон. Он был хриплым, сдавленным, прорывающимся сквозь повреждённое горло и сломанные рёбра, но в нём была странная, пронзительная ясность. — Ещё с детства… — начал он, и его слова повисли в воющем ветре. — …я мечтал стать героем. Героем, который побеждает монстров с одного удара. Он замолчал, переводя дух. Дыхание давалось с невероятным трудом, каждый вдох обжигал лёгкие. — И я вспомнил об этом… три года назад. Так усердно тренировался… Что лишился всех своих волос. Либо издыхал… либо сходил с ума… Перед его внутренним взором пронеслись воспоминания. Невыносимая жара летом, пока он не хотел включать кондиционер. Оглушающая пустота в голове после сотого отжимания, когда мир сужался до точки на потолке. Боль в мышцах, которая становилась единственным доказательством того, что он ещё жив. — Но, наконец… мне удалось приобрести непобедимую силу. Он произнёс это без тени гордости. Констатация факта. Горького, ироничного факта. — Я стал героем, каким всегда мечтал быть. И я должен был быть доволен… Его взгляд, мутный от боли и потери крови, на мгновение встретился с пылающим глазом Бороса. В этом взгляде не было вызова, не было обиды. Было лишь… понимание. Глубинное, трагическое понимание чего-то очень важного. — Но получилось так… что в моей душе была пустота. Он снова замолчал, и из его приоткрытого рта вырвался пузырь кровавой пены. Он сглотнул, сморщившись от боли, и продолжил, почти шёпотом, но каждое слово било, как молот. — Но всё же… сегодня… я смог найти сильного. И… проиграл. Последнее слово прозвучало не как признание поражения, а как странное, почти удивлённое открытие. Как будто он впервые осознал саму возможность такого исхода. Он наклонил голову, и струйка крови, смешанная со слюной, упала на раскалённый докрасна металл палубы с тихим шипением. — Обычно я привык укладываться в десять слов… или того меньше… — он слабо махнул рукой, жестом, полным той самой, знакомой всем, кто его знал, небрежности, которая сейчас выглядела бесконечно жалко и героически одновременно. — …но сейчас не тот случай. Борос слушал. Он не перебивал, не насмехался. Он стоял, как изваяние, его белая, потрескавшаяся форма была неподвижна, лишь чёрный глаз, залитый кровью, был прикован к умирающему герою. И по мере того как лились эти простые, страшные в своей откровенности слова, по лицу Повелителя Вселенной начало расползаться нечто новое. Сначала это была всё та же улыбка — улыбка победителя, который наконец нашёл удовлетворение. Услышав о пустоте, он кивнул, как будто говорили о чём-то само собой разумеющемся, об общей для всех абсолютов болезни. Да, — казалось, говорила его улыбка, — я знаю эту пустоту. Я пролетел через всю вселенную, чтобы её заполнить. И сегодня, с твоим поражением, она наконец заполнилась. Но когда Сайтама произнёс "проиграл", что-то в этой улыбке дрогнуло. В ней появился оттенок не просто торжества, а… странного, почти жалостливого соучастия. Желание Сайтамы — найти достойного противника — исполнилось. Да, ценой поражения, ценой жизни, но оно исполнилось. В этом была какая-то извращённая, трагическая справедливость, которая заставила губы Бороса растянуться ещё шире. А потом, внезапно, эта улыбка застыла. Мышцы на лице Бороса напряглись. Его единственный глаз, тот самый чёрный, бездонный глаз, резко, неестественно расширился, вобрав в себя всё окружающее, весь образ шатающегося, истекающего кровью Сайтамы. А затем так же резко сузился, сфокусировавшись до булавочного укола, впиваясь в самое существо героя, пытаясь проникнуть за завесу плоти и боли, к истине, которая вдруг, как ледяная игла, кольнула его в самое нутро. Тишина, натянутая между ними, стала звенящей, несмотря на рёв падающего корабля. Голос Бороса, когда он заговорил, был тихим, лишённым всего пафоса, почти механическим. В нём звучала не потребность услышать ответ, а потребность узнать. Узнать правду, которая могла перечеркнуть всё. — Сайтама. Скажи… — он сделал микроскопическую паузу, подбирая слова этой примитивной планеты, которые могли бы выразить суть вопроса. — …ты ведь выкладывался