Падший

«Корона — это не то, что дают. Это то, что приходится брать самому, часто — сбрасывая другую, более красивую и невыносимо тяжёлую. И настоящая власть начинается не с её обладания, а с момента, когда ты решаешь, под каким углом будут падать её отблески».

      Когда на территорию академии въехала лакированная повозка с гербами Винфелла, воздух над двором сгустился от тишины. Не той, что предшествует покою, а той, что вытягивает звук из самого пространства — тягучей, выжидающей. Студенты прилипли к окнам и балконам, будто заворожённые.       Йеджи вышла во двор первой, плащ развевался за ней, как знамя. Она встала по стойке «смирно»: спина прямая, подбородок приподнят, пальцы спрятаны в складках ткани, чтобы не выдать дрожь. Отец не выпустил бы его из дома, если бы тот не соответствовал идеалам, — твердил разум, выстраивая логическую цепочку, прочнее любой брони.       Рядом, как тень, ёрзал Джексон. Его нервозность проявлялась в бесконечном переминании с ноги на ногу. Сынмин же стоял в отдалении, превратившись за дни отсутствия друга в статую из льда и расчёта. Лицо было гладкой, непроницаемой маской, но взгляд, прикованный к дверце повозки, оставался острым и безжалостным, как лезвие скальпеля.       Дверца отворилась со скрипом, который в напряжённой тишине прозвучал как хруст ломающейся кости.       Сначала на ступеньку опустился сапог, отполированный до зеркального блеска. Затем показалась фигура в парадном бело-золотом мундире. Хёнджин вышел неспешно, с той леденящей, отточенной грацией, что вбивали в него с пелёнок. Но в движениях сквозила неестественная скованность — он двигался слишком ровно. Каждый шаг был просчитан, чтобы скрыть боль в спине.       Он не шёл. Он отбивал марш. Удары каблуков о каменную плитку отдавались в звенящей тишине, словно реквием по чужим надеждам. Солнце осветило волосы, сияющие притворным жидким серебром. Пряди зашевелились. Без ветра. Изнутри. Цвет побежал от корней вниз, как чернильная клякса по пергаменту, сменяясь густой, вороново-синей чернотой. Это был не просто новый оттенок. Это было публичное сожжение знамён.       Йеджи напряглась, застывая идеальной ледяной скульптурой. — Что ты делаешь? — прошипела девушка, но слова растворились в нарастающем гуле толпы.       Хёнджин прошёл мимо. Взгляд скользнул по сестре, задержался на долю секунды — ровно настолько, чтобы она увидела в карих глазах не гнев, не ненависть, а пустой, вымерзший до дна колодец. Там, где раньше плескалось тепло, теперь была пустота. Затем он отвёл глаза и двинулся дальше, стирая её из своей реальности.       Сейчас перед принцем стояла цель, намеченная с самого начала — кабинет директора.       Сынмин, не отрывая взгляда, сделал первый чёткий шаг, чтобы последовать за другом. Джексон остался рядом с Йеджи, растерянно глядя в спину удаляющегося Кима, будто пытаясь понять, какую игру он пропустил. — Хёнджин.       Голос прозвучал не сзади, а сбоку. Сынмин шёл с ним в ногу, не пытаясь догнать — он просто оказался рядом, будто всегда там и был. Шаги были бесшумными, манера — спокойной, но в этом спокойствии чувствовалась стальная пружина. — Мы можем поговорить?       Принц даже не повернул головы. Взгляд устремлён к массивным дверям административного крыла. — После. — Сейчас, — парировал Сынмин, и в его голосе не было просьбы. Была плоская, не терпящая возражений констатация. Он слегка изменил траекторию, мягко, но неотвратимо направляя Хвана к арке, ведущей во внутренний двор. — Это займёт пять минут. Ты же можешь уделить другу пять минут, Наследник?       Слово «Наследник», обычно звучавшее как титул, сейчас отозвалась лёгкой, почти неощутимой издевкой. Или проверкой. Хёнджин на секунду замедлил шаг, челюсть напряглась. Затем, без слова, свернул в сторону.       Беседка утопала в розах. Их сладкий, удушливый аромат висел в воздухе тяжёлым покрывалом — запах факультета Геройства, запах всего, от чего Хёнджин теперь бежал. Он сел, откинувшись на спинку, и закрыл глаза, позволяя усталости накрыть с головой. Иллюзия уединения была хрупкой, но хоть что-то. — Что ты хотел, Сынмин? — голос принца прозвучал глухо, лишённый привычных интонаций.       