Радиомолчание(Аластор канибал)

Бал Повелителей Ада оказался именно тем, чего они ожидали: вульгарным, многолюдным и невероятно, до тошноты, сытным. Пентаграм-сити в этот вечер сиял огнями, превосходящими по яркости даже адские костры. В воздухе, над высокими шпилями дворца Люцифера, кружились клубы серого дыма, перемешанного с ароматами дорогих духов, жженой серы и чужой крови. Аластор и Элоиза вошли в зал, когда оркестр играл вальс. Восемь рук механического пианино извергали из себя сложные пассажи, а потолок, сотканный из живых теней, проецировал на танцующих узоры, похожие на спирали ДНК. Они привлекли внимание мгновенно. Не потому что Аластор был Радиодемоном — здесь было много демонов, чья сила превосходила его собственную. Их выделяло нечто иное: та особенная тишина, что возникала вокруг них двоих. Такая тишина бывает в операционной или в библиотеке, где хранятся запретные фолианты. Там, где проходила Элоиза, грешники инстинктивно отступали. Их животные инстинкты, притупленные веками порока, вдруг начинали бить тревогу, оповещая: хищник, хищник, хищник. — Смотри, как они шарахаются, — довольно прошипел Аластор, его микрофон-трость сверкнул в алом свете. — Они чувствуют запах твоей кухни. — Или твоего радио, — ответила Элоиза, поправляя на плече длинную прядь пепельных волос. Сегодня она была одета не в заляпанный кровью фартук, а в платье из черного стекляруса, которое переливалось, как рыбья чешуя. Оно плотно облегало её неестественно тонкую фигуру, делая её похожей на кинжал, завернутый в парчу. — Они не знают, что именно им угрожает, и это их пугает больше, чем если бы они знали. Они не танцевали. Они наблюдали. Для Аластора это был обзор рынка. Для Элоизы — дегустация. — Вон тот, с рогами из чистого золота, — шепнул Аластор, указывая взглядом на высокомерного демона, восседающего на троне из костей. — Оверлорд Торн. Его грех — скупость. Но не простая. Он скупал чужие таланты. Покупал певцов, чтобы те никогда больше не пели. Художников, чтобы те сломали кисти. Вкус его души должен быть похож на заплесневелый коньяк — дорогой, но с горчинкой упущенного гения. Элоиза прищурилась. — Плесень — это просто. Интересно, есть ли в нем нота гнева? Те, кто копит, редко гневаются. Они застывают в своей жадности, как мухи в янтаре. Скучный букет. Их диалог прервал сам Люцифер. Повелитель Ада спустился по лестнице, и даже воздух вокруг него замер. Он был прекрасен в своей падшей грации — белый костюм, безупречная улыбка, глаза, в которых горела тоска по несбывшемуся. Он направился прямо к Аластору. — Радиодемон! — голос Люцифера звучал как звон хрустальных бокалов. — Я наслышан о твоей... коллекции. Ходят слухи, что у тебя появился шеф-повар, способный превратить обычный грех в откровение. Аластор поклонился, его улыбка стала шире. — Ваше Величество, вы слишком добры. Позвольте представить: Элоиза. Моя правая рука. Или, если угодно, мои вкусовые рецепторы. Люцифер перевел взгляд на женщину. На мгновение его вежливая маска дрогнула. Он увидел то, что другие чувствовали инстинктивно. Он увидел бездонную пустоту, заполненную лишь одним желанием: пробовать. — Интересно, — протянул Люцифер, наклоняясь к Элоизе так близко, что она могла различить запах яблок и паленых перьев, исходивший от него. — И что же, по-вашему, является самым изысканным блюдом в этом зале? Элоиза не отвела взгляд. Она медленно осмотрела зал, а затем её глаза остановились на самом Люцифере. — Осторожнее, — прошептал Аластор ей на ухо, но в его голосе звучало не предостережение, а восторг. — Самый изысканный грех здесь, Ваше Величество, — тихо сказала она, — это тот, который никогда не был совершен. Тот, который вы носите в себе каждый день. Нота