Падший

«Самый изощрённый вид тюрьмы — та, стены которой выстроены из твоих собственных принципов. Я знал каждую трещинку в этой кладке, каждый камень — долг, честь, семья, слава. И сегодня я впервые почувствовал, как между ними дует сквозняк. Холодный, пахнущий свободой и пеплом».

      Хван Хёнджин ненавидел зеркала в опочивальне. Три огромных, в золотых рамах, они отражали не комнату, а икону. Принца Севера. Наследника. Лучшего студента факультета Геройства.       Сегодня утром икона дала трещину.       Он стоял, вцепившись пальцами в мраморный умывальник, и смотрел, как капли воды скатывались с подбородка на безупречно вышитый воротник ночной рубашки. Долг. Честь. Семья. Слова-заклинания, выбитые в сознании молотом воспитания, сегодня звучали пусто. Как гул в белоснежной раковине. — Долг, — безжизненным шёпотом прошелестели искусанные губы, а в глазах читалась обречённость и тяжесть целого мира.       Пальцы крепче стискивали края раковины, отчего костяшки побелели. Это был единственный способ удержать себя на плаву: невидимый груз, что он волочил за собой как плащ добродетели, стал неподъёмным. — Честь, — продолжил шептать утреннюю молитву, въевшуюся в подсознание с детства.       Родители повторяли эти три слова бесчисленное множество раз. Ровно столько, чтобы они стали частью его самого. Идеальной оболочки, под которой скрывалось уродство человека, собранного из осколков долга и склеенного ледяной волей предков. Ни один осколок не принадлежал ему. Это была боль, которую он нёс изо дня в день, не смея собрать себя правильно. — Семья, — опустошённо выдохнул Хёнджин, с трудом разжимая пальцы, и потянулся за белым пушистым полотенцем.       Нужно стереть влагу с лица — символ непролитых слёз, которые не имел права позволить себе наяву.       Одевался механически. Каждая деталь, словно часть доспеха, наносила тот самый лоск и ледяной блеск, что замораживал личность изнутри. Каждая застёгнутая пуговица на бело-золотом мундире щёлкала с тихим, окончательным звуком приговора. Пиджак лёг на плечи не тканью, а свинцовой мантией чужих надежд и ожиданий. Не одевался — облачался в лик прекрасного принца.       Прекрасный принц не мог проснуться с мыслью, что живёт не свою жизнь. А Хван Хёнджин, который во сне тянул за собой груз не по силам, — мог.       Ночь выдалась изматывающей: он никак не мог проснуться. Всё, что оставалось — идти дальше, не обращая внимания на боль в теле. Момент, когда все мышцы пронзала судорога и он не мог сделать даже вдох, запомнился особенно ярко. Помнил, как мечтал, чтобы пытка закончилась. Вот только с каждым шагом, под бесконечный шёпот голосов "ты должен", "ты обязан", груз ответственности лишь рос.       В какой-то момент руки вытянулись до хруста. Тогда он осознал, что тащит не свою ношу. Не свои мечты, ожидания и надежды, а чужие. Отпустить их во сне так и не смог. Но в той бездне, где тело ломалось под чужими амбициями, из последнего, не отданного никому уголка души, поднялся вопрос. Не его голосом. Голосом того, кто спал подо льдом.       «Чей это шёпот я слышу подо льдом своего сердца?»       И этого было достаточно. Образ треснул.