на полную? Это был не вопрос победителя к побеждённому. Это была мольба творения к своему творцу. Это был вопрос смысла ко всему только что произошедшему. Сайтама медленно поднял голову. Казалось, это движение отняло у него последние силы. Его глаза, тусклые и затуманенные, встретились с горящим взглядом Бороса. В них не было ни лжи, ни сожаления. Только усталая, абсолютная правда. — Вся сила… — его голос был едва слышен, и Боросу пришлось напрячь всё своё существо, чтобы уловить слова. — …была вложена в один Суперсерьёзный удар… чтобы отбить Рев, уничтожающий планеты. Он выдохнул, и с этим выдохом из его груди вырвался ещё один сгусток тёмной крови. — Остальные атаки… — продолжил он, и в его тоне прозвучало что-то, отдалённо напоминающее то самое привычное раздражение, — …были в полсилы. Чтобы не уничтожить Землю. Мир для Бороса остановился. Слова повисли в воздухе, и какое-то время он просто не мог их обработать. Они ударили не в уши, а прямо в центр его существа, в ту самую сферу, что давала ему жизнь и регенерацию. Его лицо, искажённое сначала торжеством, затем удивлением, теперь замерло в неподвижной маске. Брови сдвинулись, на лбу проступили глубокие складки — выражение чистой, неотфильтрованной, животной ярости и недоумения. Как? КАК? Этот человек, этот лысый, невзрачный герой, который сейчас истекал кровью и стоял на грани смерти… сдерживался? Не из страха проиграть, не из уважения к противнику, а из… заботы о хрупкой биосфере под ними? Из желания не разрушить свои же магазины, свои распродажи, свою скучную, жалкую, ничтожную планету? И тогда маска треснула. Ярость и недоумение не исчезли, они стали топливом. Топливом для чего-то иного. Сначала из груди Бороса вырвался короткий, отрывистый звук, похожий на лай. Потом ещё один. А затем его накрыло. Он засмеялся. Это был не торжествующий смех победителя. Это был панический, истерический, почти безумный хохот существа, которое только что осознало всю абсурдную, чудовищную шутку, которую сыграла с ним вселенная. Он смеялся, закинув голову, смеялся так, что слёзы потекли из его чёрного глаза, смешиваясь с кровью. Он смеялся, пока не начал задыхаться, пока его тело не согнулось пополам от конвульсий. — Ха-ха-ха… Значит… — он выговорил сквозь хриплый смех, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Значит, все остальные атаки… были в полсилы… Он выпрямился. Смех стих так же внезапно, как и начался. На его лице осталась лишь странная, пустая улыбка. Улыбка человека, понявшего всё. — Я… — начал он, и его голос был тих и странно спокоен. — Я носил броню, чтобы сдержать свою силу. Чтобы не разрушить свой корабль, свою армию… себя самого. Она была моими оковами. Он посмотрел на Сайтаму, и в его взгляде не было ненависти. Было нечто вроде откровения, смешанного с леденящей душу иронией. — А ты… Ты был скован куда более мощными цепями. Не металлом, а... Этой планетой. И даже так… даже вполсилы… ты… Он не договорил. Не было нужды. Правда висела в воздухе, тяжелее любого оружия. Сайтама был сильнее. Намного сильнее. Он мог победить в любой момент. Но он выбрал не делать этого, потому что цена победы была ему не по душе. И в этот миг вся битва, всё пророчество, вся двадцатилетняя одиссея Бороса перевернулась с ног на голову. Это была не битва равных. Это была… демонстрация. Жестокий, кровавый урок, преподанный ему тем, кто находился на ступень, нет, на целую вселенную выше. Но вместо гнева, вместо отчаяния, Борос почувствовал… странное облегчение. Пустоту, но иную. Не ту, что от скуки, а ту, что наступает после того, как получен окончательный, неоспоримый ответ. Все вопросы кончились. Он сделал шаг вперёд, уже не как враг, а почти как… соучастник чего-то грандиозного. Его улыбка стала мягче, почти человечной. — Спасибо тебе, Сайтама. За этот бой. Даже если… даже если ты и сдерживался. Это был… самый великий бой во всей моей жизни. Единственный, который что-то значил. Сайтама слушал, его дыхание стало ещё тише, ещё реже. Он кивнул, едва заметно. Казалось, он что-то хочет сказать. Его губы шевельнулись. Борос