Отражение в шаре

Алфёдов носками ботинков загребает снег. Разглядывает крыши домов, выглядывающие из-за заборов. Видеть одну только трубу с кусочком черепицы и по ним додумывать всё остальное весело, жаль только, нельзя проверить, угадал ли. На этом плюсы хождения к площадке через частный сектор заканчиваются. Нет тротуара и страшно каждый раз не заметить подъезжающую сзади машину (хотя Секби говорит, что это глупо). Можно пропустить свой поворот, затеряться и никогда больше отсюда не выйти. А ещё – самое ужасное – почти в любом дворе собаки! Алфёдов каждый раз как первый на месте подскакивает, когда сбоку вдруг доносится лай и удар лап о забор, будто собака его хочет опрокинуть и на свободу вырваться. Или перепрыгнуть. Алфёдов обходит, когда идёт гулять один, а это в два раза удлиняет дорогу. Правда, ходит один он очень редко. Вот и сегодня – в трёх шагах впереди Джаст, перед которым нужно скрывать нервозность, чтоб не смеялся. Алфёдов вообще никуда идти не хотел, просто не хочется оставаться один в квартире. Тётя Рэй с утра ушла "погулять" (но все ведь знают, что она поехала за новогодними подарками, которые они с дядей Альцестом до самого тридцать первого числа хранят где-то не дома, чтоб не нашли!) А потом дядя Альцест спрашивал, кто хочет с ним в магазин скататься. Неожиданно захотело всё семейство, но в итоге Алфёдова и Джаста оставили дома, видите ли, слишком много людей не надо! Закат, и солнце яркое, из-за туч выглядывая, глаза слепит. А небо на горизонте ядерно-розовое. На подходе к площадке Алфёдов опомниться не успевает, как Джаст его за меховой капюшон куртки хватает, тянет за собой к горке. Он карабкается спешно сначала к основанию горки, потом выше, на заострённую прутчатую крышу, оттуда рукой Алфёдову машет, а тот с земли наблюдает, не понимает, что от него хотят – Джаст ведь прекрасно понимает, что он так лазить не умеет. – Ну ты попробуй хотя бы! – раздаётся саерху крик спустя минуту таких тупых переглядываний, – Или признай, что ты боишься, а не не хочешь! С Джастом так постоянно. "Боишься, боишься, боишься!" Алфёдова само это слово злит. Джасту нельзя просто сказать, что он не умеет или не хочет – в ответ обязательно прилетает это проклятое "Боишься!" И хорошо, что они сейчас не втроём с Секби гуляют. Секби такой же, Секби тоже всегда смеётся. Правда, над ними обоими, но это лучше не делает. Алфёдов сам не сразу замечает, в какой момент поддаётся. Спешно стягивает с рук перчатки и пальцами цепляется за подмороженную трубу. Колючий холод, неровности льда, царапающие ладони, и тянущий страх соскользнуть – прекрасное сочетание. Джаст сверху довольно лыбится и это даже не кажется очередной насмешкой. Он будто бы действительно просто рад тому, что смог Алфёдова уговорить. Правда, в это не особо верится. Алфёдову в моменте кажется, что эта долбаная закрученная труба – здесь вместо лестницы – никогда не закончится. Он ударяется локтями и коленями о металл, соскальзывая. Пальцы перестаёт чувствовать примерно сразу. – А выше? – груснеет Джаст, когда он останавливается на пол пути, не долезая до крыши и наконец-то твёрдо становится на деревянный этаж. – Нет! И я не боюсь! – тут же взвизгивает Алфёдов. – Сейчас ты первый об этом сказал! – белёсая макушка вдруг свешивается вверх тормашками, а следом становится видно прищуренные глаза и нос. Алфёдову очень хочется по этому носу зарядить, но не успевает – Джаст тут же залезает обратно, точно предвидив следующее действие. Алфёдов губы обижено дует, быстро натягивает на руки обратно перчатки. Опускается на колени и взгляд переводит в произвольную сторону – на тополь, растущий почти впритык к горке. Возле площадки все деревья такие большие, раза в полтора выше пятиэтажек. Алфёдову нравилось летом представлять, что он каким-нибудь образом оказывается на самых их макушках, качался вместе с ними на ветру – это было очень страшно и очень весело. А ещё оттуда наверняка вид красивый, чем выше, тем лучше ведь! Даже тут, с горки, с высоты собственного роста, Алфёдов видит всё намного лучше. Даже краюшек заката, так быстро уходящего. Алфёдов смотрит на этот конкретный тополь и думает, что на него можно было бы перебраться с крыши горки. И что Джасту рано или поздно точно придёт в голову мысль кого-ниубдь подначить это сделать. Чтоб проверить, как скоро упадёт. И как обычно никто не согласится. И как обычно лезть и падать первым станет сам Джаст. На деревянных ограждениях матерные слова написаны – Алфёдов ничего не понимает, да и не пытался никогда. Знает, что Альцест старается не говорить их при детях. А Секби – при Альцесте. Пахнет морозом и гнилыми досками. Сосульки с козырька близжайшего подъезда падают вниз, когда ветер сильнее дует. Джасту сидеть одному на крыше надоедает рекордно быстро, а предпринятые ещё пару попыток затащить Алфёдова к себе не приносят никаких результатов. Так что он благоразумно решает пойти от обратного – стащить Алфёдова с горки на качели. По дороге с люка теплосети поднимает обломок кирпича – на него зимой стаскивают всякое барахло, палки и прикольные железяки, чтоб под снегом их не потерять. На спинке качели что-то деловито вырисовывает поверх чужих закарюк, Алфёдов даже не хочет смотреть, что. Он неумело пытается раскачаться, обычно ведь отталкивается от земли, а тут не достаёт до неё ногами. Или земля до его ног не достаёт – как говорил Секби до того, как вымахал и стал выше Сантоса. Наблюдает за каким-то мужиком, тащущим до своего подъезда огромный чёрный пакет. Алфёдов надеется, что это ёлка. Они дом и ёлку наряжали ещё две недели назад – в воскресенье вечером четвером сообща пошли дядю Альцеста упрашивать. Пока тот сходил в гараж, пока тётя Рэй нашла в кладовке игрушки... Дядя Альцест принял ещё одну попытку уговорить детей разбираться со всем этим завтра, мол, уже девять вечера, не успеем ничего, а завтра всем в школу и на работу. Тут уже тётя Рэй встала на их сторону – дела надо заканчивать. Все ринулись обматывать ёлку герляндой, но чуть не уронили её три раза и были отправлены раскладывать игрушки. Хотя Алфёдов считает, что лучше уж им ронять ёлку, а не стеклянные шарики. Сантосу отдали лишнюю герлянду, сказали её повесить где-нибудь в квартире, Секби с Джастом занялись мишурой, а Алфёдов игрушки делил на новые однотонные шарики (которые в принципе можно и не вешать, они ему не нравятся) и старые потёртые фигурки животных, колокольчиков и дедов морозов. Ёлка получилась красивее, чем в прошлом году. И какая разница, что Алфёдову каждый год так кажется? Солнце заходит очень быстро, а потом включают фонарики под козырьками подъездов. Алфёдов оборачивается на Джаста, сидящего на соседней качеле и что-то ему рассказывающего. Его такой фонарик подсвечивает со спины, делает неразличимым тёмным силуэтом. Смех, когда Секби подходит сзади и кладёт ладони Джасту на плечи, а тот куборем с качели валится, сдержать очень сложно. Даже если Алфёдов сначала тоже испугался. – Пошлите домой, щас уже ужин будет, – заявляет пришедший с таким видом, будто не замечает очень презрительно поглядывающего на него Джаста, всё ещё сидящего на земле, в снегу. – Я не голоден, – бормочет Алфёдов. – А это никого не волнует! – Секби что-то поднимает с земли, и Алфёдов в темноте не с первого раза разглядывает санки, совсем небольшие, с разноцветными досочками и без спинки, – Я их только что из гаража забрал! За этим, конечно, следует великодушное предложение кого-нибудь из них прокатить до дома. Правда, потом они с Джастом из-за этого ссорятся, чуть ли не дерутся; Секби психует, говорит, мол, раз уж так, катайте друг друга сами! Звучит не очень серьёзно, но он и правда бросает в снег верёвку и уходит вперёд, в сторону той дороги через частный сектор. Алфёдов запрыгивает на санки быстрее. Решают поменяться на пол дороги. Он сидит вперёд спиной, мокрой от снега варежкой ведёт по следам полозьев. Площадка всё отдаляется и отдаляется, пока горка не становится тёмной точкой вдалеке. Потом они поворачивают, и даже эту точку больше не