упущенной возможности стать Богом. Она делает вас... голодным. Всегда голодным. Это придает вам пикантности. Тишина, воцарившаяся вокруг, стала вакуумной. Оверлорды замерли, ожидая, когда дерзкую повариху испепелят на месте. Но Люцифер вдруг рассмеялся — громко, искренне, хлопая себя по колену. — Браво! — воскликнул он. — Наконец-то кто-то сказал это в лицо! Аластор, береги её. Такие экземпляры не валяются на дороге. Он щелкнул пальцами, и перед ними возник серебряный поднос с двумя бокалами, наполненными темной, почти черной жидкостью. — Отведайте. Это от Лилит. Готовила собственноручно. Настойка из сожалений первого человека. Им сто лет. Элоиза взяла бокал, понюхала. В её глазах мелькнуло разочарование. — Слишком сладко, — сказала она, возвращая бокал ошеломленному слуге. — Сожаление должно быть терпким. Если его подсластить, теряется суть. Аластор замер, ожидая, что сейчас начнется ад в квадрате. Но Люцифер, казалось, был очарован. — Беспощадная, — констатировал он. — Мне это нравится. Аластор, когда решишь, что твой ингредиент созрел... пригласи меня на ужин. Он развернулся и ушел, оставив после себя шлейф запаха серы и недосказанности. Элоиза повернулась к Аластору. Её лицо было бледным, но в глазах горел лихорадочный блеск. — Он понял, — сказала она. — Конечно, понял, — Аластор взял её под локоть и повел прочь от любопытных взглядов. — Он — король этого зверинца. Он видит суть быстрее, чем остальные. Теперь он будет ждать. — Ждать чего? — Ждать, когда ты меня съешь, моя дорогая, — спокойно ответил Аластор. — Или я съем тебя. Ему все равно, кто победит. Главное — это будет грандиозное шоу. А Люцифер обожает хорошие шоу. Они вышли на балкон. Внизу, в городе, горели огни, и где-то далеко слышались выстрелы — ад не переставал пожирать себя даже в праздник. — Сегодня ночью, — сказал Аластор, глядя на горизонт, — я сделал тебе подарок. Ты публично унизила вкус короля. Никто, кроме меня, не посмел бы тебя прикрыть. — Ты не прикрывал меня. Ты наслаждался представлением. — Верно. Но теперь мы связаны еще сильнее. Слухи разнесутся. Отныне каждый демон будет знать: у Радиодемона есть повар, которая судит даже Люцифера. Это делает нас... уязвимыми. И бесконечно сильными одновременно. Он повернулся к ней. Его тень на стене балкона отделилась от него и встала отдельно, огромная, с хищным оскалом. — Время ускоряется, Элоиза, — произнес он, и в его голосе исчезла радио-плавность. — Мой грех растет. Твой — тоже. Скоро мы достигнем точки, когда дальше идти будет некуда. Только внутрь. Друг в друга. — Ты боишься? — спросила она. — Я предвкушаю, — ответил он. — Как и ты. Она шагнула к нему. Её пальцы, изрезанные шрамами, коснулись его груди, туда, где под черным сюртуком билось — или только казалось, что билось — его сердце. — Твой грех, — прошептала она. — Я чувствую его. Он пахнет статикой. Озоном. И чем-то... очень старым. Что ты сделал в своей жизни, Аластор? Что заставило тебя стать таким? Он накрыл её руку своей. Ледяной холод коснулся её запястья. — Я убил тех, кто мне мешал, — сказал он просто. — Но это скучно. Настоящий мой грех не в убийствах. Он в том, что я полюбил это. Не власть, не страх. А сам процесс. Охоту. Выбор. Приготовление. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Звучит знакомо? Элоиза замерла. — Ты поэтому нашел меня, — выдохнула она. — Не потому что я была хорошим поваром. А потому что я была зеркалом. — Именно, — его улыбка стала почти нежной, если бы нежность и безумие могли существовать в одном выражении лица. — Ты — это я, только с другой стороны. Ты ешь ради искусства. Я ем ради силы. Но в конце концов, искусство и сила — это одно и то же. Способ изменить реальность под себя. Он отпустил её руку и отступил. — Возвращаемся в башню, — сказал он, и его голос вновь обрел привычную радио-веселость. — Сегодняшний бал дал нам много пищи для размышлений. И, возможно, я нашел для нас кое-кого. — Кого? — Оверлорда, который пытался украсть у меня слушателей. Его грех — зависть, но не простая. Он завидовал не чужому успеху, а чужому голосу. Он хотел звучать, как я. Он подражал моим частотам, моим ритмам. — Аластор обнажил зубы. — Его душа должна быть на вкус, как фальшивая нота в идеальной симфонии. Интересно, сможешь ли ты, моя дорогая, превратить подделку в шедевр? Элоиза медленно улыбнулась. — Дай мне его. И я попробую. Вернувшись в башню, они не стали откладывать. Завистливый оверлорд был доставлен в течение часа — ослабленный, лишенный своих чар, дрожащий от страха перед черным столом. Элоиза работала молча. Её движения были безупречны, выверены до миллиметра. Она не смотрела на Аластора, который, как всегда, сидел в кресле, положив трость на колени, и наблюдал. Когда блюдо было готово — тонкие ломти, сервированные на черной плите с соусом, в котором угадывались ноты ржавчины и лакрицы, — она подала ему первую пробу. Аластор взял вилку, поднес кусочек ко рту, закрыл глаза. На несколько секунд в комнате воцарилась полная тишина. Даже статика исчезла. — Ну? — спросила Элоиза, и в её голосе впервые прозвучало нетерпение. Аластор открыл глаза. В них плясали алые огни. — Ты ошиблась, моя дорогая, — сказал он. Она напряглась. — Слишком много соли. Зависть требует кислоты, чтобы раскрыться. А ты добавила соленость страха. Он перебил основной тон. Он отложил вилку. — Впервые за долгое время... я разочарован. Элоиза побледнела. Её пальцы сжались в кулаки. — Я... — Ты спешила, — перебил он, поднимаясь с кресла. — Ты думала о нем, об оверлорде, но в глубине думы твои были заняты другим. Мной. Ты думала о том, как будешь готовить меня. И это отвлекло тебя от работы. Он подошел к столу, взял тарелку и, к её удивлению, аккуратно выбросил содержимое в мусорное ведро. — В следующий раз, когда мы будем пробовать мое последнее блюдо, — сказал он, не оборачиваясь, — я хочу, чтобы ты была в идеальной форме. Я не заслуживаю быть поданным с фальшивой нотой. Он направился к двери, но на пороге остановился. — А пока... практикуйся. В городе есть тысячи грешников, достойных твоего таланта. Не разменивайся на зависть, если не готова отдать ей всего себя. Дверь закрылась. Статический треск вернулся, но теперь он казался Элоизе не привычным фоном, а насмешкой. Она осталась одна в своей кухне. Перед ней на столе блестели ножи, в углу скулил следующий пленник, ожидающий своей участи, но она не видела и не слышала ничего. Она смотрела на дверь, за которой исчез Аластор, и впервые за долгое время её губы прошептали не рецепт, а имя. — Аластор... В её голосе не было ни страха, ни восторга. Было осознание. Она больше не хотела его съесть. Она хотела, чтобы он её съел. Потому что только так она могла стать частью него — частью его силы, его радио, его вечности. И в этом извращенном желании она наконец-то поняла, каков на вкус её собственный грех. Он был сладок. Слишком сладок. Как настойка Лилит, которую она отвергла. Элоиза медленно улыбнулась, взяла нож и повернулась к следующему грешнику. У неё было ещё время. До того момента, когда музыка стихнет. Но теперь она знала: когда это произойдет, на тарелке окажется не охотник и не добыча. Там окажется нечто большее. Там окажется их общее, разделенное надвое, чудовище, которое наконец-то станет единым. И это будет самый изысканный пир в истории ада. — Приступим, — сказала она, и статика в комнате на мгновение стала громче, словно радио Аластора услышало её и довольно зашипело в ответ.