наклонился, чтобы услышать. Голос Сайтамы был уже не шепотом, а просто движением воздуха, едва оформленным в слова. Но они были ясны. — И всё же… не стоит верить… пророчествам. В этих словах не было упрёка. Не было даже сожаления. Была лишь простая, конечная истина, выстраданная всей его короткой, странной жизнью героя. Предсказания, судьба, предначертание — всё это было ерундой. Единственное, что имело значение, — это выбор. Его выбор стать сильным. Его выбор защищать. И его выбор… проиграть, чтобы спасти то, что ему было дорого, даже если это была всего лишь скучная обыденность. Сайтама больше не боролся. Он закрыл глаза. Не потому что устал, а потому что пришло время. Его тело, державшееся до сих пор на невероятном усилии воли, наконец расслабилось. Он не упал. Он просто… перестал стоять. Его колени мягко подогнулись, и он осел на раскалённый металл палубы, как подкошенный колос. Голова безвольно упала на грудь. Последний, едва слышный выдох вырвался из его лёгких, унося с собой ту самую искру, которую Борос так жаждал разжечь. Тишина. Он был мёртв. Борос выпрямился. Он смотрел на бездыханное тело перед ним. Никакого ликования. Никакой скорби. Только огромная, всепоглощающая тишина, гулче любого взрыва. Пророчество оказалось правдивым? Или оно оказалось ложным? Он так и не получил того боя, которого жаждал. Но он получил нечто большее — понимание. Понимание того, что где-то во Вселенной есть сила, настолько превосходящая его собственную, что она даже не нуждается в демонстрации. Сила, которая выбирает. И в этой тишине, под аккомпанемент рёва гибнущего корабля и далёких криков героев внизу, Борос осознал, что его путешествие, наконец, закончено. Не так, как он ожидал. Но оно закончено.

***

Рёв падающего корабля разрешился окончательным, катарсическим грохотом. Столбы пыли, поднявшиеся на сотни метров, медленно начали оседать, открывая сюрреалистический пейзаж: горы искорёженного инопланетного металла, вмявшиеся в землю, словно фольга, переплетённые с обломками земной архитектуры. Дым и гарь застилали солнце, окрашивая мир в грязные оттенки серого и оранжевого. В воздухе висела тишина — не мирная, а оглушённая, предгрозовая, нарушаемая лишь потрескиванием пожаров и скрипом остывающего металла. Именно в эту зону тотального разрушения, словно вышагивая по красной ковровой дорожке, ступил Милая Маска, Герой А-класса, 1-го ранга. Его идеальный костюм и безупречная причёска казались диким анахронизмом на фоне апокалипсиса. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по развалинам, по раненым и выбившимся из сил героям, копошащимся в обломках. — Город А, — его голос, отточенный и звучный, разрезал тяжёлый воздух. — И как всё до этого докатилось? Здесь же сегодня должно было состояться собрание героев S класса? Он говорил не с кем-то конкретным, а со всей сценой, требуя отчёта от самой вселенной. Его глаза остановились на ближайшем авторитетном лице — на Стальной Бите, который, опираясь на своё оружие, пытался отдышаться. — Объяснитесь, — приказал Милая Маска, делая шаг в его сторону. В его тоне не было просьбы, только требование немедленного подчинения. Но слова застряли у него в горле. Он замер на полпути. Каждое волокно его существа, отточенное годами выступлений и боёв, вдруг забило тревогу. Это была не опасность, которую можно увидеть или услышать. Это была… аура. Давящая, абсолютно чуждая. Она исходила от огромной груды обломков в центре кратера, оставленного кораблём. Аура такого масштаба и качества, перед которой даже его собственное, тщательно культивируемое "геройское" присутствие казалось жалкой детской игрой. И из-за гребня этих обломков показалась фигура. Сначала это была просто тень на фоне дыма. Затем проступили детали: массивный торс, мощные ноги, длинная, развевающаяся, как знамя, грива волос. Это был Борос. Это была его обычная форма — та, в которой он прибыл на Землю. Его тело, покрытое шрамами и свежими, уже затягивающимися ранами, дымилось. Единственный глаз горел усталым, но неукротимым малиновым пламенем. И он нёс на руках