видно. Санки движутся рывками, потому что Джасту, очевидно, тяжело его тащить. – А мы ещё снеговика хотели..! – вдруг вспоминает Алфёдов. – Какой нафиг? – Секби, обернувшись, на него смотрит, как на умалишённого, – Это до утра подождёт! Они втроём в узкую прихожую еле-еле помещаются, пихаются, злятся друг на друга и мокрыми следами плитку покрывают. Дома тепло и пахнет ёлкой – то есть, пылью, пластиком и палёными проводами герлянды. В гостиной темно, только пробивается из приоткрытой двери кухни полоска жёлтого света. Там Сантос по-мелкому помогает дяде Альцесту – обещаный ужин, оказывается, ещё не готов. Прямо на обеденном столе в клубок свернулся кот, и никто не стал его сгонять. Алфёдов в спальню забегает, чтоб сменить одежду и мокрые штаны закинуть на батарею. Всего на пару секунд, тут же возвращается в гостиную, под ёлку забирается – положить свой маленький подарок дяде и тёте. Там, кстати, обнаруживает ещё один свёрток, определённо точно от кого-то из братьев, но от кого, определить не получается. Вот его отражение в шаре, зеркально гладком, серебристом, с осыпавшимися блёстками. Гирлянда мигает цветными огнями, переливается от красного к зелёному и обратно. Алфёдов улыбается своему искажённому лицу, головой вертит, наблюдая за тем, как в отражении увеличивается то один глаз, то другой. Потом тычется в шар носом и на всякий случай оглядывается – вдруг кто-то это видел? Он сидит на скрипучем стуле прям возле ёлки и не достаёт до пола ногами, (или пол до его ног не достаёт). Кончиками пальцев ведёт по пластиковым иголкам, глядя куда-то в сторону, в выцвевшие жёлто-коричневые обои и полочку с фотографиями. Раньше они просто стояли там распечатанные, оперевшись на стену, падали и заваливались под мебель постоянно, но летом, во время генеральной уборки, тётя Рэй накупила рамочек с запасом. С кухни пахнет несколькими салатами, колбасой и чем-то рыбным, запахи мешаются, но противными от этого не становятся. К ужину возвращается тётя Рэй, так незаметно и бесшумно, что никому не удаётся застать её с пакетами подарком в руках. А за ужином Джаст слёзно умоляет разрешить ему и Алфёдову не спать до курантов. Алфёдов даже не пытается – как всегда они маленькие! Секби братьев подтрунивает, пока тётя Рэй не говорит грозно, что сейчас и его спать отправит. Сантос на другой половине стола смешок давит. В десять вечера они с Джастом, пихаясь, заглядывают в приоткрытые двустворчатые двери гостиной. Там светло и как будто бы теплее, чем в остальной квартире. Там стол сдвигают к дивану, чтоб сидеть напротив телевизора, из кухни тащат широкую тарелку с колбасной нарезкой и алкоголь... Алфёдову о ноги кот трётся, видимо, не может понять, чего они на проходе встали. – Давай до двенадцати не спать! – Джаст его дёргает за рукав пижамной кофты, щурится хитро, – И тогда тоже желание загадаем на куранты! Алфёдов хихикает, улыбается идентично заговорчески. Конечно, он согласен. Может, хотя бы в этом году получится? Потом они лежат, каждый на своей кровати. А она двухэтажная. Джаст стал рассказывать какую-то страшилку – Алфёдов, конечно, говорил, что у них тут новый год, а не хеллоуин, Джаст соглашался, а потом принимался на ходу сочинять следующую, опять про длинного человека из прихожей, который может съесть, если ночью проходить мимо на кухню или в туалет. Алфёдов заглядывает наверх, высматривает что-то в окне, пересчитывает пятнышки на узорчатом покрывале с застеленной кровати Секби. Потом ворочается, от скуки сидит подбрасывает в руках подушку, когда Джаст замолкает. Подушка валится на пол, за ней приходится вылезать из-под одеяло. Алфёдов решает залезть наверх... а там оказывается, что Джаст не замолк, а заснул. Это даже не очень обидно. Смешно. В прошлом году ведь всё закончилось так же. Джаст всегда так – предлагает что-то, а потом первый же отваливается. Ещё час ждать одному неинтересно, Алфёдов снова заворачивается в одеяло, как гусеница в кокон. Утром просто скажет, что, видимо, они заснули одновременно...