Падший

«Мы дрались не для того, чтобы причинить боль. Мы дрались, потому что все другие слова уже были ложью. Оставался только язык ран — последний честный язык, который мы знали».

— Пошли, — Минхо, заметив состояние Хёнджина, встал и направился к выходу.       Хван, чьи желваки заходили на скулах, зло бросил взгляд на комнату, после чего сжал челюсти и пошёл следом. — Что ещё? — Ты буквально пропитался злостью. Опасно, Снежинка, — демон продолжал идти в тренировочный зал. — Мы умеем её контролировать и вовремя сбрасывать, так как живём с ней с детства. А вот ты… — Достаточно, — резко прервал принц. — Хватит! — Ничего. Сейчас посмотрим, чего ты стоишь.       Они вошли в помещение, сбросили мундиры, расстегнули несколько пуговиц рубашек, закатали рукава. Выйдя в центр, начали хищно кружить друг вокруг друга — демон сознательно копировал каждый напряжённый жест принца. — Что? Не получил чувства удовлетворения? — начал поддевать Минхо, сверкая огненными глазами. — Каково это было? Ты действовал так, как тебя воспитали, сыграв по их правилам. И наверняка говорил так, как научили мы. — Я победил, — Хёнджин сделал пробный выпад, но Минхо красиво увернулся. — Тогда где радость? Ура! Ты победил! — язвил демон.       Ещё несколько выпадов, парирований, быстрых шагов по матам. Два хищника, бьющиеся в зеркальной ловушке. — Справедливости нет! — чуть ли не с отчаянием выкрикнул принц. — Я сделал всё правильно. Так, как хотел сам. Взял лучшее от обеих сторон. А в итоге пошёл на сделку, чтобы услышать, как Джексон будет отрабатывать в столовой или в саду. Очень справедливо, учитывая, что он хотел моей смерти.       Он провёл хитрый удар, вынудив Минхо отступить на пару шагов. На губах демона дрогнула улыбка. — А то ты не знал, что станешь мишенью? Добро пожаловать в реальность. Теперь ты такая же цель для героев, как любой из нас.       Хёнджин прищурился и начал зеркалить движения Минхо с пугающей точностью. — Мишень я нарисовал на себе сам. Прекрасно это осознавал, когда выбирал чёрный мундир, — он не сводил взгляда с демона. — Они дали мне «защиту», которую пообещали в первый раз. И я прекрасно понимаю: защищать меня по-настоящему никто не будет.       Ли начал стремительно нападать, но Хван кружился в своём ритме, словно танцевал. В конце концов демон схитрил и уронил принца на маты, сев сверху. — Ты упал. Что дальше?       Хёнджин провёл молниеносную контратаку, повалив Минхо, но вместо того чтобы удерживать, тут же встал. — Я не вижу смысла бить так, как это делаете вы. Это ничего не даст — только оправдание и повод для них. Подтверждение, что они правы.       Демон поднялся, расправил плечи. Взгляд стал пронзительным, лишённым игры. — Что ты чувствуешь, Хёнджин? — Разве это важно? Я не добился того, чего хотел, — он начал нападать активнее, движения стали хаотичнее, но всё ещё скованными. — Я не смог разыграть всё идеально. Не смог сделать так, чтобы результат был моим, а не удобной всем сделкой.       Минхо в ответ подхватил ритм, и они снова сошлись в серии выпадов и уворотов, предугадывая действия друг друга с почти пугающей синхронностью. Это уже не был бой — это был диалог на языке мышечного напряжения, шагов и взглядов.       Наконец они остановились, тяжело дыша, разделённые парой метров матов. — И что дальше? — голос Минхо прозвучал тихо, но чётко. — Ты боишься признать, что чувствуешь? Что тебе хочется на самом деле? Ты взял лучшее от нас. Так отбрось своё отмороженное благородство и стань среди нас своим. Ты же свой. Со всеми твоими… недостатками. Никто из нас не осудил бы, если бы ты убил. Мы помогли бы принять факт, что ты отнял жизнь. Думаешь, мы не примем твои чувства? Твои желания? По-твоему, они страшнее убийства?       