знакомого парня. Сайтама. Труп героя был уложен в его объятиях неестественно бережно. Одна рука Бороса поддерживала его под согнутые колени, другая — под спину и плечи. Голова Сайтамы безвольно покоилась на плече инопланетянина. Это не было похоже на то, как тащат трофей или волочат врага. Это была странная, почти церемониальная аккуратность, с какой на древних фресках изображали воинов, несущих павших товарищей с поля брани. Или как несут принцессу через порог — в жесте, полном не силы, а сосредоточенной, почти неловкой осторожности по отношению к чему-то хрупкому и значимому. — Так это был ты… — прошипел Милая Маска, и его голос, впервые, возможно за многие годы, потерял театральную выверенность, наполнившись чистой, неконтролируемой яростью. Это не просто монстр. Это осквернитель. Тот, кто превратил Город А в груду мусора и, судя по тому, что он несёт, поверг того, кого Маска, хоть и с презрением, считал частью геройской иерархии. Логика, осторожность, расчёт — всё это было сметено волной гнева и желанием немедленно восстановить попранный порядок. Милая Маска двинулся. Не просто побежал — он рванулся с той скоростью, что сделала его лучшим в А-классе, превратившись в размытую полосу цвета и ярости. Его кулак, усиленный всей мощью его души, нацелился прямо в бесстрастное лицо Бороса. Он не видел ничего, кроме цели. Не чувствовал ауры. Только потребность нанести удар. Борос даже не посмотрел на него. Он продолжал спускаться по склону обломков, осторожно ступая, будто боясь потревожить того, кого нёс. Когда Милая Маска был уже в полутора метрах, Борос просто… качнул плечом. Точнее, это было даже не движение, а микрокоррекция равновесия. Его левая рука, на которой лежали ноги Сайтамы, слегка сместилась вперёд, а локоть правой руки, поддерживающей спину, на доли секунды выдвинулся навстречу атакующему. локоть Бороса встретился с грудной клеткой Милой Маски. Атакующая фигура героя просто исчезла с траектории. Она была отброшена назад, как пустая консервная банка, пинком гиганта. Она прошила воздух, оставив за собой след из пыли. — Этот смазливый, конечно, допизделся, — констатировал Стальная Бита. Усталость будто на миг отступила, заместившись ледяной собранностью. Его пальцы снова обхватили рукоять биты. Он принял боевую стойку, каждый мускул в его теле напрягся, готовый к последней схватке. Глаза Серебряного Клыка расширились так, как никогда не расширялись. Он стоял, забыв о боли в спине и плечах. Его взгляд был прикован не к Боросу, а к безжизненному лицу в его руках. Сайтама. Тот самый странный, лысый парень, который на его глазах уничтожил метеорит одним ударом. Который говорил о распродажах и скуке. Который, по мнению Бэнга, обладал силой, не укладывающейся ни в какие рамки. И этот Сайтама… лежал мёртвым. Это было невозможное зрелище. Мир, только что обретший хоть какую-то ось в виде этой аномальной силы, снова рухнул в хаос. Мастер в майке, с трудом выбравшийся из-под завала, замер, увидев приближающуюся фигуру. Никакой бравады, никаких криков. Только молчаливое, животное понимание смертельной угрозы. Он инстинктивно принял свою самую прочную стойку. — О, так это тот плешивый из B-класса, — равнодушно бросил Атомный Самурай, стоя поодаль и оценивающе поглаживая рукоять катаны. Иайан, Ребёнок-Император, Гомо-гомо Зэк, Технорыцарь и Бофои, один из роботов которого буквально только что прибыл на место происшествия — все они молчали. Шок, непонимание, расчёт — смесь эмоций и мыслей сковала их языки. Они видели масштаб разрушений. Видели, как Милая Маска был отброшен, как пушинка. И теперь видели этого монстра, несущего тело одного из их, пусть и низкорангового, коллеги. Это была сцена, требующая осмысления. — Как этот лысый оказался на корабле? Хм, не важно. Поделом этому низкоранговому. — высказалась тацумаки. — Что за нафиг? — спросил Темноблеск, щурясь. — Это ж тот герой из B-класса, что просил чаю? Его мозг пытался и не мог сопоставить образ скучающего просителя чая с тем, что он видел сейчас. И этот хрупкий, перегруженный тишиной момент разорвал один