Радиомолчание(Аластор канибал)

Ад пах гарью, грехом и отчаянием. Но в воздухе над творящимся внизу хаосом витал и другой аромат — статичный треск радиоволн, нота старого джаза и едва уловимая сладость… приправленной страхом плоти. Теория была проста. Грех — это топливо, валюта, основа иерархии. Чем он весомее, чем изощреннее, чем вкуснее — тем больше силы он давал после смерти. Люцифер, возжелавший трона самого Бога, правил всем этим цирком. Лилит, отвергнувшая первородное подчинение, плодила армии независимости. Каждый здесь был монстром своего собственного творения. Аластор, Радиодемон, был монстром элегантным. Его сила росла не только от страха, которые он сеял, и не только от душ, которые он заключал в контракты. Его сила питалась чем-то более… личным. Избранным. Грех чревоугодия, доведенный до абсолютной, немыслимой крайности, был его секретной приправой. Он не просто убивал. Он потреблял. И потреблял лишь тех, чей грех был особенным, утонченным, словно выдержанное вино. Именно такой грешницей была она. Ее звали Элоиза при жизни. Она была поваром. Не просто поваром, а виртуозом, чьи блюда сводили с ума аристократию целой эпохи. Ее секрет был не в таланте, а в ингредиентах. В ее изысканных паштетах, в нежнейших рагу, в ароматных бульонах угадывался странный, пикантный привкус. Привкус, за который в конце концов ее и осудили. Она не просто была каннибалом. Она была гурманом. Ее грех был не в животном голоде, а в эстетическом выборе. Она пожирала красоту, талант, молодость, превращая их в кулинарное искусство. В аду она была бледной, тонкой тенью с пепельными волосами и слишком внимательными глазами, которые видели в каждом демоне не личность, а… потенциальный набор вкусовых нот. Аластор нашел ее на задворках Пентаграм-сити, где она пыталась «усовершенствовать» блюдо из конечностей грешника-растратчика. Статичный треск окружил их. — Моя дорогая, — раздался его медово-радиофицированный голос, — какое увлекательное хобби. Но, позвольте заметить, вы используете сырье низшего сорта. Элоиза обернулась. В ее глазах не было страха. Был интерес. Любопытство гурмана, увидевшего редкий трюфель. — Он был жадным. Жирным. Вкус… примитивный, — сказала она тихо, ее голос был шелестом пергамента. — Именно! — Аластор щелкнул тростью. — Жадность — это базовый, грубый вкус. А вот… тщеславие с нотками предательства, или жестокость, выдержанная в собственной ненависти… Вот это уже сложный букет. Он сделал шаг вперед. Его тень, рогатая и улыбающаяся, накрыла ее. — Я давно ищу… единомышленника. Критика. Того, кто сможет по-настоящему оценить мою коллекцию. Так начался их странный симбиоз. Аластор «добывал». Он выбирал жертв не за силу, а за вкус их греха. Горделивого артиста, чье высокомерие было упоительно горьким. Коварного политика, чье лицемерие оставляло металлическое послевкусие. Он приводил их в свою радио-башню, лишенный сил и обреченный. Элоиза превращала их в искусство. На черной кухне, под аккомпанемент виниловых пластинок, она творила. Ее инструменты блестели. Она не просто разделывала мясо — она проводила дегустацию души. Иногда Аластор наблюдал, прислонившись к косяку, его неподвижная улыбка казалась еще шире. — Чувствуете? — спрашивала она, поднося к его носу блюдце с соусом. — Это нота отчаяния. Чистая. Ее нужно ловить в момент, когда надежда окончательно гаснет. — Восхитительно, моя дорогая! — смеялся он, и статичный треск заполнял комнату. — Вы превращаете скорбь в деликатес. Они ели вместе. За изысканно сервированным столом, при свечах. Это был не акт голода, а ритуал. Каждый кусочек приносил Аластору волну силы, более изысканную и концентрированную, чем просто страх. Он поглощал не просто плоть, а самую суть чудовищного греха, мастерски извлеченную и поданную. Его тень на стенах пульсировала, становилась больше, острее. Его радио-сигнал ловился теперь в самых дальних уголках ада. Однажды ночью, после трапезы, состоявшей из демагога с запутанной речью (вкус оказался многослойным, с долгим послевкусием лжи), Элоиза положила свою тонкую, бледную руку на его рукав. На ее пальцах были старые шрамы от ножей. — Аластор, — прошептала она. — Твой вкус… каков он? Его широкие глаза, всегда похожие на радиодиски, сузились. Статичный гул на мгновение стих, оставив гнетущую тишину. — Любопытный вопрос, моя дорогая. — Ты питаешься самым изысканным грехом. Но твой собственный… Он должен быть уникален. Грех радиоволн, грех контрактов, грех… абсолютного контроля. — Ее глаза блестели нездоровым блеском. — Я хотела бы его попробовать. Аластор медленно поднялся. Его улыбка не дрогнула, но в воздухе запахло озоном и древней кровью. Он наклонился к ней, и его голос зазвучал прямо у нее в голове, низко и опасно. — О, моя прекрасная, безрассудная сомелье. Некоторые блюда… предназначены только для одного гурмана. И их рецепт хранится в вечном мраке. Он коснулся ее подбородка кончиком трости. Ледяной холод пронзил ее. — Будем считать это единственным пунктом в нашем… негласном контракте, который не подлежит обсуждению. Страх, наконец, проступил в ее глазах. Но не страх смерти. Страх быть исключенной с пира. Страх никогда не узнать самый главный вкус. Аластор выпрямился, и его обычная жизнерадостность вернулась. — А теперь, о следующем кандидате! Я присмотрел одного поэта-плагиатора. Его лицемерие должно иметь… пикантную, кислинку, не находите? Их ритуал продолжался. Он становился сильнее с каждой совместной трапезой. Она — все более одержимой. Она поняла, что в конце этого пиршества стоит лишь одно блюдо, достойное стать апофеозом ее адского кулинарного пути. И это блюдо был он сам. Но Аластор знал это. И в этом, возможно, и заключалась самая изысканная нота — предвкушение предательства, выдержанное в вечном, радиофицированном смехе. Их танец был бесконечным пиром, где повар и главный ингредиент, охотник и добыча, были неразделимы. И ад, со всем его безумием, был для них всего лишь бескрайней, хорошо укомплектованной кладовой.