Хёнджин мелко задрожал. Не от усталости. От ярости, что клокотала внутри и не находила выхода. — Да что ты понимаешь?! — выпалил он, слова полетели, как осколки. — Вы все играетесь со мной как хотите! Чан развлекается, видя во мне диковинку. Остальные — источник знаний или переменную, вносящую хаос. Даже Чанбин преследует какую-то свою цель, о которой я не понимаю ничего! — сделал шаг вперёд, взгляд впился в Минхо. — А ты! Ты, Минхо, с самого первого дня изучаешь меня, словно только и думаешь, как поиграться. Где ты меня хочешь использовать?! Давай, добей. Разве не этим ты занимался всё время? Подставлял под ситуации, смотрел, сломаюсь или нет. Для чего? Тебе скучно стало?       Глаза Минхо, секунду назад сверкавшие азартом, потухли. Бархатный огонь сменился холодным, плоским обсидиановым блеском. Вся поза замерла в той неестественной неподвижности, которая означала одно: демон отключил эмоции. Включил анализ.       Тишина в зале стала густой, давящей. Её нарушало только тяжёлое дыхание. — Ну? — прошипел Хёнджин, делая шаг вперёд. Кулаки были сжаты, но это была уже не боевая стойка, а поза обвинения. — Отвечай! В чём расчёт? Сделать из меня орудие против сестры? Против отца? Против системы? Или ты, как и они, просто хотел посмотреть, как идеальный принц трескается по швам?       Минхо медленно выпрямился. Движение было плавным, почти неестественным. — Я хотел увидеть, выживешь ли ты, — голос прозвучал тихо, без интонации. — Всё. — Выживу? — Хёнджин рассмеялся — коротко, резко, безрадостно. — После всего, что ты мне открыл? После того как вывернул мою жизнь наизнанку и показал, что я не человек, а долг, ходячая функция? Ты называешь это «дать выжить»?! Ты лишил меня всего, Минхо! Имени, прошлого, смысла! Оставил голую, дрожащую сущность, которую теперь можно лепить! — И что же я вылепил, Хёнджин? — демон наклонил голову. — Посмотри на себя. Ты стоишь здесь. Дышишь. Злишься. Ты не сломался. Не стал тенью. Не стал копией меня, Чана или Джисона. Ты стал… собой. Пусть даже этот «себя» сейчас кричит от боли. Это больше, чем было у тебя до нас. Тогда у тебя был только долг и ледяная маска. — А теперь у меня что? — Хёнджин развёл руки, голос сорвался. — Пустота, которую ты создал! И эта невыносимая тяжесть выбора! Быть орудием искупления или стать рукой дракона? Какую судьбу выбрать — ту, что дала семья, или ту, что предлагаешь ты? Это не выбор! Это ловушка! — Вся жизнь — ловушка, — парировал Минхо, и в глазах на миг вспыхнуло что-то древнее и усталое. — Разница лишь в том, кто расставляет силки. Твоя семья сделала тебя функцией. История сделала тебя долгом. Я… лишь показал тебе клетку. И что дверь в ней не заперта. А что делать дальше — твоё дело. — Неправда, — выдохнул принц, и внезапно вся ярость из него ушла, сменившись леденящей усталостью. Он опустился на маты, обхватив голову руками. — Ты не показал. Ты толкнул. Каждым словом, каждым намёком, каждой этой… игрой в ментора. Ты хотел, чтобы я возненавидел их. Чтобы пришёл к тебе. Чтобы стал…       Он запнулся, не в силах выговорить. — Стал тем, на кого можно опереться в битве? — тихо договорил демон. Тот не сел рядом. Остался стоять. Тёмный силуэт в тусклом свете. — Да. В этом был расчёт.       Признание прозвучало так просто, так безжалостно честно, что у Хёнджина перехватило дыхание. — Наконец-то, — прошептал он. — Правда. — Но это не вся правда, — демон сделал шаг вперёд, тень накрыла Хёнджина. — Да, я увидел в тебе инструмент. Хотел использовать твою боль, чтобы нанести удар по системе, которая породила и тебя, и мою «беллу». Но я просчитался.       