звук. Не крик. Это был рёв. Рёв абсолютной, чистой агонии. — УЧИТЕЛЬ!!! Из груды обломков вырвался Генос. Его корпус был изувечен, одна рука отсутствовала. Но в его реакторе пылала такая ярость и отчаяние, каких он никогда не знал. Он увидел тело в руках монстра. И всё в нём рухнуло. Он не стал целиться. Он не стал рассчитывать. Он просто выпустил всё, что у него осталось. Герои инстинктивно пригнулись или отпрыгнули от жара. Взрыв света и огня поглотил центральную фигуру на несколько долгих секунд. Генос, истощив последний заряд, рухнул на колени, дымясь, его системы на грани отключения. Когда огонь и дым рассеялись, картина не изменилась ни на йоту. Борос стоял на том же месте. На его теле не появилось ни новой царапины, ни пятна копоти. Даже его длинные волосы не были опалены. Он даже не замедлил шаг. Безжизненное тело Сайтамы в его руках также осталось нетронутым — обугленные лохмотья костюма не стали чернее, на коже не проступило следов ожогов. Казалось, чудовищная атака Геноса была для них не более чем тёплым летним бризом, не стоящим даже мимолётного внимания. Борос наконец остановился, оказавшись в центре полукруга из потрёпанных, изумлённых героев S-класса. Его малиновый глаз медленно обвёл их всех — Стальную Биту, замершего в стойке; Бэнга с его расширенными от ужаса глазами; расчётливого Атомного Самурая; всех остальных. Он посмотрел на дымящуюся груду, где лежал Милая Маска, на коленопреклонённого, беспомощного Геноса. Затем его взгляд упал на лицо Сайтамы, которое он нёс. И впервые с момента своего появления он заговорил. Его голос был низким, вибрирующим, полным нечеловеческой силы, но в нём не было ни злобы, ни торжества. Была лишь странная, окончательная усталость и нечто, напоминающее… уважение. — Он, — произнёс Борос, и это одно слово прозвучало громче любого взрыва, — был сильнейшим. Тишина, последовавшая за этим заявлением, была красноречивее любых криков. Она повисла над руинами Города А, над героями, над мёртвым героем и над его победителем, который смотрел на них, будто видя не воинов, а просто часть пейзажа — часть той самой планеты, что стала последней и самой прочной цепью для того, кого он держал на руках.

***

— Неужто он действительно был сильным? Зря я смотрел на его ранг... — пробормотал Атомный Самурай, и его рука молнией легла на рукоять катаны. Идея атаковать одновременно была общим порывом. Мастер в Майке, чьё терпение лопнуло, рванулся первым с рёвом, вкладывая в удар всю мощь своего закалённого тела — удар, способный раскрошить бетонный бункер. Темноблеск, увидев движение, инстинктивно последовал за Мастером в майке. Тацумаки, истеричная от ярости и унижения после слов в адрес лысого плаща, не стала даже шевелиться — её взгляд вспыхнул изумрудным светом, и десяток массивных стальных балок, вырванных телекенезом из обломков корабля, со свистом устремились к Боросу, чтобы раздавить его. Атомный Самурай и его ученик Иайан исчезли с места, оставив после себя лишь сверкающую сетку из бесчисленных светящихся траекторий. Гомо-гомо Зэк использовал ангельский рывок. Стальная Бита, стиснув зубы, закрутился на месте, превратившись в смертоносный вихрь с битой в эпицентре, готовый смести всё. Это был хаос. Сосредоточенная ярость лучших воинов человечества. Борос даже не сдвинулся с места. Его глаз лишь сузился, следя за этим какофоническим натиском. Он не видел в этом угрозы. Видел лишь… шум. Неуместный, раздражающий шум, мешающий моменту тишины, который он хотел соблюсти. В тот миг, когда первый удар Мастера в Майке был в сантиметрах от его виска, Борос исчез. за ним последовали балки Тацумаки, сетка клинков Атомного Самурая, стальная хватка Гомо-гомо Зэка, вихрь Биты. Всё смешалось в клубящемся облаке пыли, металла и энергии, где герои на мгновение потеряли ориентацию, сталкиваясь друг с другом. А Борос уже был в двух метрах в стороне. С невозмутимой, почти ритуальной аккуратностью он опустился на одно колено и уложил тело Сайтамы на относительно ровный, не заваленный обломками участок земли. Движение было бережным, как укладка