Ким не сел. Остался стоять, пальцы нервно, почти незаметно постукивали по шву форменных брюк. Единственный признак внутреннего смятения на безупречном фасаде. — Давай просто поговорим. Мы давно этого не делали, — начал парень. — Я отдал доклад, который ты написал. Правда, пришлось зайти в твою комнату, пока ты отсутствовал. Надеюсь, ты не против, — он решил начать издалека. Поняв, что его слушают, расслабился. — Ты написал его блестяще, но, на мой взгляд, текст был поверхностным. Таким, какого от тебя ждали, — он пристально посмотрел на собеседника. — Ты же что-то ищешь, верно?       Хёнджин прищурился: — Уточни.       Сынмин поправил мундир. — Моя бабушка рассказывала мне о человеке, который однажды решил изменить судьбу. Настолько, что из героя стала злодеем. И моя бабушка стала той, от чьей руки пала её лучшая подруга. Она до сих пор себя не простила, — Ким сделал шаг к выходу, но остановился и вернулся. — Как-то она сказала мне, что найдётся человек, который попробует повторить этот путь. И если мне повезёт его встретить — я должен быть рядом. — Ты сам этого хочешь? — поинтересовался Хёнджин.       Воцарилась тишина. Они сканировали друг друга взглядами. — Мне нужно присмотреться, — наконец ответил Сынмин.       Принц встал и подошёл к другу: — Я не знаю, кто я, — начал тихо. — Но знаю, что хочу добиться правды. Меня не интересуют чужие бирки. — А что ты будешь делать с этой правдой, Хёнджин? Допустим, узнаешь. А дальше? Люди веками жили с историей, на которой выросло не одно поколение. Если ты узнаешь правду, даже прокричишь о ней — чего добьёшься? Статуса безумца?       Хван с любопытством склонил голову на бок: — Что ты знаешь? — Я не буду вмешиваться в твою судьбу, — твёрдо произнёс Сынмин. — Мне нужно понаблюдать. — Тогда поговорим, когда ты перестанешь быть простым зрителем, — принц шагнул из беседки. — Я всё ещё остаюсь твоим другом! — крикнули ему вслед. В голосе впервые зазвучала не расчётливая ровность, а сдавленная, настоящая боль.       Хёнджин кивнул, не оборачиваясь, показывая, что услышал.

***

      В помещение Хёнджин вошёл, оставив за дверью отголоски разговора. Слова друга висели в воздухе тяжёлым шлейфом, подкармливая страхи.       Кабинет директора На был образцом сдержанной, дорогой власти. Не героической помпезности, а власти тихой, бюрократической, пронизывающей всё насквозь. За массивным столом из тёмного дерева сидел сам хозяин. Мужчина средних лет с аккуратной седеющей бородкой и глазами цвета мокрого асфальта — проницательными, лишёнными тепла. — Студент Хван, — директор отложил перо, не предлагая сесть. Взгляд скользнул по фигуре, задержался на чёрных волосах. — Рад видеть вас… в целости. Семейные недоразумения улажены?       Голос был ровным, вежливым. Каждое слово звучало как укол. — Улажены, — ответил Хёнджин. Собственный голос прозвучал непривычно плоско, лишённо. — Поэтому я здесь. Я хочу обсудить перевод, — небольшая пауза, — на факультет Злодейства.       Тишина, наступившая после этих слов, была иной. Не изумлённой, как во дворе. Она была профессиональной, выжидающей. Директор На медленно откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Лицо не выражало ни гнева, ни удивления. — Я вижу. Обоснуйте. — Я больше не соответствую идеалам факультета Геройства. Я потерял веру. — Потеряли, — директор повторил без интонации, констатируя факт. Рука потянулась к ящику стола, извлекая продолговатый дымчатый кристалл. Лёгкое касание — и внутри камня вспыхнули светящиеся нити данных. — Успеваемость — превосходная. Взысканий нет. Социальная адаптация — безупречна, — он поднял глаза; мелькнуло холодное любопытство. — Вера — не оценка, студент Хван. Её нельзя «потерять», как ключи. Её можно отвергнуть. — Разве это имеет значение? — карие глаза принца следили за директором, который не воспринимал его всерьёз. — Найти потерянное уже не удастся. Я нашёл замену слепой вере.       