Хёнджин поднял голову. — Просчитался? — Я не учёл, что инструмент обретёт голос, — Минхо присел на корточки перед ним, глаза оказались на одном уровне. Взгляд демона был непривычно открытым. — Что он начнёт задавать вопросы. Откажется быть просто клинком. Что… заставит меня сомневаться в плане. — Сомневаться? — Хёнджин фыркнул. — В том, что я недостаточно хорош? — В том, что, сломав тебя, я уничтожу нечто более ценное, — слова сорвались тихо, будто против воли. — Ты говоришь, я лишил тебя всего. Но посмотри, что ты построил на пепелище. Не по моему чертежу. По своему. Переиграл сестру. Заставил систему защищать тебя, хотя она жаждет твоей гибели. Ты… живёшь. Ярко. Громко. Неудобно. И я…       Он замолчал, сжав челюсть. — И я не хочу, чтобы этот свет погас, — выдохнул Минхо. — Даже если он никогда не будет направлен туда, куда я целил. Даже если обожжёт меня. План был — использовать тебя. Но сейчас… сейчас я хочу, чтобы ты выжил. Не как инструмент. Как Хёнджин. Каким бы ты ни стал.       Тишина повисла между ними — тяжёлая, налитая невысказанным. — Значит, я был прав, — наконец произнёс Хёнджин, поднимаясь. Он смотрел на демона сверху вниз. — Вы все преследуете свои цели. А ты… хочешь меня спасти от себя, чтобы потом с чистой совестью направить против моей семьи. Не так ли?       Минхо встал. Между ними снова возникла невидимая, но ощутимая дистанция. — Я не буду врать. Да. Твой отец, сестра, система… они в списке. И сила шамана в тебе была бы бесценным оружием.       Он сделал паузу, в глазах вспыхнул тот самый огонь, который Хёнджин видел в ночь их первой встречи — опасный, магнетический, не знающий полутонов. — Но если цена этого оружия — твоя душа, то чёрт с ним. Я найду другой способ. А ты… выберешь свой путь. Даже если он будет вести не в мою сторону.       Хёнджин смотрел на него. Внутри бушевала буря: гнев, боль, разочарование… и странная, колючая благодарность за эту жестокую честность. Так с ним ещё никто не говорил. — Я не знаю, кто я, — тихо сказал он. — Не принц. Не искупитель. Не орудие. Я даже не уверен, что человек. Но я знаю одно, — шагнул вперёд, сокращая расстояние. — Если и буду сражаться, то не за тебя. Не против них. Я буду сражаться за то, чтобы у таких, как я, больше не было необходимости выбирать между долгом и свободой. Чтобы никому не пришлось ломать себя, чтобы выжить. И если для этого придётся сжечь дотла и Винфелл, и ваши планы, и даже «Сердце Карассара»… я это сделаю.       Минхо медленно улыбнулся. Это была не привычная насмешливая ухмылка, а что-то усталое, признательное, почти человеческое. — Вот видишь. У тебя уже есть цель. Более благородная, чем наши. Будь готов — за неё придётся платить самую высокую цену. — Я уже заплатил, — ответил Хёнджин, поворачиваясь к выходу. — Всё, что у меня было. Теперь мне нечего терять.       Он уже почти вышел, когда услышал за спиной: — Хёнджин.       Принц обернулся.       Минхо стоял в центре матов, фигура одинокая и внезапно уязвимая без привычного ореола уверенности. — Не доверяй нам. Никому. Но… приходи. Если станет невыносимо. Даже если просто чтобы побить меня.       Хёнджин кивнул, не в силах что-либо сказать. И вышел.       Он шёл по ночному коридору, и в груди, где час назад бушевала ярость, теперь зияла холодная, ясная пустота. Маска сорвана. Карты раскрыты. Игра началась по-настоящему.       На перилах лестницы, свернувшись в лунном свете, сидел Шахур. Янтарные глаза смотрели с тихим пониманием.       