Охота на вора

      Как заметил Джейк, после происшествия в Диаспоре, Сонхун пропадал ещё два дня, пока одним вечером всё же загорелся свет в его квартире, дав Джейку знак, что он вернулся, на этот раз врываясь в его жизнь спокойнее всех предыдущих. Тем вечером он коротал время в одиночестве. День на выставке выдался крайне тяжёлым и удручающим: дважды у него пытались выкупить картину и, дважды получив отказ, женщина попытала удачу пригласить Джейка в ресторан выпить бокал вина. Джейк в подобном времяпрепровождении ей отказал и для того, чтобы между ними не было напряжения, удалился первым.       Он читал газеты, когда перелистываемые местные каналы ему в край надоели. Дороти имела несносную привычку заказывать рассылку новостной прессы каждый раз, когда такая возможность ей предоставлялась, а Джейк, наблюдая, как стопка увядала рядом с камином, изредка вытягивал что-то интересное для себя. Интересного, впрочем, было мало. Вся Англия обсуждала королевскую семью, беспокойство в бывших доминионах и проблемы мировой политики. Джейк пропускал всё, что касалось слабого шоу-бизнеса, мировой экономики и чего-то, что нынче было принято называть геополитическим изменением мира. Но вот заголовок на последней страницы его всё же захватил.

«АДЕЛАИДА ВСТРЕЧАЕТ НЕСЧАСТЬЕМ»

      Знакомое название больно ударило его поддых. Сидя в кресле, Джейк выровнялся и прочистил горло. Он обвёл взглядом комнату, будто в ней мог быть кто-то, кроме него, глянул в окно, всё замечая, что в квартире Сонхуна горел свет, и, будто вор, пойманный с поличным, быстро пробежался взглядом по статье. Фотография к ней прилагалась.       «Ранним утром вторника сотрудники полиции Южной Австралии обнаружили тело молодого мужчины на заднем дворе отеля «Гавань», расположенного в нескольких кварталах от набережной. По официальной версии, мужчина выпрыгнул из окна одного из верхних этажей здания.       Погибший был опознан по документам как Ян Чонвон, 21 год. Фактическое опознание произведено не было — по словам правоохранительных органов, тело было «слишком изуродовано и покалечено падением». Известно, что он заселился в отель поздно вечером четырьмя днями ранее и проживал там один. Соседи по этажу сообщили, что не слышали шума или криков, однако один из постояльцев отметил странный глухой удар около четырёх часов утра — звук списали на работу персонала.       Следов борьбы в номере обнаружено не было. Окно, из которого, предположительно, выпал молодой человек, было выбито.       Полиция подчёркивает, что на данный момент признаков насильственной смерти не зафиксировано, однако расследование продолжается. Некоторые детали дела, по словам представителей следствия, «требуют дополнительной проверки».       Чонвон прибыл в Аделаиду из Оклейда всего за несколько дней до трагедии. Его тётя, единственный оставшийся в живых родственник, рассказала журналистам, что поездка выглядела спонтанной.       «Ему было нужно время для перезагрузки, — вспоминает она. — После всего, что ему пришлось пережить, он не хотел оставаться в Оклейде. Аделаида всегда была его мечтой. Я не верю, что мой мальчик не мог справиться со всем накопившимся. Он не мог так с собой поступить».       Предсмертной записки в номере найдено не было. Полиция не торопится квалифицировать дело как суицид.       Руководство отеля «Гавань» отказалось от комментариев, ограничившись коротким заявлением о сотрудничестве с полицией.       Следствие призывает всех, кто мог видеть Ян Чонвона в районе отеля в ночь происшествия, сообщить имеющуюся информацию. Пока же дело остаётся открытым».       Всё верно, подумал тогда Джейк, отрывая взгляд. Никто бы и не поверил, что это был Чонвон, а пока его психованная тётка не приехала на опознание, с ним всё было хорошо. Джейк отлично знал, что когда-нибудь полиция просто зайдёт в тупик. Ничтожество, подобно Ходжсону-старшему и Младшему всегда бросали всё на полпути, и Джейк был уверен, что полицейский департамент даже такого крупного города как Аделаида не станет работать себе в убыток, а потому он осознавал, что у него ещё было время скрыться, залечь на дно и снова вести ту жизнь, где никто не станет его подозревать. Он уже думал об этом: жизнь странствующего художника ему нравилась, но вот только вряд ли он смог бы написать ещё одной картины. Этим талантом обладал настоящий Джейк, нынешний Джейк был этого дара лишён, и ничто не могло бы его научить. Вероятно, талант умер тогда как разбился об холодный асфальт у «Гавани», — даже ни на что близкое к этому Джейк способен не был. Он всё думал, что сможет прожить другую жизнь: спрячется где-то у всех на виду, а потом медленно подастся в глушь. Горная даль его прельщала, хотя и казалась холодным адом, в сравнении с прошлой жизнью. Обустроить домик где-то в швейцарской дали казалось не так противно, ещё более ему нравилась мысль пересечь Ла-Манш, через Францию дёрнуть куда-то в Монако, открыть в Монте-Карло казино и жить припевая. Тогда бы ему не понадобилось притворяться слепым, не нужно было бы и вести глупые разговоры об искусстве, в котором он в самом деле мыслил мало. Тогда бы…       — Это было бы прекрасно, — вслух подытожил он и вернулся из грёз, куда завели его мысли.       Реальность была всё такой же серой и невзрачной, какими обычно бывают зимние вечера в Лондоне.       Джейк шумно вздохнул, снимая с себя груз эмоций (которые всё ещё ему докучали) и с шорохом расправил в руках газету. Он перевёл взгляд обратно к криминальной хронике, немо всмотрелся в напечатанную чёрно-белую картинку полицейских, работающих возле «Гавани» и перепуганного мужчину — вероятно, владельца, рассудил он, — а как отвёл, поскользил взглядом по новому заголовку. Тогда-то в душе что-то кольнуло во второй раз. Джейк быстро водил взглядом по тексту, и знакомое имя больно врезалось в сознание.       «Семус Кейн…»

«Семус Кейн»

      «Семус Кейн»!       Заголовок громко гласил:

«РАССЛЕДОВАНИЕ СМЕРТИ ИРЛАНДСКОГО ХУДОЖНИКА В БРИТАНИИ ЗАКРЫТО»

      Ниже следовало продолжение:       «Семус Кейн, здесь и далее обозначенный как Убитый, был найден мёртвым в ночь с понедельника на вторник, когда, как предполагалось, не смог выдержать душевной боли и свёл счёты с жизнью. В крови убитого было обнаружено немыслимое содержание алкоголя, и, как гласила теория, именно это его и сгубило.       Напомним, что ирландский художник освоился в Англии для того, чтобы принять участие в международной выставке картин. К моменту его смерти картина из галереи Блекфейр пропала и до сих пор не считается найденной. Мать убитого заявляла о невозможности сына наложить на себя руки и была в этом уверенна так, что была готова лично убедить в этом полицию. Впрочем, не понадобилось.       Проведённая Скотланд-Ярдом экспертиза подтвердила отсутствие признаков борьбы. Следы на шее убитого были классифицированы как посмертные изменения тканей, вызванные резким перепадом давления при падении. Тем не менее в отчёте отдельно отмечалось необычное состояние кожных покровов: сильное обескровливание, не соответствующее характеру травм.       В помещении были обнаружены следы шампанского — характерный сладковатый запах, въевшийся в ковёр и мебель. Бутылка, однако, найдена не была. По словам сотрудников отеля, Кейн не заказывал алкоголь в ту ночь. Камеры наблюдения зафиксировали, как за несколько часов до трагедии в здание вошёл мужчина, не являвшийся постояльцем. Он был одет в светлое пальто, двигался уверенно и, по словам администратора, «слишком спокойно».       Картина Кейна, исчезнувшая в ту же ночь, по описанию распорядителя галереи, была «самым тёмным, что Кейн когда-либо рисовал».       Расследование было закрыто в рекордные сроки. В официальном заключении значилось: «несчастный случай на фоне сильного алкогольного опьянения». Однако один из сотрудников полиции, пожелавший остаться анонимным, признался нашему изданию, что дело оставило у него «ощущение тщательно убранного присутствия — как будто кто-то побывал там, но не оставил после себя ничего, кроме впечатления».       Джейк отстранился и до боли прикусил нижнюю губу. Он вдруг осознал: всё было так очевидно, а он, дурак, остался слеп. Джейк мотнул головой, пытаясь себя переубедить. «Нет, — подумал тогда он. — Не может же это быть…»       Джейк так и не смог закончить тогда свою мысль. Он резко повернул голову, газета выпала из рук и с шелестом приземлилась на пол. Джейк смотрел перед собой, видя, как в окне расплывалось и уродовалось его собственное отражение, а там — за ним — в соседнем здании в окне напротив ярко горел свет. На фоне света темнел контур чужой фигуры: высокий, хорошо сложенный, широкоплечий; — и темнел он там до того, пока не качнулся, приобрёл более чёткий контур и махнул ладонью в воздухе.       Почти высовываясь из окна, Сонхун улыбался. Губы тянуло в лучезарной улыбке, которую Джейку уже удавалось видеть, и всё это что-то сотрясало у него внутри. Джейк понял это поздно: разогрелись все его тайно запрятанные чувства, и прошло мгновение, прежде, чем он вскипел.       Он покидал помещение в спешке. Сперва быстро подвёлся с места, шумно подобрал упавшую газету, на ходу скручивая её в руках и, не переживая за ключи или верхнюю одежду, выбежал из своей квартиры. Джейк промелькнул мимо Дороти, проигнорировав все её расспросы и удивлённые восклицания, скользнул вдоль узкий стен коридора и с шумным вздохом выбежал на улицу. Его тут же обдало холодным воздухом, тот поскользил по ткани его свитера, забрался между плетениями и лизнул кожу. Лондон медленно утопал в ночи.       У ног Джейка растянулся яркий конус света от фар проезжающей машины: он резко появился и так же резко исчез. Шумно дыша и мало зная, от какого именно чувства его сердце билось так быстро, Джейк подбежал к двери соседнего дома, шумно ударил по ней, а потом трижды позвонил в звонок. Нервно постукивая ногой по влажному асфальту, он ждал, когда его впустят.       — К кому вы? — Из зазора между дверьми просунулось лицо юной дамы. Горничная, сообразил Джейк.       — К Сонхуну, — тут же ответил он. — Извините, мне не известная его фамилия. Он снимает комнату на втором этаже. Моё им Джейк Шим, он знает меня, вы можете спросить. Я по срочному делу.       — Джейк Шим? — повторила вдруг она и тут же поменялась в лице. Горничная выпрямилась, разгладила одежду и сильнее открыла дверь. — Я знаю вас, это ведь вы участвуете в выставке в галерее Блекфейр? Я видела вашу картину — не дурно.       — Да, это так, — скоро сказал Джейк, шевелясь на месте от холода.       — Точно! — вдруг сказала она. — Вы знали того бедолагу? Ну, ирландца того? Семус… Койн? Кимн? Как его там?       — Кейн, — справил её Джейк.       — Да, Кейн! — снова оживилась она. — Знали его?       Джейк удивлялся её бестактности, хотя и не был осведомлён, можно ли было назвать это бестактностью. Она просто была юна и наивна. Чтобы не ранить её чувства, Джейк нашёл подходящий момент и сказал:       — Я был бы рад рассказать всё, но правда спешу. Сонхун же у себя?       Выражение её лица тут же изменилось. Горничная снова сделалась такой же настороженной, как и ранее, будто бы тут же завяла от отказа и в ожидании сощурила глаза. Она осматривала Джейка ещё с минуту, будто оценивала, насколько он, бедолага, замёрзнет, если она задержит его ещё немного, и всё же нашла ответ.       — Простите мне мою вольность, — расстроенно заговорила она. — Проходите, он у себя.       Горничная отступила в сторону, открывая Джейку проход, и он тут же скользнул в двери, чувствуя, как тепло дома его обняло. Сперва он думал пробежать мимо горничной, не оборачиваясь, но всё же остановился, отдышался и спокойным голосом сказал ей:       — Не думаю, что это важно, но, думаю, картину Кейна скоро найдут, вы ей ещё насладитесь.       Джейк скоро ушёл, оставляя девушку в полном недоумении. В зеркале он видел, как она немного недоумённо постояла у открытой двери, и после поспешила её закрыть. Что было дальше он уже не видел.       Он развернулся резко, почти ударившись плечом о стену, и быстрым шагом пошёл к лестнице. Сердце глухо билось где-то под рёбрами, сбивало дыхание, и всё тело дрожало — не от холода и не от усталости. Он перескакивал через ступени, по одной, по две, не чувствуя ног, будто расстояние между этажами сократилось до нескольких шагов. В голове крутилась одна-единственная мысль, навязчивая и тяжёлая.       Он не постучал.       Джейк дёрнул ручку — дверь не поддалась. Он испытал, как злость пробежала под кожей и неприятно надавила на горло. Джейк тяжело и сбивчиво дышал, с силой роняя кулак на дверь. Он стучал, пока гул не разлился в ушах, пока по ту сторону тонкой двери не послышались суматошные шаги.       Сонхун действительно был там. Открыл сам, не задавая вопросов, только немое недоумение застыло у него не на лице, и Джейк тут же ворвался внутрь, задевая его плечом.       — Где она? — быстро спрашивал он. Джейк шумно шагал по пространству, и, вероятно, отсутствие на полу ковра делало его шаги более внятными для соседей снизу.       Он осматривался по сторонам, будто был не в себе (а правда, был ли?), настойчиво игнорируя взгляд Сонхуна. Он и не услышал: пошёл ли Сонхун за ним или остался стоять там, у двери.       Джейк подошёл к вещевому ящику, и пока Сонхун не успел ничего сказать, живо его отворил. С полок посыпалось несколько вещиц — одежда, в основном, — и она растянулась у Джейка под ногами разноцветными пятнами. Там же весело и тёмно-коричневое пальто, тут же вернувшее Джейка обратно к утерянной мысли и заставившее его повторить:       — Где она, Сонхун?       — Кто она? — непонимающе тянул он. Джейк не видел его лица (не смотрел), но предполагал, что Сонхуну не составило труда притвориться задетым.       — Картина, Сонхун. — Джейк наконец выпрямился и взглянул на него, отчаянно повторив: — Картина!       — О чём ты говоришь? — Сонхун подошёл к нему, Джейк сделал шаг назад. В последнее время между ними не хватало границ, и он посчитал, что лучшим решение будет определить их именно сейчас. В ответ на это Сонхун ничего не сказал, но изменения на его лице говорили больше.       — Семус Кейн, — резко оборвал Джейк. Он расправил газету несколько дневной давности и уткнул пальцем в нужную картинку. Там ещё живой Кейн растерянно стоял возле своей картины. — Это же твоих рук дело?              Сонхун помедлил, но когда открыл и закрыл рот, Джейк его прервал:       — Можешь не отвечать, я знаю, что ты. Зачем, Сонхун, зачем?       — Ты сам сказал, что хотел бы вернуть место в главном зале, вот я и подумал…       — Что убийство Кейна — лучший выход? — закончил за него Джейк. Произносить это казалось неимоверно глупым.       Сонхун не ответил.       Он стоял неподвижно, опустив взгляд куда-то Джейку под ноги, словно там лежало не пальто, а нечто куда более тяжёлое. Пауза затянулась — вязкая, давящая. Джейк вдруг понял, что ждал не слов. Он ждал раскаяния. И именно это ожидание оказалось самым глупым.       — Я сделал это ради тебя.       Джейк медленно выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное и усталое.       — О-о-о, Сонхун, — протянул Джейк и вскинул руками. — Я не просил.              — Я сделал это для тебя, — повторил Сонхун, уже настойчивее, словно если произнести это достаточно раз, смысл изменится.       — Я не говорил, что это нужно.       — Но ты намекал.       — Я говорил о картине, — взмолился Джейк. Руки непроизвольно тянулись к волосам, и он неосторожно прочёсывал несколько прядей пальцами, оттягивая те у самых корней. — О зале. О выставке. О том, что прогнила система. Я говорил о себе и своих шансах, — он осмотрелся, вдруг осознав, какой бардак устроил. — Это было чем угодно, но не просьбой убить Кейна у всех на глазах.       Джейк поднял на Сонхуна взгляд и заметил, как тот нахмурился. Джейк немо смотрел на него, тяжело дыша и тем самым прервал все последующие слова, так и норовившие соскользнуть с языка. Сонхун же отшатнулся. Его несколько повело — Джейку так показалось, — а после он нашёл опору и центр тяжести, выровнявшись и широко расправив плечи. Сонхун немо стоял с минуту, глазами скользя по раскиданным по полу вещам, а когда заговорил, его голос набрался новой уверенностью:       — Ты хотел, чтобы он исчез.       — Я хотел, чтобы он проиграл, — отрезал Джейк. — Это две косвенно разные вещи.       — Не настолько разные для меня, — тихо заметил Сонхун, но Джейк услышал. И то, что он услышал, снова породило в нём ярость. К сожалению, он хорошо улавливал подтекст.       — Возможно, Идеста права, — протянул он и тише, к собственному огорчению добавил: — и ты ни на что не годишься.       Слова повисли между ними тяжёлым грузом. Сонхун моргнул — медленно, будто не сразу понял, что именно услышал. Потом его губы дрогнули, но он удержал выражение лица, спрятав всё за коротким вдохом.       — Значит, вот как ты думаешь, — сказал он негромко. — После всего?       — Я думаю, что ты сделал выбор, — ответил Джейк. — И теперь хочешь, чтобы я за него отвечал.       — Я хотел быть полезным.       — Полезным — не значит незаменимым.       Сонхун усмехнулся. Улыбка вышла кривой.       — Ты всегда так делаешь, да? — спросил Сонхун. Вид у него был крайне задетый. — Говоришь одно, думаешь другое, а потом удивляешься последствиям.       — Я не беру чужую кровь на свои руки. — Джейк попятился назад,       Сонхун сделал шаг вперёд.       Выстроенные границы не работали — Джейк почувствовал это слишком отчётливо. Сонхун знал. Знал, где они проходят и как легко их стирает одно движение.       — И разве?       Что-то в виде Сонхуна сменилось. Джейку трудно удавалось понять, что именно. Взгляд потемнел, губы то поджимались, то разжимались, обнажая острые белые клыки, и Сонхун заминал тонкие пальцы. Его шаги шумно стучали у Джейка в голове, он прислушивался, как в такт стучало собственное сердце.       — Но ты живёшь за счёт неё, — тихо сказал Сонхун, оказавшись достаточно близко, чтобы Джейк услышал. — Ты просто делаешь вид, что стоишь в стороне.       Джейк сжал челюсть.       — Не смей.       — Почему? — Сонхун наклонил голову. — Потому что правда неприятная?       Он был уже слишком близко. Джейк чувствовал его дыхание, ощущал тяжёлый, металлический запах, въевшийся в одежду. Он смотрел ему в глаза, зная, что это было единственной его защитой, и выжидал, когда Сонхун сломается.       Но он не поддался. Воздух между ними наэлектризовался, и Джейк чувствовал, как всё в нём противилось. Ранее он давал себе повод думать, что между ними подобного не случится: Сонхун хоть и был лишён стыда, отчего не замечал (или не хотел замечать) собственной навязчивости, но не мог докатиться до чего-то подобного. Ошибаться в людях нынче доставляло Джейку немыслимую боль — впрочем, проснувшиеся чувства тут же вызывали в нём отвращение.       Он чувствовал… и это было неприятно.       Осознав, что не сможет разрешить всё молчанием, и что сломить Сонхуна так просто у него не выйдет, Джейк сменил тактику. Решение дилеммы нашлось быстро и спонтанно, и он снова сыграл на больном, уверенно посмотрев Сонхуну в глаза и добавив голосу стали:       — Подумай сам, стал бы я просить тебя избавиться от него, когда могу сделать это сам?       — Ну конечно, — протянул он. — Ты же уже делал это раньше. — И тихо, совсем незаметно: — Джей… — И только через секунду: — …к.       — Не делай это, — сквозь зубы прошипел Джейк, а Сонхун будто не слышал. Он продолжал:       — Ты же сильнее меня. — Он говорил почти спокойно. — Я видел тебя, и видел всё. Блэкмур Холлоу, Чонвон, и даже владелец этого… лица. Настоящий Джейк… Каков он был?       — Ты ничего не знаешь, — стушевался он. — То, что ты говоришь сейчас, не имеет ко мне никакого отношения.       Пол в квартире был холодным, даже сквозь подошвы обуви, и этот холод странно отрезвлял. За окном кто-то проехал слишком быстро, шины на мгновение взвизгнули по мокрому асфальту, и звук растворился в ночи, будто его и не было. Лондон дышал где-то снаружи, равнодушный, тяжёлый, живой — и совершенно незаинтересованный в том, что происходило между ними.       — Разве? — Сонхун чуть наклонил голову, вглядываясь в лицо Джейка так, будто искал в нём трещину. — Мне казалось, ты всегда гордился этим.       Он сделал паузу, выжидая.       — Джей.       Имя прозвучало как прикосновение — слишком интимное, слишком точное. Джейк сжал пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу ладоней.       — Перестань, — сказал он глухо. — Ты путаешь прошлое с тем, кем я стал.       Больше не было смысла отрицать. Сонхун знал. Не важно как, не важно когда, главное — знал и умело этим пользовался. Джейк почувствовал, будто его душу неприлично оголили и играли на самых чувствительных странах. Сонхун хорошо понимал, что делал.       — Нет, — мягко возразил Сонхун. — Я как раз вижу разницу. И она меня восхищает.       Он сделал шаг ближе. Не резко — осторожно, будто подходил к дикому зверю, зная, что тот может рвануться в любую секунду.       — Ты выжил там, где другие ломались, — продолжил он. — Ты взял чужие имена, чужие жизни… и остался собой. Или, по крайней мере, тем, кем хотел быть. Именно это в тебе мне и нравится.       — Ты романтизируешь грязь, — бросил Джейк. — И тебе это удобно.       — А тебе — нет? — Сонхун усмехнулся. — Мы отличаемся разве что только в том, что ты просто прячешь всё под слоями правил и правильных слов.       Он протянул руку, но не коснулся — остановил движение в воздухе, в каких-то сантиметрах от груди Джейка. Джейк резко вдохнул. Воспоминания всплывали непрошеными: запах крови, слишком яркие ночи, чужие лица, которые когда-то тоже смотрели на него с доверием — или с мольбой.       — Ты не понимаешь, — произнёс он наконец. — Я ушёл от этого не потому, что не мог продолжать. А потому что не хотел.       — Это и есть роскошь силы, — ответил Сонхун почти с уважением. — Возможность выбирать.       Он посмотрел на Джейка снизу вверх.       — Жаль, — добавил он. — Что ты думаешь, будто я всё ещё прошу.       Тишина между ними стала плотной, вязкой. Где-то тикали часы, отсчитывая секунды до момента, когда всё окончательно сдвинется. Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой; лампа над столом едва слышно гудела, отбрасывая жёсткий, неуютный свет. Джейк сделал шаг назад, почти машинально, и именно в этот момент Сонхун оказался слишком близко.       Он не предупреждал. Не ускорялся. Он подошёл и взял то, что хотел. Потерявший возможность сдвинуться с места, Джейк только смотрел, как Сонхун резко протянул к нему руки, как после в ярком свете заблестели клыки, и лицо Сонхуна расплылось перед глазами. Реальность расслоилась.       Боль пришла мгновенно — острой вспышкой, как электрический разряд. Зубы вонзились в шею, точно, без суеты, ведь Сонхун делал это уже сотни раз. Джейк дёрнулся, вдох сорвался на хрип, пальцы рефлекторно сжались, но толчка не последовало — Сонхун держал крепко. Слишком крепко. Его хватка была не яростной, а уверенной, выверенной до миллиметра.       Шок накрыл позже.       Кровь отозвалась вспышкой тепла, разливаясь по телу, и на долю секунды Джейк потерял ориентацию — мир качнулся, потемнел по краям, звуки притупились. Это было неправильно. Не так. Он знал этот укус. Знал, как он должен ощущаться.       Сонхун отстранился сам.       Медленно, почти бережно.       Одной рукой он всё ещё держал Джейка за затылок, пальцы вплелись в волосы, фиксируя голову; другой — за талию, крепко, не давая отшатнуться. Их лица оказались слишком близко, дыхание смешалось. На губах Сонхуна осталась кровь — тёмная, чужая и знакомая одновременно.       — Знаешь, что случается с вампиром, — тихо сказал он, — когда его кусает другой вампир?       Джейк моргнул. Мысли путались, тело отказывалось слушаться. Где-то глубоко, под слоями опыта и памяти, впервые за долгое время поднялось что-то похожее на страх.       — Ч… что? — выдохнул он.       Сонхун улыбнулся. Ни тепло, ни злорадно — с облегчением.       — Ничего, — рассмеялся он. — Абсолютно ничего.       Он чуть наклонился ближе, будто собирался прошептать секрет.       — Это просто хорошо отвлекает внимание.       Слова прогремели у Джейка где-то в подсознании, пока не прервались писком в ушах. Сонхун усмехнулся ему, и всё в Джейке сжалось. Он не думал дважды, когда отпустил пальцы, ранее плотно придерживающие тело Джейка и с силой обеими руками толкнул в грудь. Джейк на ногах не устоял — тут же потерял контроль и отшатнулся.       Мир перевернулся, исказился, расслоился и вывернулся.       Окно распахнулось чёрным прямоугольником, холодный ночной воздух ударил в лицо, выбивая остатки дыхания. Джейк не успел схватиться — руки скользнули по пустоте. Пол исчез, стены исчезли, всё исчезло, и остался только полёт.       Свободное падение было странно тихим.       Мысли вспыхивали обрывками: слишком высоко, он знал, идиот, надо было… — и тут же рвались. Ветер рвал одежду, тянул назад, а тело не падало — оно летело; вытянутое и беспомощное. Город по бокам был россыпью огней, а внизу — тёмной, дымной червоточиной улицы, и на короткий миг Джейку показалось, что он снова видит звёзды, как в ту ночь, когда всё только начиналось.       Удар пришёлся глухо.       Земля встретила его всей своей массой, выбивая воздух из лёгких, ломая, выворачивая, сминая тело, как куклу. Боль накрыла волной — не ослепляющей, а глубокой, тяжёлой, такой, что сознание дрогнуло. Джейк попытался вдохнуть — не вышло. Мир сжался до узкого туннеля.       Сквозь мутную пелену он увидел движение наверху. В распахнутом окне мелькнул тёмный силуэт. Сонхун высунулся наружу, опираясь на подоконник, и смотрел вниз. Его лицо было наполовину в тени, наполовину в свете комнаты, и этого хватило, чтобы Джейк увидел выражение — сосредоточенное, почти задумчивое. Ни паники. Ни сожаления.       Их взгляды встретились.       Сонхун наклонил голову, будто убеждаясь, что всё прошло как надо. Потом свет в окне погас. Темнота сомкнулась окончательно, и Джейк позволил ей забрать себя — не потому, что умирал, а потому, что больше не мог держаться.       Сознание ушло, оставив после себя только одну ясную, болезненно чёткую мысль:              «Притворщик».

* * *

      Сознание возвращалось рывками, будто кто-то дёргал за плохо закреплённый провод. Сначала был холод — глухой, каменный, вползающий под кожу. Потом — боль, тупая и расплывчатая; она не собиралась в одном месте — растворялась сразу везде, как эхо после удара об землю.       Джейк попытался вдохнуть глубже и понял, что воздух здесь был другой — вязкий, старый, тяжёлый и несколько затхлый. Он пах пеплом, железом и чем-то ещё — сладковато-гнилым, слишком знакомым, чтобы сразу дать этому имя. Кровь. Не свежая. Та, что давно впиталась в камень и стала его частью.       Он дёрнулся — и тут же понял, что не мог пошевелиться. Запястья были разведены в стороны и зафиксированы, щиколотки — тоже. Что-то жёсткое, холодное, впаянное в поверхность, на которой он лежал, неприятно впивалось в открытую кожу. Камень под спиной был ровным, отполированным до безликости, и всё же Джейк ощущал под кожей неровности — вырезанные символы, линии, углубления, словно сам стол был исписан изнутри.       — Чёрт… — выдохнул он, и собственный голос показался чужим. Он хрипел, звучал непривычно низко, будто недавно его душили.       Зрение постепенно прояснялось. Сначала перед глазами скользили размытые пятна света, потом — высокие своды потолка, теряющиеся в тени. Свечи бросали блеклый свет на всё вокруг, растворяя детали и уродуя силуэты. Их пламя не дрожало, как должно было, а горело ровно и упрямо, будто здесь не существовало сквозняков и времени.       Он вдруг осознал: он знал это место. Конечно… по-другому и быть не могло!       Осознание пришло не сразу, но когда пришло — вжалось под рёбра и расправилось там холодным комком. Диаспора. Парадный зал был таким же, как и в памяти Джейка: тёмным, затхлым, вот только в этот раз пустым. Фрески на стенах смотрели на него с брезгливостью и будто насмехались; отчего-то Джейк побоялся заглядывать им в глаза в ответ.       Он снова хотел дёрнуть руками, но хорошо знал, что в этом было мало толку. Здесь и сейчас он вдруг осознал: вот так чувствовал себя Чонвоном той ночью. Он должен был поберечь силы.       Джейк откашлялся, когда пыль зала собралась на горле, и медленно повернул голову, насколько позволяли крепления. Свет рассеивался у каменного стола, к которому Джейк был привязан, и по бокам помещения играла переливом тьма. Джейк немо всматривался в неё, ощущая, что темнота резво всматривалась в ответ. Присматриваясь, он видел очертания. Высокая тонкая фигура, семенившая из стороны в сторону. Шаги доносились до Джейка всё более отчётливо, перестав мельтешить где-то на периферии.       Стоило ли ему притвориться бессознательным? Он подумал об этом позже, чем отвадил эту идею, пресекая её на корню. В этом больше не было толку.       — Ты раньше, чем я рассчитывал. — Темнота заговорила голосом Сонхуна.       Голос Сонхуна окружал его, подступая будто со всех сторон сразу, заставляя Джейка резво поворачивать голову по сторонам в надежде найти источник. Впрочем, долго искать не пришлось — Сонхун явился сам. Он навис над ним, будто зависая в пространстве, и их взгляды встретились.       — Как спалось? — игриво спросил он.       Джейк не ответил. Он резко повернул голову, прислушиваясь к звону цепей. Руки болели, ещё больше от предательства сжималось сердце. Ему хотелось верить в Сонхуна — жаль, выбор был сделан неверный.       В ответ нежеланию Джейка говорить, Сонхун раздосадованно цокнул языком и отошёл. Джейк прислушался к отдаляющимся шагам, и только тогда повернул голову в сторону звука. К тому моменту Сонхун и вправду стоял в сторону — рядом с одним из каменных постаментов Диаспоры. Вдоль по камню по вертикали разносились символы — Джейк не знал этот язык, — и по мере того, как Сонхун что-то возился рядом, каждый из символов медленно заходился свечением.       — Не объяснишь, что происходит? — Джейк нашёл в себе силы говорить. Голос всё ещё звучал хрипло и от каждого слова саднило горло.       — Ты и вправду хочешь знать? — не оборачиваясь, безэмоционально спросил Сонхун.       Джейк уже задавал себе этот вопрос. Вправду ли он хотел всё это знать? Ответ, к сожалению, вовремя он так и не нашёл. Джейк попытался оценить, что привело их к этому, и хоть ответ крылся на поверхности, Джейк оказался к этому слеп. Позволив тишине рассыпаться по пустынному залу, Джейк до боли прикусил нижнюю губу. Он должен был найти решение, но все мысли путались и заводили его в тупик.       Сонхун долго молчал — Джейку от этого сделалось не по себе. Он попытался предпринять попытку к побегу, но кандалы больно держали конечности.       Свечение символов на камне стало ровнее, будто они вошли в устойчивый ритм, и зал перестал казаться пустым — он наполнился чем-то тяжёлым, давящим, воздух будто наэлектризовало. Джейк чувствовал это кожей, позвоночником, натянутыми жилами в запястьях. Камень под ним был холодным, но холод этот уже не бодрил — он медленно вползал под кожу.       — Я всё время жил так, — наконец произнёс Сонхун. