Радиомолчание(Аластор канибал)

Прошло семь ночей после бала. Семь адских ночей, каждая из которых длилась дольше предыдущей, словно само время, учуяв приближение чего-то неизбежного, пыталось растянуть предвкушение до бесконечности. Элоиза не спала. Она вообще перестала нуждаться в отдыхе с того момента, как осознала свое истинное желание. Сон был роскошью, которую она больше не могла себе позволить, — слишком много рецептов теснилось в ее голове, слишком много образов требовало воплощения. Но ни один из них не касался тех грешников, которых Аластор продолжал приводить в башню. Она разделывала их с механической безупречностью. Ее ножи двигались быстрее, чем когда-либо, ее соусы становились сложнее, ее презентация — изощреннее. И все же каждый раз, когда Аластор подносил кусочек ко рту, его улыбка становилась чуть шире, а в глазах появлялось то же выражение. Вежливое разочарование. — Хорошо, — говорил он. — Но не великолепно. — Достойно, — ронял он. — Но не божественно. — Ты отвлекаешься, моя дорогая, — сказал он после пятой ночи, отодвигая тарелку с таким видом, будто она была наполнена камнями. — Твое тело здесь, но твоя душа… твоя душа сейчас на другом конце этой башни. В моей комнате. Не так ли? Элоиза замерла с ножом в руке. Лезвие блеснуло в алом свете, отражая ее собственное лицо — бледное, изможденное, с глазами, которые видели слишком много и все еще хотели большего. — Ты знаешь ответ, — тихо сказала она. — Я знаю, — согласился Аластор, поднимаясь. Сегодня он был без трости — редкое проявление кажущейся беззаботности. Его руки были скрещены за спиной, а тень на стене, как всегда, жила своей жизнью, облизывая длинные черные губы. — Вопрос в том, готова ли ты признать это вслух. Она опустила нож. — Я хочу, чтобы ты съел меня. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Статика в комнате исчезла. Даже тень Аластора замерла. — Вот так, — произнес он после долгой паузы. — Просто. Без надрыва. Без кулинарных метафор. — Он шагнул к ней, и его лицо оказалось в дюйме от ее. — Почему? — Потому что только так я стану частью тебя, — ответила она, и ее голос не дрогнул. — Потому что я поняла: мой грех не в том, чтобы пожирать искусство. Мой грех — в том, чтобы быть искусством. Высшим. Последним. Тем, которое не повторят никогда. — И ты думаешь, я соглашусь? — Я думаю, что у тебя нет выбора, — сказала она. — Твой грех растет. Ты сам сказал: скоро дальше идти будет некуда. Только внутрь. Друг в друга. Я предлагаю тебе путь. Я предлагаю тебе… завершение. Аластор отступил на шаг. Его улыбка стала шире, но в глазах появилось нечто новое. Не страх. Не восторг. Любопытство. — Завершение, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Скучное слово, моя дорогая. Слишком финальное. Слишком… абсолютное. — А что не скучного в вечности? — спросила она. — Ты сам сказал: вечное пиршество без цели и смысла. Я даю тебе смысл. Я даю тебе точку, к которой ты шел все эти десятилетия. Века. — Она шагнула к нему. — Ты не просто Радиодемон, Аластор. Ты — коллекционер. А какой коллекционер не мечтает о последнем, самом ценном экспонате? Он молчал долго. Так долго, что Элоиза уже начала сомневаться — не переступила ли она черту, не разрушила ли хрупкое равновесие их безумного танца. Но затем Аластор рассмеялся. Не своим обычным, радиофицированным смехом с хрустом статики. А тем самым, настоящим — низким, вибрирующим, заставляющим стены дрожать. Тени на потолке заметались, сплетаясь в узоры, похожие на рваные раны. — О, моя дорогая, — выдохнул он, промокая несуществующие слезы. — Ты превзошла саму себя. Ты не просто критик. Ты — стратег. Ты поняла, что единственный способ выиграть в этой игре — это проиграть на своих условиях. Он резко оборвал смех и наклонился к ней, его глаза впились в ее с такой интенсивностью, что она почувствовала, как воздух вокруг становится плотным, почти осязаемым. — Но ты забыла одну деталь, — прошептал он. — Я не просто коллекционер. Я — Радиодемон. Мой главный инстинкт — не жадность. И не гордыня. А контроль. Он коснулся ее подбородка кончиком пальца — ледяной холод, от которого ее кожа покрылась