Хёнджин остановился, опёрся ладонями о холодный камень парапета и опустил голову. Дрожь, которую сдерживал весь этот разговор, наконец вырвалась наружу. — Я устал, — прошептал в тишину, и слова прозвучали так искренне, что стало больно. — Просто… чудовищно устал. От этой игры. От необходимости быть сильным. От выбора, который не выбор. От ярости, которая никого не сжигает, кроме меня самого, — сжал кулаки до побеления костяшек. — Я хочу сделать им больно. Так же больно, как сейчас мне. Хочу, чтобы они почувствовали эту пустоту, этот разрыв внутри. Хочу кричать, ломать, разрывать этот фасад благородства, под которым гниёт всё то же самое лицемерие… — голос прервался. Он провёл рукой по лицу. — Но это ничего не изменит. Это только опустит меня до их уровня. До уровня отца. До уровня всех, кто ломал меня...       Шахур мягко спрыгнул с перил и прижался тёплым боком к ноге. Хёнджин опустился на колени, обхватив духа руками, прижавшись лицом к шелковистой шерсти. — Я не хочу больше боли. Хочу тишины. Просто… тишины, — голос стал тише, сломаннее. — Тишины, в которой не нужно быть никем. Ни принцем, ни шаманом, ни орудием. В которой можно просто быть. И собрать себя по кусочкам. Не спеша. Не по чьему-то чертежу. А так, как чувствую… как хочу я. Тёплое дыхание шахура ласкало шею. Вдали мерцали огни академии. Где-то там готовился бал, копились интриги, строились планы. — Но я боюсь, — признался шёпотом, будто стыдясь этой слабости. — Боюсь, что в этой тишине я окончательно развалюсь и не соберусь. Что осколки разлетятся, и меня не станет. Что не будет точки опоры… человека… который просто обнимет. Крепко. Без слов, без расчёта, без цели. И будет держать. Пока я не пойму: где верх, а где низ. Пока не найду дно в этом падении… чтобы оттолкнуться.       Парень закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы — первые по-настоящему честные слёзы за всё это время. Признание собственных пределов.

***

      Вечером Хёнджин стоял перед дверью Минхо. Не стучал. Не дышал. Просто стоял, впиваясь взглядом в дерево, будто пытался прожечь силой одной ненависти. Спарринга было мало. Слов — слишком много. Тело требовало действия, а ум кричал о мести. Ему нужно было заставить демона почувствовать хоть каплю той чёрной, липкой боли, что разливалась внутри с самого утра, с того самого вердикта, что пах не правдой, а гнилым компромиссом.       Он толкнул дверь. Нарушил границу, которую когда-то боялся пересечь.       Минхо сидел у камина, тень от огня прыгала по резкому профилю. Не повернулся. Но его плечи напряглись — та самая звериная, мгновенная готовность к атаке, которую Хёнджин уже научился считывать. — Ты без приглашения, — голос демона был низким, ровным, но в нём вибрировала стальная струна предупреждения. — А ты — без совести, — бросил Хёнджин, шагая вперёд. Полы чёрного мундира взметнулись. Он не шёл — наступал. — Заткнись. Просто заткнись.       Оказался рядом, вцепился в воротник рубашки. Ткань, дорогая и тонкая, жалобно заскрипела под пальцами. Звук был удовлетворительным — звук нарушения, разрушения. — Мне хуже, — прошипел Хёнджин, чувствуя, как дыхание сбивается, превращаясь в хрип. — И это твоих рук дело. Твоих слов. Твоей… твоей чёртовой игры.       Минхо оскалился. Вспышка алого в глазах, быстрая как удар змеи. Пальцы сомкнулись на запястьях Хёнджина — не чтобы оттолкнуть, а чтобы зафиксировать, изучить эту дрожь ярости. — Прими это, Снежинка. Не ищи виноватых там, где виноваты все, — голос был бархатным ядом. — Включая тебя. — Чёртов демон, — вырвалось у Хёнджина, и это был уже не крик, а нечто сдавленное, животное. Он рванулся вперёд — не для удара, для захвата.       