Директор На замер. Пальцы застыли на кристалле. Вздох усталого чиновника, которому подкинули лишнюю работу. Он провёл в воздухе сложную, мгновенно гаснущую руну. Магический призыв. — Объяснять придётся ещё раз.       Первой вошла Ким Тэён. Взгляд, полный строгой заботы, упал на Хёнджина — и остолбенел. Она застыла на пороге, глаза метались от его лица к директору, пытаясь найти в этой абсурдной картине хоть какую-то логику. Вслед за ней, словно вынырнув из тени, появилась Пак Бора — декан факультета Злодейства. Она не вошла — материализовалась, облокотившись о косяк. Тёмное, изысканное одеяние почти сливалось с древесиной. В руках вертелся бутон бардовой розы. Взгляд, полный не скепсиса, а голодного, хищного интереса, с первого мгновения прилип к Хёнджину, будто пытаясь содрать кожу и добраться до сути. — Вы вызывали, директор? — голос Боры был низким, бархатным, в нём звенели скрытые шипы. — Мы пришли. — Вызывал, — кивнул На, поднимаясь. Он облокотился о стол, превращая кабинет в импровизированный зал суда. — Студент Хван изъявляет желание сменить факультет. На ваш.       Тишину разорвал резкий звук — нечто среднее между кашлем и смешком. — Что? — голос декана Ким дрогнул. Она повернулась к Хёнджину; в глазах читался уже не шок, а паника. — Студент Хван, это какой-то дурной розыгрыш? Объяснитесь немедленно! — Он мне объяснил это потерей веры. Однако я чувствую, что за этим скрывается нечто большее, чем просто потеря, — парировал директор, наблюдая за студентом. — Студент Хван, — голос стал твёрже, — вы осознаёте тяжесть шага? Вы не просто меняете аудитории. Вы меняете сторону. Для своих вы станете предателем. Для чужих — вечно подозреваемым перебежчиком. Вы рискуете остаться изгоем.       Хёнджин выдержал взгляд. — Я это понимаю. — Нет, не понимаете! — вступила Тэён, щёки покрылись пятнами. — Вы — ребёнок, ослеплённый… чем? Гордыней? Обидой? Наш долг — защитить вас от вас же самих! Мы не можем допустить, чтобы наш лучший ученик… — голос сорвался, она с силой сглотнула. — Чтобы он бросился в пропасть. Повторения истории мы допустить не можем.       Последние слова она выдохнула почти шёпотом, с таким ужасом, будто произнесла проклятие. Повисло ледяное молчание. Даже Бора перестала вертеть розу. Именно тёмная фейри нарушила тишину. Медленный, сочный звук — она оторвала лепесток и уронила на пол. — Забавно, — бархатный голос заполнил пространство. — Все говорят за него. О нём. Но никто не спросил меня, — она сделала шаг вперёд, глаза цвета старого вина впились в Хёнджина. — Почему, Принц, вы решили, что моё царство тьмы нуждается в ещё одном разочарованном светлячке? Вы, воспитанные на молоке и поучениях, что вы знаете о настоящей тени? Вы видите только её контур. Вы поверхностны.       В глазах Хёнджина наконец вспыхнул огонь, который искала Бора — холодная, обожжённая решимость. Парень не отвёл взгляда. Мышцы на скулах напряглись, когда он выдохнул одно-единственное, отточенное как клинок, слово: — Ошибаетесь.       Пак замерла. На губах дрогнуло подобие улыбки. Интерес сменился оценкой. — Процедура, — вернул всех к реальности директор На, — есть процедура. До первого дня зимы вы числитесь на факультете Геройства. В день зимнего солнцестояния артефакт «Сердце Карассара» будет доставлен для ежегодного тестирования первокурсников. Он определит… склонности. Окончательно, — он посмотрел на Хёнджина; во взгляде впервые промелькнуло нечто человеческое — не сочувствие, а предостережение. — До той поры вы — живой символ выбора. И мишень. Вы будете отстранены от занятий до конца недели для… адаптации. Если к тому времени не передумаете, мы рассмотрим вопрос о размещении в общежитии факультета Злодейства. А пока — свободны. Время ужина.       Ким Тэён стояла, опустив голову. Она выглядела не разгромленной, а опустошённой, будто только что потеряла не студента, а часть собственной непоколебимой веры.