мурашками. — Ты предлагаешь мне съесть тебя. Прекрасно. Заманчиво. Но… — его улыбка стала жесткой, почти жестокой, — …кто сказал, что я буду делать это тогда, когда ты захочешь? Элоиза замерла. — Ты хочешь быть искусством, — продолжал он, отступая и начиная медленно кружить вокруг нее. — Ты хочешь быть последним блюдом. Но искусство, моя дорогая, выбирает зритель, а не художник. Ты можешь приготовить самый изысканный ужин в своей жизни, но я решу, когда его пробовать. Сегодня. Через год. Через тысячелетие. Он остановился за ее спиной. Она чувствовала его дыхание — холодное, пахнущее озоном и старым джазом. — Ты станешь моим ингредиентом, Элоиза. Это неизбежно. Но пока… пока ты будешь ждать. Ты будешь готовить. Ты будешь совершенствоваться. И каждую ночь ты будешь знать, что завтра может стать последним. Или не стать. Он положил руки ей на плечи. Она вздрогнула — впервые за долгое время. — Это и есть мой грех, — прошептал он ей на ухо. — Не просто пожирать. А заставлять других хотеть, чтобы их пожрали. И никогда не давать им этого до конца. Ты думала, что я — твое зеркало. Но ты ошиблась. Он развернул ее к себе, и она увидела в его глазах то, чего не замечала раньше. Бесконечную, абсолютную пустоту. — Ты — мое отражение, — сказал он. — А отражение не может существовать без оригинала. Ты зависишь от меня. Ты хочешь стать мной. Но ты никогда мной не станешь, потому что для этого тебе пришлось бы перестать быть собой. А без тебя… без твоей одержимости, без твоего таланта, без твоей готовности пойти на все… я тоже стану меньше. Он отпустил ее и шагнул к окну. Алый свет заливал его фигуру, превращая в силуэт из красного бархата и черных теней. — Мы нужны друг другу, Элоиза. Именно такими — разделенными, вечно стремящимися, вечно неудовлетворенными. Это и есть наш пир. Не финал. А бесконечное предвкушение. Она молчала. Ее пальцы сжимали край стола так сильно, что побелели костяшки. — Ты жесток, — прошептала она. — Я честен, — поправил он, не оборачиваясь. — Это хуже. Он щелкнул пальцами, и статика вернулась — громкая, почти оглушительная. Из динамиков, скрытых в стенах, полился старый джаз, та самая мелодия, что играла в их первую встречу. — А теперь, — его голос вновь стал медово-радиофицированным, — предлагаю отдохнуть. Завтра у нас важный день. Мне сообщили, что в Городе Каннибалов объявился грешник, чей грех… как бы это сказать… аппетитен. Он направился к двери, но на пороге остановился. — Элоиза. — Что? — Ты хотела узнать, каков мой вкус, — сказал он, не оборачиваясь. — Я скажу тебе. Мой грех… он на вкус как свобода. Не та свобода, которую обещают ангелы. А та, которую отнимают умирающие в последний момент. Она горькая. Соленая. И абсолютно, бесповоротно… пустая. Дверь закрылась. Элоиза осталась одна. Она смотрела на дверь, за которой исчез Аластор, и впервые за долгое время ее губы не шептали ни рецепта, ни проклятия. Она просто стояла, вцепившись в стол, и слушала джаз. А затем она улыбнулась. — Пустая, — повторила она. — Ты лжешь, Аластор. Она повернулась к разделочному столу, взяла самый острый нож и провела лезвием по своей ладони. Кровь — темная, почти черная — потекла по ее пальцам, капая на черное дерево. Она поднесла ладонь к губам и слизнула. Ее собственный вкус был не сладким, как настойка Лилит. И не горьким, как сожаление. Он был… статичным. Как радио перед тем, как заиграет любимая мелодия. — Ты прав, — прошептала она в пустоту. — Мы нужны друг другу. Но ты забыл одно, мой дорогой. Она подняла глаза к потолку, где тени все еще плели свои бесконечные узоры. — Отражение всегда становится оригиналом, если смотреть на него достаточно долго. Она повернулась к столу, где ждал следующий грешник, и взяла нож. У нее было время. До тех пор, пока музыка не стихнет. Но теперь она знала: когда это произойдет, на тарелке окажется не охотник и не добыча. Там окажется они оба. И это будет самый изысканный пир в истории ада. Статика на мгновение стала громче, и сквозь треск радио пробился голос Аластора: — Интересно, интересно, дорогие слушатели… Кажется, у нашей передачи появился новый соавтор. Джаз заиграл громче.