***

      Идя по светлым коридорам Академии Геройства и Злодейства, Хёнджин рассматривал привычные витражи, раскрашивавшие стены в сказочные цвета. После сегодняшнего сна ему казалось, что он видит их впервые. Первый витраж — победа героя, с которого началась их история, длящаяся века.       Кастерион Первый. Человек, убивший последнего дракона, некогда властвовавшего на их землях. Тёмные времена страха, отчаяния и несовершенства остались в прошлом, как только череп могучего существа стал главным достоянием королевского дворца. Из сердца же твари создали уникальный артефакт, определяющий, кому суждено стать героем, а кому — злодеем.       Витраж изображал сцену идеально: невероятных размеров крылатая тварь готовилась сожрать человека, который бесстрашно сжимал меч, готовый нанести последний удар истины и веры. Все любили балладу о Первой Победе, ведь она несла свет в сердца жителей Эшаруна. — И меч, что острее когтей Карассара... — тихо пропел строки песни принц. — Поделит наш мир на любовь без обмана. Оставив всё зло утекать без возврата, отметив злодейства отметкой Карсара.       Опустив взгляд, Хёнджин ускорил шаг, чувствуя глубинный стыд. Он не мог смотреть на витражи предков, совершавших подвиги во славу народа. Каждая сцена символизировала победу над различными тварями — демонами, богами, нечистью. Всеми, кто смел пойти против людей.       Против таких, как он сам. — Братец! — родной голос сестры, звенящий как хрусталь, вырвал принца из мрачных раздумий. — Ты чего так хмур с утра пораньше? Солнце светит, согревает нас и разгоняет тьму живительной силой. — Ты права, моя милейшая сестрёнка, — Хёнджин постарался улыбнуться как можно искреннее. — Думаю, мне стоит принять солнечные ванны и получить поцелуй прекрасной принцессы. Это станет отличным началом дня.       Девушка мелодично рассмеялась. — Тогда нужно найти цветок, который порадует наших леди. Они тебе точно не откажут. Скажу по секрету: каждая студентка академии тайно надеется на твою благосклонность, — Йеджи подмигнула и взяла брата под руку, увлекая в утреннее шествие по светлой части заведения. — Джису любит белые лилии. Или, может, Хваса? Она предпочитает букеты оттенка шампань. — А может, мне стоит подарить нежнейший сиреневый пион моей любимой сестре, чтобы не давать никому ложных надежд? — предложил Хван, приветственно кивая встречным студентам. — Ты же знаешь: я не могу выбрать принцессу, как и ты — принца. За нас всё решат родители. Во благо нашего народа, разумеется.       Сестра чуть крепче сжала его локоть, но тут же расслабила пальцы. Лишь слегка замедлила шаг, пока готовый услужить Хёнджин подстраивался под её темп. — Ты прав. Но что, если ты попробуешь выбрать правильную принцессу, и родители учтут твой выбор? — задумчиво предположила она. — Ты же наследный принц. Вполне возможно, они пойдут на встречу.       В груди болезненно кольнуло, но он привычно не подал виду. Отношение родителей всегда задевало. — Ты же знаешь, что я ничего не решаю и мой голос они не услышат, — ровно, чеканя каждое слово, отозвался принц. — В противном случае трон принадлежал бы тебе, как моей сестре-близнецу, родившейся на несколько минут раньше. — У меня другая роль, Джин, — тихо напомнила Йеджи, продолжая величественно идти к своей аудитории. — Давай оставим это на потом. Ты сделал домашнее задание? — Домашнее задание? А что это? — Хёнджин изобразил искреннее недоумение, словно слышал это словосочетание впервые. — Что-то важное?       Красивые голубые глаза сестры потемнели, губы упрямо сжались, выражая негодование: — Повзрослей уже, Хёнджин. Пора оставить детские забавы в прошлом и начать соответствовать статусу, — выпустила руку брата и встала, преграждая путь. — Подумай над своим поведением, — она разгладила воротник его мундира, а после сверкнула глазами. — Ты принц, а не уличная шпана.       Девушка отстранилась и скрылась за дверью класса.       Хван медленно, стараясь не шуметь, выдохнул. Тело напряглось, как струна. Позвоночник ощущался стальным штырём, вбитым прямо в кости. Даже плащ стал тяжелее, словно стараясь выпрямить его ещё сильнее, правильнее, идеальнее.       Невольно вспомнился сон и отчаянные попытки вырваться из роли. — Долг, честь, семья, — напомнил он себе мантру и отправился уже в свой класс, невидяще глядя перед собой.       Белые коридоры утопали в зелени, которую регулярно колдовали их принцессы со своим чувством прекрасного. Лозы причудливыми узорами оплетали колонны, а бутоны пахли ярко, порой удушающе сладко. Как и всё правильное и светлое, что окружало принца.       Даже бело-золотой мундир стягивал тело, как броня. Вторая кожа, символизирующая статус прекрасного принца. — Хёнджин! — окликнул знакомый голос.       К нему подбежали друзья, и Джексон Ван хлопнул его по плечу: — И куда это мы так не торопимся в столь чудесное утро? — начал он, широко улыбаясь. — А ты сам сильно спешишь на урок Истории Побед и Подвигов?       Джексон тут же скорчил кислую мину: — Умеешь же ты испортить настроение. — Он просто знает, что такое ответственность, деревенщина, — возразил Ким Сынмин, чинно шагавший с другой стороны. — Ты кого деревенщиной назвал, индюк напыщенный?! — вскинулся Джексон. — Ответственность? — фыркнул, но в глазах мелькнула не шутливая, а усталая усмешка. — Это когда делаешь вид, что тащишь чужой груз, надеясь, что никто не заметит, как у тебя спина трещит? Я хоть честно бездельничаю. — Твоего внутреннего крестьянина, который так и норовит развалить фасад благородного лорда, — парировал Сынмин, стряхивая несуществующую пылинку с рукава и стараясь не показать, что слова приятеля задели. — Советую запереть его поглубже. Нас здесь оценивают по самому слабому звену. — Почему ты вообще с ним дружишь? — заныл Ван, повиснув на принце и нагло вторгаясь в личное пространство, чтобы прошептать на ухо: — Может, забудем уже про этого зануду? — Этот зануда следит, чтобы твой блеск не потускнел от позорной отметки, — отрезал Ким. В голосе прозвучала не забота, а холодная, отточенная прагматичность. — Мы все здесь — часть мозаики, Ван. И если одна бусина ляжет криво, испортится весь узор. Мне, знаешь ли, свой фрагмент картины портить не нужно.       Джексон тут же отлип от Хёнджина, чтобы переключиться на Сынмина.       Принца порой забавляли препирательства друзей, чувствовавших себя свободно в его присутствии, но куда чаще — задевали. Он ощущал недостойную его положения зависть. Просто потому, что сам такого позволить не мог. Не тогда, когда несколькими минутами ранее Йеджи напомнила о недопустимости "детского" поведения.