***

      Хёнджин сидел, ощущая вес привычного окружения, которое внезапно стало тесным и чужим. Каждый стук прибора по тарелке отдавался в висках назойливым эхом. Йеджи с ледяным совершенством светской беседы переговаривалась с Джису, делая вид, что брата с его вызывающе-чёрными волосами просто не существует. — А знаешь, — Джису наклонилась вперёд, взгляд скользнул по тёмным прядям с искренним любопытством, — тебе с чёрным даже лучше. Ты сразу смотришься как-то благороднее, что ли…       Йеджи не сказала ни слова. Она просто провела ножом по краю тарелки. Металл завизжал по фарфору — резко, пронзительно, как крик, который не смог вырваться. Звук заставил Джису вздрогнуть и схватиться за стакан с соком. — Цвет и цвет, — протянул Сынмин, не отрываясь от блюда. — Чего вы только все из-за него так всполошились? — Прекратите, — голос Йеджи прозвучал негромко, но с той безупречной, режущей интонацией, что замораживала даже самые смелые шутки в их гостиной. — У нас мало других тем?       Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок — реакция на годами вбитый рефлекс подчинения. Но теперь этот холод тут же был сожжён вспышкой ярости, тлеющей под рёбрами. — А о чём ты хочешь поговорить, сестрёнка? — он медленно пода́лся вперёд, понизив голос до интимного, опасного шёпота, предназначенного только для неё. — Например, о твоих… маленьких секретах?       Девушка дёрнулась и холодно посмотрела на брата. В глазах читалась неприкрытая злоба, за которой она скрывала страх разоблачения. — Моя совесть чиста.       За столом нарастало напряжение, пока брат с сестрой сверлили друг друга взглядами. — А вы никогда не хотели поступить так, как вам велит сердце? — неожиданно нарушил тишину принц. — О чём ты? — поинтересовалась Джису. — Сделать так, как хочется именно вам, а не так, как ожидают от другие, — пояснил Хёнджин. — Эгоизм и «Я» — это туда, — сказал Джексон, указывая на тёмную сторону столовой. — Для нас благо мира важнее нашего.       Губы принца растянулись в медленной ухмылке. Чужое благо важнее. Его боль и страдания — благо для мира. Вот только чьего? — Не поощряйте его странности, — в очередной раз пресекла Йеджи разговор. — Отец… — Прекращай, — слова вырвались тихо, но с такой спрессованной, взрывной силой, что даже Сынмин перестал есть. — Прекращай затыкать другим рты, — добавил он, прочистив горло.       Все замерли. Хёнджин даже сам себе не поверил на секунду. Он никогда не говорил с ней так. Никогда. — Не смей меня перебивать. — Мы не твои игрушки, сестрёнка, — Хван медленно встал. Каждое движение давалось через преодоление — через мышечную память, кричавшую «сядь и замолчи». — И терпеть подобное обращение не обязаны. Если создаёшь правила, то сама им в первую очередь соответствуй. Строишь из себя королеву? Тогда веди себя как королева, а не как надсмотрщик в казарме.       Ребята переглянулись, не ожидая, что обычно отстранённый принц отреагирует так остро. Они были удивлены тому, что тот вообще позволил себе проявить эмоции. Он никогда не позволял себе так разговаривать с сестрой. Никогда не ставил её слова или действия под сомнение. Никогда её не осуждал.       Джексон и Джису застыли в немом шоке. Они видели его сломленным, уставшим, отстранённым. Но эту тихую, холодную ярость, это отрицание самой основы их иерархии — к этому они были не готовы. — Я — соответствую. А вот ты злишься, — она высокомерно улыбнулась. — Что, правда глаза колит? — Правда? — принц рассмеялся и склонился к ней, чтобы шепнуть ей на ухо: — Вот моя правда.       Парень выпрямился и сделал шаг от их общего стола. — Сядь. На. Место, — девушка выдавила сквозь зубы, копируя ледяную интонацию отца. Даже не глядя на него, абсолютно уверенная в силе этого тона. — Всенепременно.       И Хёнджин направился туда, где, как он надеялся, было его место. Губы вмиг пересохли, в горле встал ком. С каждым шагом шум в столовой затихал, а напряжение нарастало. Стол, к которому он шёл, находился в самом центре тёмной стороны зала, однако это его не остановило. Не останавливали и заинтересованные взгляды студентов с факультета Злодейства — наоборот, заставляли гнев и сомнения замолчать. — К вам можно присоединиться? — вежливо поинтересовался Хван у группы в чёрных одеждах. Голос прозвучал непривычно громко в звенящей тишине зала.       