священной реликвии. Он поправил руку Сайтамы, будто та лежала неудобно. Затем он поднялся. И всё произошло за одно сердцебиение. Он не стал трансформироваться в свою сильнейшую форму. Он просто двинулся. Но это движение было не линейным, а многовекторным, словно он существовал в нескольких точках пространства одновременно. Для Мастера в Майке удар пришёлся не в тело, а в саму точку равновесия — легчайший, точно рассчитанный толчок открытой ладонью в центр тяжести. Мастер не почувствовал боли, лишь ощущение, что мир резко перевернулся, и земля ударила его в затылок. Сознание отключилось мгновенно. Темноблеск увидел лишь мелькнувший перед лицом белый локоть. Удар был настолько точен и быстр, что тот даже не успел среагировать на угрозу. На Тацумаки Борос даже не взглянул. Она вновь была проигнорирована и потеряла сознание от этой правды. Атомный Самурай и Иайан, закончившие свои атаки, замерли в боевых позах, готовые наносить новые удары. Они почувствовали лишь лёгкое дуновение на шее сзади. Точечные, невероятно быстрые удары по определённым нервным узлам на их затылках. Оба самурая закатили глаза и рухнули на землю, их катаны с глухим звоном упали рядом. Гомо-гомо Зэк попытался среагировать, увидев падающих соратников, но его тело вдруг стало невероятно тяжёлым. Борос, проходя мимо, просто положил руку ему на плечо. Не давя, а лишь передав через прикосновение микродозу той гравитационной энергии, что когда-то сдерживала его броня. Зэк с хрустом осел на колени, а затем вперёд, не в силах даже голову поднять под внезапной тяжестью в сотни раз больше его собственного веса. Стальная Бита, завершив свой вихрь, с ужасом обнаружил, что в центре его разрушительного движения стоит неподвижная фигура. Прежде чем он успел перейти к новой атаке, пальцы Бороса легко коснулись его солнечного сплетения. Удар был не сильным, но невероятно точным, вызвав мгновенный спазм диафрагмы и кратковременную остановку сердца. Бита захрипел, глаза закатились, и он рухнул. Робот Бофоя просто замер на месте. Борос прошёл мимо, и какая-то невидимая импульсная волна от его ауры вызвала массовый сбой в электронике. Машина рухнула на землю, искря и дымясь. Тишина вернулась, ещё более оглушительная. Там, где секунду назад бушевала буря атак, теперь лежали неподвижные тела героев S-класса. Все — живые, но выведенные из строя с пугающей, унизительной лёгкостью. Не было крови, не было видимых ран — лишь демонстрация абсолютного, непреодолимого превосходства. Серебряный Клык не шелохнулся. Он лишь напрягся до предела, понимая, что любое движение будет самоубийством и ничего не изменит. Ребёнок-Император прикусил губу, его юный ум лихорадочно анализировал данные, приходя к одному и тому же устрашающему выводу: Бессмысленно. Совершенно бессмысленно. Генос так и не поднялся. Он лежал на коленях, сжав единственный кулак, его взгляд, полный ненависти и бессилия, был прикован к Боросу. Борос медленно обвёл взглядом поле "боя", его лицо было бесстрастно. Затем его взгляд остановился на Бэнге. — Я не стану уничтожать эту планету, — сказал Борос, и его голос звучал как окончательный указ. — В знак уважения к нему. К единственному, кто был сильнее. Кто мог победить. Эти слова, произнесённые над телами поверженных защитников Земли, были страшнее любой угрозы. Они означали, что их мир, борьба, ранги — всё это бессмысленно. Затем Борос повернулся и медленно подошёл к Геносу. Он остановился перед кибер демоном, смотря сверху вниз. В его глазе промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее… любопытство. — Так он всё-таки брал учеников, — пробормотал Борос, больше говоря сам с собой. Он наклонился немного. — Где жил Сайтама? Генос поднял голову. — небольшая квартира в центре города Z. Скрывать не было смысла. Борос кивнул, запомнив. Он ещё раз окинул взглядом руины, тела героев, и безжизненную фигуру Сайтамы на земле. Затем, не сказав больше ни слова, он развернулся и медленно пошёл прочь от эпицентра разрушения, в сторону заброшенного города. оставляя за собой сцену быстрейшего поражения героев.