***

      Пожалуй, уроки были единственным местом, где Хёнджин мог отдохнуть по-настоящему. В первую очередь потому, что здесь можно было не думать о личном, а просто позволить бубнёжу профессора заполнить пустоту в голове. Скрип перьев, тихие перешёптывания студентов, изредка всхрапывающих из-за раннего пробуждения...       Сам принц механически записывал лекцию, не вдумываясь в смысл слов. Он отдыхал, пока его не трогали. Так уж повелось: друзья садились на дальние ряды, а Хван оставался впереди, на виду у преподавателя. — Кастерион Первый, — вещал пожилой профессор. — Почему именно он считается родоначальником всех подвигов? Кто знает? — тот обвёл взглядом сонных студентов, которые усиленно делали вид, что их здесь нет или они — часть мебели. — Студент Ким? — Потому что он первый, кто смог убить дракона. — Почему именно он? — не унимался профессор. — Потому что он был беллой Карассара, — пожал плечами Ким и сел на место. — В самую первую очередь, мои дорогие будущие герои, мир стремится к балансу, — профессор встал за кафедру. — Не бывает совершенного зла или добра. Крайности — это статика. Деградация и разрушение по своей сути. Но мы отвлеклись. Кастериону было от рождения суждено стать беллой Карассара. Их судьбы были переплетены с самого начала. Великое зло в лице ужасного дракона, что терроризировал человечество долгие века, обрело достойного врага.       Хёнджин слегка нахмурился, поднял голову и начал крутить перо в пальцах. — Профессор, — испытывая неловкость, начал Хван, привлекая внимание. — А как именно его поступок стал геройским? По сути, он ведь тоже убил живое существо.       Мужчина что-то неразборчиво проворчал себе под нос. — Надо будет всё же ввести теорию на первом курсе, а не только учить вас навыкам чтения, письма и искусства обольщения дам, — по залу пронеслись сдержанные смешки. — Все монстры, восставшие против людей, являются злодеями. — А люди… против людей?       Профессор на миг замер, пальцы нервно постучали по кафедре. Ответ прозвучал резче, чем нужно: — То же самое. — Но герои, по сути, тогда точно так же убивают людей, — возразил принц.       Профессор покраснел от сдерживаемого гнева: — Иногда от зла можно избавиться только таким же злом. — Это всего касается или только убийства нашего противника?       В классе повисла гнетущая тишина. Принц спиной чувствовал осуждающие взгляды одногруппников. — Вот и напишите нам доклад на три свитка, студент Хван, чтобы разобраться в данном вопросе и просветить нас всех на следующей лекции. А теперь взяли перья и продолжили записывать.