Губы столкнулись. Это не было поцелуем. Это было нападением. Столкновение зубов, обжигающий вкус крови. Чьей — неважно. Целью было не ласкать, а ранить, заставить замолчать этот голос, эти слова, эту правду, которая резала хуже любой лжи.       Замешательство Минхо длилось доли секунды. Потом ответный удар — яростный, жадный, равный по силе. Они сцепились — две силы, пытающиеся подавить друг друга. Поцелуй стал полем битвы: губы опухали, язык был оружием, дыхание перемешалось — горячее, учащённое, общее.       Разум отключился. Остался только животный гул в ушах и слепое желание быть ближе, чтобы сделать больнее.       Они рвали одежду. Не снимали — рвали. Пуговицы, отлетающие с сухим щелчком. Шов на плече Хёнджина, расходящийся с неприличным звуком. Минхо, сорвав мундир, швырнул в камин. Вспыхнуло на мгновение синее пламя от вышитой защитной нити.       Спотыкались, цеплялись за мебель. Массивное кресло с грохотом опрокинулось. Хёнджин, оттолкнувшись пяткой, налетел на Минхо, вдавив в книжный шкаф. С полки посыпались свитки и диковинные безделушки. — Зря ты пришёл… — попытался прошипеть Минхо. Голос был сдавлен, но в нём читалось нечто новое — не гнев, а азарт, разбуженный этим хаосом. — Заткнись! — Остановись, пока можешь. — Иди. К. Чёрту.       Хёнджин дёрнул его с такой силой, что оба, сплетённые в неестественном объятии, рухнули на пол. Удар о ковёр выбил воздух из лёгких, заставив хрипнуть от боли. На секунду они замерли — два раненых зверя, оценивающие ущерб.       А потом набросились снова — уже не целясь, просто сдирая остатки преград. Ногти оставляли красные полосы на коже. Минхо впился зубами в шею Хёнджина, в то чувствительное место у ключицы. Боль — острая, унизительная, живая — пронзила принца. Он вскрикнул, не от страха — от ярости.       Нет. Не так.       Он схватил демона за горло. Не чтобы задушить — чтобы зафиксировать. Оторвал от кожи и с силой, которой сам от себя не ожидал, придавил к полу. Минхо захрипел, глаза — теперь не алые, а почти чёрные от расширенных зрачков — широко распахнулись. В них мелькнуло нечто большее, чем гнев: шок. Любопытство. Вызов.       Хёнджин медленно навис сверху, всё ещё сжимая шею. Чувствовал под ладонью бешеную пульсацию крови, конвульсивное движение кадыка. Взгляды скрестились, и в воздухе повис немой вопрос: «И что теперь? Что ты сделаешь с этой властью?»       Тело внизу не было расслабленным. Оно было натянутой струной, готовой либо сорваться в контратаку, либо… позволить. Дрожь в руках Хёнджин ощущал как отдельное предательство. — Бесишь, — выдохнул он наконец, и это прозвучало хрипло, сломано, почти как признание поражения. Разжал пальцы и оттолкнулся, поднимаясь на ноги. Колени подрагивали.       Минхо остался лежать, откинув голову на ковёр. Грудь высоко поднималась в ритме тяжёлого дыхания. Уголок рта дёрнулся в ту самую ухмылку, но сейчас она казалась слишком напряжённой, почти натянутой. — Какие… сильные чувства, — прошептал он непривычно сбивчиво. Провёл языком по прокусанной губе, не отводя взгляда.       Хёнджин не ответил. Молча подобрал с пола клочья рубашки, не в силах даже смотреть на беспорядок, что они устроили. На разбитую вазу, на разбросанные книги, на демона, лежащего просвечивающей кожей на тёмном ковре.       Он вышел. Дверь захлопнулась не с грохотом ярости, а с глухим, окончательным стуком, будто гробовая крышка.       И только тогда, оставшись один в полуразрушенной комнате, Минхо медленно поднял руку и прикоснулся к синяку, который уже начинал расцветать на горле. Там, где были отпечатки пальцев Хёнджина. Закрыл глаза. На лице не было ни торжества, ни злости. Только глубокая, беспокойная задумчивость.       А в камине догорал чёрный мундир, искажённый жаром, как старая, ненужная кожа.