Мгновение тянулось вечностью. Они переглянулись. Это был не просто взгляд — целый немой диалог, промелькнувший в прищуренных глазах, лёгком наклоне головы, почти незаметном движении пальца Минхо по краю стакана. Решение было принято за долю секунды. Без слов. — Садись, — произнёс Чан, и его бархатный голос был первым, что разбило ледяную плёнку неловкости. Он отодвинулся, освобождая место между собой и Минхо — в центре. Разговоры среди факультета злодеев сразу же возобновились, словно не произошло ничего необычного. Принц на мгновение завис, не ожидая, что всё пройдёт так легко. Осторожно сев за стол, он бросил взгляд в сторону сестры, чья спина оставалась неестественно ровной, а движения — излишне манерными. — Ты успел поесть? — Чан слегка пододвинул к нему свой нетронутый поднос. Вампир сидел, опершись локтем о стол и подперев щёку, в позе вечного, немного скучающего наблюдателя. — Я не ел. Взял по привычке, а не потому, действительно хотел есть. — Спасибо, — на автомате ответил Хёнджин. — Печенек не будет, — лениво бросил Минхо, не глядя на него, кивком указывая на поднос Джисона, заваленный ореховым печеньем.       Уголок губ дрогнул. Это был не отказ, а неозвученное вслух: «У нас свои порядки».       Хёнджин быстро пробежался глазами по тарелкам. Чёрный хлеб, густое рагу с незнакомыми травами, острые маринованные овощи, тёмное мясо… и гора печенья у Джисона. Противоречие было таким абсурдным, что из его груди вырвался тихий, сдавленный смешок. Напряжение, свинцовым шаром лежавшее в желудке, начало таять. Взяв приборы, он начал осторожно есть непривычную пищу. — На чём мы остановились? — оживился Джисон, будто только сейчас заметив, что пауза затянулась. Он лениво ткнул вилкой в сторону Чонина. — Ах да… Для чего тёмным фейри кровь? Вы же не нуждаетесь в ней, как вампиры. Или я чего-то не знаю, и вы на самом деле те же комары-переростки? — Когда же ты начнёшь учиться на уроках, а не спать? — вздохнул Чонин, но в глазах танцевали весёлые искорки. — А за комара-переростка мне ещё ответишь, — парень дал шутливый подзатыльник Джисону, который на это только улыбнулся. — Для вампиров кровь — необходимость, а для — нас источник силы. Когда мы находим цель и подвергаем её манипуляциям, жертва становится восприимчивой к иллюзиям. Да и питаться от ослабленного человека проще. Можно дозировать и растягивать энергию надолго, постепенно истощая, а не выпивая всё до капли. — Как будто вампиры действуют иначе, — не соглашался с ним Джисон. — Что-то я не заметил у них резных крыльев за спиной. Только пафос да бледность. — Зато мой укус ты не забудешь, — с улыбкой произнёс вампир и выверенным движением поставил бокал на стол. Оценив, как падает тень, он продолжил: — Так что будь хорошей белкой и ешь свои ореховые печеньки. — Если только Снежинка скажет, что он думает: фейри — те же вампиры или комары-переростки?       Все взгляды разом притянулись к нему. — Они не те и не другие, — осторожно начал Хёнджин, но не заметил осуждения от окружавших злодеев. Они ждали. — Фейри питаются грёзами, а не кровью. Твоё ореховое печенье — это не орехи в чистом виде. Грёзы не имеют физической формы, а значит, их можно добыть только как… блюдо, а не отдельный ингредиент.       Наступила секунда абсолютной тишины. Потом Чонин громко, искренне рассмеялся и подмигнул ему. Чан, не меняя выражения лица, легко хлопнул Хёнджина по плечу — жест настолько естественный и неожиданный, что внутри что-то ёкнуло. Джисон проворчал что-то неразборчивое и с преувеличенным аппетитом набросился на печенье. Чанбин, до этого молча наблюдавший и поглаживавший нижнюю губу, встретился с его взглядом и медленно, одобрительно кивнул. — Ты хорошо знаком с теорией, — в своей манере похвалил Минхо. — Что ещё ты знаешь? — Только не уроки за едой! — заныл Джисон, строя страдальческую гримасу. — Давайте лучше поговорим о… О! А предложи ты нам тему, Снежинка. — Я пока воздержусь, — испытывая неловкость, отозвался принц. — Дай ему поесть, — негромко сказал Чанбин. Голос был низким и спокойным, как отдалённый гул прибоя. — Он наверняка голоден, ещё и светлые аппетит подпортили своим этикетом. А ты мешаешь ему ложку до рта донести. — У тебя еда всегда не первом месте, — тут же начал возмущённо трещать Джисон. — Куда бы ни пошёл, всегда с едой. Выйди с тобой прогуляться — так ты и там еду найдёшь или с собой притащишь. Когда вообще с тобой поговорить можно?              Со, не проронив ни слова, взял печенье с тарелки Хана и аккуратно вставил ему в открытый от возмущения рот. — Вот. Теперь можно.       Джисон надул щёки, с хрустом раздавил печенье зубами и пробурчал: — У меня рот занят. — Именно, — невозмутимо заключил Левиафан.       Их общий смех, громкий, бесцеремонный и на удивление лёгкий, обрушился на Хёнджина. Он не присоединился, лишь чувствовал, как уголки губ сами собой тянутся вверх.