***

— Йеджи, ты представляешь, наш Хёнджин решил задать старику вопросы касательно геройства, — начал Джексон, привлекая внимание девушки.       Принцесса тут же посмотрела на брата острым, колючим взглядом. — Правда? — пропела она мелодичным голосом. — И о чём конкретно он спрашивал? — девушка перевела взор на Вана, который заметно оживился от внимания первой красавицы. — Он сам расскажет, после того как зачитает доклад на трёх свитках, — заступился за друга Сынмин, отправляя в рот кусок нежной рыбы. — Я вообще удивлён, что ты проснулся именно в этот момент, а не захрапел, как обычно любишь.       В этот раз Йеджи холодно окинула Джексона взглядом, и тот сконфуженно отвернулся.       Одним выражением лица она поставила его на место. Как всегда. — Так что за вопрос ты озвучил, братец? — как бы невзначай спросила девушка. — Я просто пытался понять суть геройства: почему убийство злодея не считается злом? — стараясь не смотреть на сестру, ответил принц, чувствуя её недовольство. — Профессор сказал, что от зла порой можно избавиться только таким же злом. То есть убийством. — Джин, не разочаровывай меня, — вздохнула принцесса. — Разве родители не говорили нам, что только герой способен противостоять тьме? Только герой может воспользоваться оружием врага, победить его, а потом нести на себе груз ответственности за то, что мир достался ценой смерти. Злодей убивает ради забавы, а герой — ради мира. Это истина, не подлежащая сомнению и возражению. Ты меня понял?       Хёнджин покладисто кивнул, ковыряясь вилкой в рисе с овощами.