***

Путь через Заброшенный город Z был немым свидетельством не геройства, а повседневности. Борос шёл не как завоеватель, а как паломник, ступая по пустым, заросшим трещинами улицам, мимо зданий с пустыми глазницами окон. Не было монстров. Не было криков. Только ветер, гоняющий по асфальту пыль и мусор, да далёкое карканье ворон. Эта тишина, столь отличная от звёздного гула его корабля или грохота битвы, была странно умиротворяющей. Через три часа блужданий он нашёл тот самый жилой комплекс — уродливую бетонную коробку, ничем не примечательную. Дверь в квартиру не была заперта. Борос толкнул её с громким скрипом. Его единственный глаз медленно обвёл комнату. Скромно — это было слишком громкое слово. Это была нищета духа, доведённая до абсолютной, почти аскетичной простоты. Большая, пустынная жилая площадь с потёртым татами. Полка с небогатым набором манги и игровой приставкой. Маленький столик. Кондиционер. И ничего больше. Ни трофеев, ни знаков отличия, ни оружия. На кухне — минимальный набор посуды, плита, холодильник с наклейкой "Распродажа!". Всё дышало таким предельным, нарочитым минимализмом, что это походило не на бедность, а на сознательный отказ. Отказ от всего, что не являлось самой сутью. Как здесь мог жить тот, чей кулак сравнивал с землёй горы и отбрасывал удары, способные стереть планеты? Борос вошёл, закрыв за собой дверь. Скрип петель был последним звуком извне. Здесь, в этой капсуле обычной жизни, внешний мир переставал существовать. Его массивное тело, покрытое лишь шрамами и собственной силой, выглядело чуждым и гигантским в этих стенах. Он подошёл к низкому столику и опустился перед ним, приняв сидячее положение. Волна радости, о которой он думал, что будет испытывать, накатила запоздало и странно приглушённо. Да, он был счастлив. Он нёс в груди тёплый, тяжёлый шар удовлетворения. Он прочесал вселенную и нашёл Сильнейшего. Он сразился с ним. Он победил. Даже если сам Сайтама признал, что мог бы победить, если бы не сдерживался… Но факт оставался фактом: на поле боя, в условиях, которые сложились, победил он, Борос. Пророчество сбылось, хоть и в кривом зеркале. Он доказал, что его сила имеет предел, который можно достичь и превзойти… ценой невероятных усилий. Он должен был ликовать. И он ликовал. Улыбка растянула его губы. Он смотрел на свои руки — руки, которые только что выдержали удары, способные разорвать реальность. Он достиг вершины. Он выполнил свою единственную, всепоглощающую цель. А потом улыбка начала сползать. Медленно, как сход ледника. Она не исчезла, а застыла, превратилась в маску, за которой не было ничего. Но что теперь? Вопрос повис в пустой комнате, громче любого крика. Двадцать лет пути. Двадцать лет подготовки, ожидания, мечтаний. И всё ради этих нескольких минут на краю гибели. И что дальше? Вернуться к своим? Каким "своим"? Его корабль — груда металла. Его армия — пыль. Его вселенна внезапно стала невыносимо пустой. Раньше её заполняла цель. Теперь цели не было. Только он. И бесконечная, знакомая, но теперь в тысячу раз более горькая скука. Он закрыл глаз, пытаясь ухватиться за ощущение битвы, за адреналин, за вспышку света от "Супер-Серьёзного удара". Но воспоминания уже блекли, превращаясь в абстрактную идею победы, лишённую вкуса и запаха. И тогда из глубин памяти всплыли не образы битвы, а слова. Тихий, хриплый голос, звучавший среди грома разрушения. — Меня зовут Сайтама и моё хобб… То есть, я профессиональный герой. Профессиональный герой. Не титан, не бог, не повелитель. Герой. Работа. — Ещё с детства... я мечтал стать героем. Героем, который побеждает монстров с одного удара. мне удалось приобрести непобедимую силу. Я стал героем, каким всегда мечтал быть. Сайтама же начинал с желания быть кем-то. Совершать поступки. Защищать. — И я должен был быть доволен… Но получилось так… что в моей душе была пустота. Пустота. Вот она, знакомая. Но Сайтама говорил о ней не как о конце, а как о парадоксе, о побочном эффекте. Он достиг абсолютной силы в своём деле… и потерял вкус к нему. Но ключ в слове "должен был". Он продолжал быть героем. Даже когда это стало скучно. Он ходил на распродажи, смотрел телевизор, брал учеников, пил чай… и выходил на задания. Борос открыл глаз. Он смотрел на пустую комнату, но видел уже не нищету, а… систему. Скелет существования. Сайтама не искал битвы ради битвы. Он нашёл силу как инструмент для реализации детской мечты. А когда мечта осуществилась и перестала приносить радость, он просто… продолжил жить. Сила была не целью, а средством. Скука была не тупиком, а… фоном. Фоном, на котором происходила жизнь со всеми её мелкими, глупыми, ничтожными и бесконечно сложными делами. Он задумался. Сайтама изначально был таким. Обычным. А геройство… было его выбранной ролью в этом мире. Идеей, вокруг которой можно было структурировать дни, развеивая ту самую вселенскую скуку. И в каком-то смысле у него это получалось. У него был ученик. У него знакомства. У него была квартира, распродажи, долги. У него была жизнь. А что делал Борос со своей жизнью? Тратил её на нахождение равного и уничтожение планет. Медленно, как первая зелень сквозь асфальт, в нём начало прорастать новое чувство. Не цель. Не мечта. Любопытство. Что, если… что, если попробовать не искать сильнейшего, а попробовать быть кем-то в этом странном, хрупком, нелепом мире? Мире, который его вечный противник счёл достойным защиты ценой собственной жизни. Мысли текли, время потеряло смысл. Солнце за окном сменилось сумерками, а затем и глубокой ночью. Борос не двигался. Он переваривал. Переосмысливал. Он был Повелителем Вселенной, сидящим на татами в дешёвой квартире, и мир вокруг него медленно поворачивался новой, незнакомой гранью.

Спустя день

первые лучи рассвета только начали окрашивать небо в грязно-розовый цвет, Борос поднялся. Его движения были уверенными, но иными. В них не было прежней грации хищника, готового к прыжку. Была решительность. Решительность человека, принявшего странное, немыслимое решение. Он вышел из квартиры, не закрывая дверь. Он знал, куда идти. Его психические способности, пусть и не эсперские, как у Тацумаки, а скорее интуитивное считывание энергий и намерений, легко навели его на место.

***

Ситч, глава Экстренной команды по организации контрмер, был бледен, но держался с достоинством. Его пальцы нервно перебирали папки на столе. Он смотрел на гигантскую фигуру пришельца, заполнившую собой весь кабинет. — Лорд Борос, — начал Ситч, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы… действительно хотите присоединиться к Геройской Ассоциации? Вопрос звучал абсурдно. Как если бы ураган пятой категории попросил включить его в метеорологическую службу для учёта. Борос кивнул, один раз, коротко. — Да. — Но… с какой целью? — не удержался Ситч. Борос задумался на мгновение. Цель? У него больше не было грандиозных целей. Было только… увлечение. Новое, хрупкое, абсурдное увлечение, подсмотренное в последних словах и в пустой квартире мёртвого человека. — У меня есть опыт, — сказал наконец Борос, и в его голосе прозвучала тень чего-то, что могло бы сойти за иронию, если бы не было сказано с абсолютной серьёзностью. — В борьбе с угрозами. Я хочу его применить. На этой планете. — Я… понимаю, — медленно произнёс Ситч. — В таком случае… нам необходимо будет провести классификацию. Ваша сила, очевидно, соответствует S классу. Мы зарегистрируем вас как… — он заколебался, глядя на его длинные волосы, на единственный глаз, на ауру нечеловеческой мощи, — Повелитель Вселенной. S класс. Второй ранг. Борос снова кивнул. Ему было всё равно на звания и ранги. Это была просто необходимая формальность, часть нового… увлечения. Он вышел из кабинета, оставив за собой ошеломлённого Ситча и шепотки ужаса среди персонала. Он вышел на улицу уже не как разрушитель, а как… новичок. Странное, невероятное чувство.

***

Солнце поднялось выше, разгоняя ночной холод. Где-то вдали слышались сирены, крики спасателей. Мир, едва не уничтоженный, судорожно пытался залатать свои раны. И теперь в этой суматохе, среди этого хаоса и попыток наладить жизнь, появился новый, самый невероятный игрок. Борос шёл по улице, и ветер трепал его длинные белые волосы. В его глазе не было больше яростного огня ожидания. Не было и скуки отсыревшего пепла. Был спокойный, изучающий интерес. Он смотрел на грузовики с гуманитарной помощью, на людей, выносивших из-под завалов оставшиеся пожитки, на героев C-класса, пытавшихся организовать оцепление. Он нашёл себе новое увлечение в этом мире. Маленькое, странное, возможно, временное. Увлечение под названием "быть героем". Не для того, чтобы заполнить пустоту, а для того, чтобы просто… делать что-то. И наблюдать. Как наблюдал за тем, кто, имея силу уничтожить всё, выбрал защищать это нелепое, хрупкое, скучное место. Конца тоске не было. Но, возможно, теперь у неё появился фон. И на этом фоне можно было начать новую, странную главу в своей жизни. Главу не поиска, а… присутствия.