Радиомолчание(Аластор канибал)

Время в аду текло иначе. Не линейно, а спиралевидно, петляя вокруг событий, сгущаясь в моменты насилия и распадаясь в пустоте вечности. Аластор не замечал его течения. Для него существовали лишь ритмы — музыкальные такты его радио, интервалы между охотами и мгновения за столом, когда Элоиза подавала очередной шедевр. Прошли десятилетия. Или века. Это не имело значения. Его сила росла. Теперь не было в Пентаграм-сити грешника, который не слышал бы статичного треска в критический момент своей жизни. Этот треск стал предвестником. Смерти? Нет. Хуже. Исчезновения. Они пропадали бесследно — те, чей грех был достаточно изощренным, достаточно вкусным, чтобы привлечь внимание Радиодемона. Никто не знал, куда они уходили. Но ходили слухи. Самые старые грешники, те, кто помнил еще времена до появления Аластора, перешептывались в самых темных углах. Говорили о башне, стоящей на границе Города Каннибалов, чьи окна никогда не открываются. Говорили о запахах, которые доносятся оттуда по ночам — запахах, не имеющих аналогов в мире живых. Говорили о том, что сам Радиодемон не просто убивает. Он дегустирует. Эти слухи делали его бессмертие совершенным. Страх, который он внушал, был не животным ужасом жертвы перед палачом. Это был экзистенциальный ужас гурмана, узнавшего, что он может оказаться не гостем, а блюдом. Но Аластор не был одинок в своей растущей славе. Элоиза оставалась в тени, и это устраивало их обоих. Она превратилась в призрак призрака. Ее пепельные волосы теперь касались пола, когда она наклонялась над разделочным столом. Ее пальцы, изрезанные шрамами, двигались с такой точностью, что, казалось, предвосхищают каждый нерв, каждую жилу, каждую каплю сока, которую можно извлечь. Она перестала быть просто поваром. Она стала алхимиком плоти, жрецом культа, в котором было всего два адепта. Ее кухня преобразилась. Это уже не была комнатушка на задворках Пентаграм-сити. Аластор отвел ей целое крыло в своей радио-башне — пространство, залитое алым светом неоновых вывесок снаружи и темно-красными тенями внутри. Стены были увешаны инструментами: ножи из закаленной стали, чьи лезвия помнили грехи сотен душ; разделочные доски из черного дерева, пропитанные кровью так глубоко, что она стала частью их структуры; медные кастрюли, в которых вываривались соусы столь сложного букета, что сам Люцифер, узнай он о них, возможно, задумался бы о создании кулинарной школы в аду. И посреди всего этого — стол. Огромный, черный, отполированный до зеркального блеска. Он был алтарем. Местом, где грех становился искусством, а искусство — силой. В тот вечер, когда Аластор привел поэта-плагиатора, Элоиза впервые нарушила их негласный ритуал. Поэт был жалким созданием. При жизни он присвоил себе чужие стихи, чужие страдания, чужие смерти, превратив их в лавровые венки. Его грех был грехом вора, но не простого. Он крал души, облекая их в слова, которые никогда не принадлежали ему. В аду он продолжал то же дело — его стихи, переписанные из чужих агоний, приносили ему силу и покровительство второстепенных демонов. — У него вкус металла, — сказал Аластор, толкая пленника на колени перед столом. — Я пробовал таких раньше. Но этот... у него есть нотка. Что-то вроде ржавого золота. Красивое, но испорченное. Элоиза обошла вокруг поэта. Тот дрожал, не в силах поднять глаз. Его губы шевелились, пытаясь вымолить пощаду, но статичный фон, заполнявший комнату, заглушал звуки. — Нет, — тихо сказала она. Аластор замер. Его улыбка не дрогнула, но воздух вокруг него стал плотнее. — Прошу прощения? — Он примитивен, — ее голос был спокоен, но в нем звучала непоколебимая уверенность мастера, отбраковывающего негодный материал. — Ты прав, в нем есть металлическая нота. Но металл этот дешев. Он не крал чужие шедевры из любви к искусству. Он крал из страха собственной ничтожности. Это не изысканный грех. Это... животный страх в красивой обертке. Она подняла глаза на Аластора. В них не было вызова. Было приглашение к дискуссии. — Ты привел мне фальшивый бриллиант, Аластор. Он блестит, но он не стоит того времени, которое мы на него потратим. На несколько долгих секунд в комнате воцарилась тишина. Не было ни статического треска, ни далекого джаза, ни даже шепота ветра за окнами. Только тишина, плотная, как кровь. Аластор рассмеялся. Это был не его обычный, радиопостановочный смех с хрустом статики. Это был настоящий смех — низкий, вибрирующий, идущий из самой глубины его существа. Тени на стенах заметались, рогатая тень на миг отделилась от его тела и закружилась вокруг поэта, заставляя того скулить от ужаса. — Моя дорогая, — произнес Аластор, промокая несуществующую слезу, — ты превзошла саму себя. Ты не просто повар. Ты — критик. А настоящий критик, как известно, стоит дороже любого художника. Он щелкнул пальцами. Поэт исчез. Не умер. Не растворился. Исчез. Пространство, где он только что стоял, на миг сжалось, словно ад выдохнул, а затем выдохнул обратно. Ни крови, ни костей, ни даже запаха. — Что ты сделал? — Элоиза не вздрогнула, но ее пальцы сжались на рукояти ножа. — Отправил его обратно, — Аластор прошел мимо нее, касаясь кончиками пальцев края черного стола. — В общую кладовую. Пусть другие наслаждаются этой... дешевой позолотой. У нас с тобой, моя дорогая, более изысканные вкусы. Он остановился у окна. Алый свет заливал его фигуру, превращая в силуэт из красного бархата и черных теней. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — ты права. Я стал сильнее. Сильнее, чем был даже на пике своей наземной карьеры. Но с каждым новым блюдом... я чувствую, как мои стандарты растут. То, что раньше казалось деликатесом, теперь едва ли годится на закуску. — Твоя палитра развивается, — Элоиза подошла к нему, ее шаги были бесшумны. — Это естественно. Гурман не может вечно питаться одним и тем же. — Именно, — он резко обернулся. На его лице не было улыбки. Впервые за долгое время. — И я начинаю задумываться... что же станет моим последним блюдом? Тем самым, которое насытит меня настолько, что больше ничего не понадобится? Элоиза замерла. Воздух между ними загустел. В нем было что-то электрическое, первородное — как затишье перед грозой, как момент, когда нож уже коснулся кожи, но еще не вошел в плоть. — Ты говоришь о конце, — прошептала она. — Я говорю о совершенстве, — поправил он. — Разве не к этому мы стремимся? Разве не ради этого ты согласилась стать моей сомелье? Ради вечного пиршества без цели и смысла? Она молчала. — Я думал об этом, — продолжил Аластор, и его голос вновь обрел привычную радио-плавность, но в ней слышалось нечто новое. — О том, что мой собственный грех... он должен быть совершенным. Не просто грех гордыни. Не просто грех чревоугодия. Это грех творца, который создает мир, где он — единственный настоящий потребитель. Где все остальное — лишь ингредиенты. Он снова улыбнулся. Но улыбка была другой. Жесткой. Безжалостной. — И знаешь что, моя дорогая? Я пришел к выводу, что мое последнее блюдо... должно быть приготовлено из того, что я люблю больше всего. Он шагнул к ней. Его тень, огромная и рогатая, накрыла ее фигуру целиком. — Из преданности. Из таланта. Из одержимости. Элоиза не отступила. Но ее ноздри раздулись, вдыхая воздух, и в ее глазах вспыхнуло то, что Аластор узнал мгновенно. Страх. Но не тот примитивный страх жертвы. Это был страх гурмана, понимающего, что самое изысканное блюдо в мире — это то, которое он никогда не сможет попробовать. И одновременно — дикий, почти непристойный восторг от того, что такое блюдо вообще существует. — Ты говоришь о нас, — выдохнула она. — Я говорю о тебе, — поправил он. — Ты — мой самый изысканный ингредиент, Элоиза. Твой грех... он уникален. Ты не просто ешь плоть. Ты пожираешь искусство. Ты превращаешь смерть в эстетику. В мире, где каждый грешит одинаково — жадностью, похотью, гневом — ты нашла способ сделать из порока творение. Он наклонился к ней так близко, что она чувствовала холод, исходящий от его кожи. — И я храню тебя. Как самый дорогой трюфель. Как выдержанное вино, которое пьют лишь раз в тысячелетие. Я жду, когда ты достигнешь пика своей формы. Когда твой грех станет настолько совершенным, что каждый твой вздох будет нотой в симфонии извращения. — И тогда? — ее голос был едва слышен. — И тогда, — его улыбка стала шире, обнажая острые желтые зубы, — мы разделим трапезу, достойную самого дьявола. И я, наконец, узнаю вкус истинного совершенства. Он отступил. Статический треск вернулся, наполняя комнату привычным белым шумом. Джаз заиграл вновь, откуда-то из глубины башни. — Но не сегодня, — его голос вновь стал беззаботным. — Сегодня, моя дорогая, я предлагаю кое-что другое. Он вытянул руку. На его ладони материализовался небольшой конверт из пергамента, запечатанный черной сургучной печатью с изображением оленьих рогов. — Нам поступило приглашение. Ежегодный бал Повелителей Ада. Люцифер лично открывает сезон охоты. Элоиза взяла конверт. Ее пальцы дрожали — впервые за долгое время. — Там будет... разнообразное меню, — сказал Аластор, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который она видела в начале их странного союза. — Я слышал, в этом году обещает быть особенно... питательным. Она подняла на него глаза. В них больше не было страха. Только предвкушение. — Когда выезжаем? Аластор рассмеялся — громко, радиофицированно, с хрустом статики и треском несуществующих проводов. — О, моя дорогая. Мы не выезжаем. Мы выходим в эфир. Он щелкнул пальцами, и по всему аду, от Пентаграм-сити до самых дальних задворков, где страх еще не научился произносить его имя, разнесся голос Радиодемона: — Внимание, внимание, дорогие слушатели! Радио Аластора радо сообщить о начале особого сезона. Сезона охоты. И сегодня у нас в студии... особый гость. Тот, чей голос сорвет все ваши маски. Та, чьи руки превратят ваш последний миг в искусство. Не переключайтесь. Обещаем, будет... вкусно. Элоиза смотрела на него, и впервые за все время их знакомства на ее бледном, почти прозрачном лице появилась улыбка. Она была прекрасна. И смертоносна. И Аластор знал: ее время приближается. Скоро его самый изысканный ингредиент достигнет зрелости. Но пока что... пока что они будут пировать вместе. Он протянул ей руку. — Ну что, моя дорогая? Покажем этим повелителям, что значит настоящий вкус? Она вложила свою тонкую, изрезанную шрамами ладонь в его ладонь. — С удовольствием, шеф. И под звуки старого джаза, под статичный треск радиоволн, под запах озона и крови, они вышли в ночной ад — охотник и его повар, гурман и его блюдо, два чудовища, чей танец не имел конца. Но каждый знал: когда-нибудь музыка стихнет. И тогда начнется настоящий пир.