***

      В общежитие они возвращались все вместе. В это раз Сынмин, показавший себя образцовым героем, шёл под руку с Йеджи — законодательницей мод и примером того, каким должен быть идеальный союз.       Хван, отставший на пару шагов, ощущал себя частью её свиты. Тенью, лишь подчёркивающей свет сестры. Она приняла правила игры легко и естественно, словно шаблон, созданный родителями, был истиной в последней инстанции.       Вот только почему же он не такой?       Почему не мог просто согласиться с тем, что роль наследника трона Северного королевства Винфелл принадлежит ему по праву? Ведь так было проще — принести себя в жертву на благо народа, как делали предки. Те самые снежные лорды и леди, которые привели их род к величию, а он наследовал это величие по праву рождения — и вопреки желанию.       Сестре было суждено стать беллой злодея — так сказал артефакт «сердце Карассара», зеркало, видящее суть смотрящего. Всё из-за того, что меч Кастериона Первого пронзил сердце дракона, пропитанное тьмой. С тех пор артефакт знал, кто несёт тёмную метку, а кто должен стать их погибелью.       Это была единственная причина, по которой Йеджи не могла наследовать трон. Её ждала иная судьба: встретить принца или рыцаря, который станет её мечом, поразившим зло.       А это уже роль Хёнджина. Родители посчитали, что, имея за спиной целое королевство и армию, он сможет достичь большего и впишет своё имя в героические хроники. Точно так же, как сделали они сами сорок лет назад.       Принц остановился. — Я пойду в библиотеку, — и, не дожидаясь ответа, свернул к хранилищу знаний. — Что это с ним? — недоумённо спросил Джексон. — Всё нормально, — спокойно отозвалась Йеджи. — Наверняка пошёл исправлять ошибки. Идём, — бросила она с холодной безжалостностью, направляясь к подругам.       Сынмин, как и полагается, продолжил вести её, игнорируя щенячьи глаза приятеля.       Самого Хёнджина сейчас мало интересовало, что подумают сестра и друзья. Отчаянно хотелось оказаться в тишине и одиночестве, чтобы привести мысли в порядок. И, возможно, хоть немного разобраться в себе.       Он считал, что давно смирился с ролью и играл её идеально. Ровно так, чтобы родители могли гордиться им. И пусть время шло, а он продолжал слышать лишь упрёки и указания на ошибки, всё равно верил, что сможет. Сможет стать тем самым прекрасным принцем, что возвеличит их род, сделает Северное королевство оплотом света, подобным снегу — белым, чистым, совершенным.       Почувствовав, что в груди невыносимо давит, свернул в ближайшую нишу, где было темнее всего, а плотные шторы укрывали от случайных глаз. Прижался лбом к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Воздуха не хватало. Глубокие частые вдохи не помогали, лишь усугубляли панику, заставляя терять контроль над маской. — Долг, честь, семья, — задушено прошептал, пытаясь найти якорь в привычных словах, но ощутил лишь отчаяние. Это совсем не то, что он искал.       Не то, что принесёт покой мятежной душе.       Тяжело сглотнув, прижал руку к груди, а потом несколько раз ощутимо ударил себя, пытаясь стряхнуть груз, давящий изнутри. Так не должно быть. Он поступал правильно. — Я не должен был задавать те вопросы. Не должен был ставить под сомнение идеалы, строившиеся веками. Я не должен. Не должен, — шептал принц, чувствуя, как злость на себя закипает в крови. — Дело не в системе. Ошибка во мне. Я должен стараться лучше.       «Веди себя достойно. Предки всегда следят за тобой, так будь лучшим Хваном и не смей позорить нас тем, что просто не можешь быть достойным представителем семьи», — слова отца, всплывшие в памяти, густо посыпали солью рану, которую он наносил себе собственными руками. — Я буду, отец, — пообещал Хёнджин пустоте. — Я буду. Дай только минутку на вдох.       Он медленно отступил от стены, прислонился к ней спиной и сполз вниз, чувствуя себя в ловушке. В клетке, которую построил сам. Дрожащими пальцами зарылся в старательно высветленные волосы. По щекам покатились слёзы. Молчаливые, редкие — и оттого куда более болезненные.       Почему он не мог справиться с собственным телом? С самим собой? От него требовалось немногое: быть послушным сыном, нести свой крест молча и служить народу. Это его судьба. Корона никогда не была про свободу. Это атрибут монархов, которые принадлежат себе.       Вот и он должен смириться. Смирение — часть пути героя. Он не мог иначе.       Не мог.       Чувствуя стыд и пустоту, сидел в нише, опустошённый. Слёзы высыхали на щеках. Парень смог подавить рыдания, пусть это потребовало колоссальных усилий.       А в какой-то момент и вовсе ощутил чужой взгляд. Пристальный, изучающий. Словно Хван был экспонатом.       Подняв голову, увидел фигуру в изящном чёрно-серебряном мундире. Тьма в ткани казалась живой, оберегая своё творение — вампира. Тот стоял на почтительном расстоянии, не вторгаясь в личное пространство, и просто наблюдал. За искренностью, за отсутствием красивой позы, за открывшейся физеологичностью горя. — Я… — Молчи, — мягко, но с напором оборвал Кристофер Бан Чан. — Неудачное место для репетиции, — голос ровный, без насмешки. Сухая констатация факта. — Свет падает под углом, который подчёркивает потускневшее золото твой формы, а не черты лица. И акустика… Всё звучит глухо, придавлено. Как будто и правда хочешь, чтобы тебя не услышали.       Хёнджин вздрогнул, попытался вскочить, принять подобающую позу, но тело не слушалось. Он смог лишь поднять голову. — Я… я просто… — Не надо. — Чан сделал ленивый жест, отмахиваясь от ненужных слов. — Оправдания портят картину. Сейчас это было… аутентично. Редко увидишь принца в состоянии, когда он не исполняет отрепетированную роль, а просто существует. Пусть и в фазе распада.       Пауза. Глаза-рубины скользнули по лицу Хёнджина, по сжатым кулакам. — Ты знаешь, чем отличается хороший спектакль от плохого? — вампир не ждал ответа. — В хорошем актёр настолько верит в роль, что забывает себя. В плохом — помнит только себя и боится выглядеть глупо. А трагедия… — он чуть наклонил голову. — Трагедия — это когда актёр начинает ненавидеть роль, но боится сойти со сцены ещё больше. И тогда он ломается вот так. Не по тщательно спланированному сценарию. Некрасиво.       Бан отвёл взгляд, будто теряя интерес. — Совет зрителя: если уж ломаться, то делай это с изяществом. Или не ломайся вовсе. Просто… смени декорации, — повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо: — Восточное крыло библиотеки. Третий ярус. Пыль на книгах лежит ровным слоем, никто не ходит. Тишина — идеальная для размышлений. Или для того, чтобы перестать их бояться.       Вампир шагнул в сторону и исчез, едва коснувшись занавески. Его присутствие казалось бредом воспалённого сознания, если бы не тонкий запах ладана, так сильно отличавшийся от приторного и приевшегося аромата цветов.       Хёнджин хотел было отругать себя за слабость, но понял, что не сможет. Нет ни сил, ни желания. Зато теперь у него было место, где можно побыть в одиночестве легально. Там, где его точно не побеспокоят — если верить словам того, кого уважали даже профессора факультета Геройства. Пусть это и был вампир — будущий монстр, который станет чей-то головной болью.       Медленно встав, принц направился в библиотеку. Ему предстояло исследовать хроники Кастериона Первого. Доклад на трёх свитках сам себя не напишет. Три свитка… Не наказание, а разрешение. Единственное законное право в его жизни задавать вопросы. — Долг, честь, семья, — прошептал принц в последний раз, но теперь в этих словах слышался не приговор, а… инструкция.       Долг — изучить. Честь — найти правду. Семья… Что ж, и для семьи полезно знать свои корни.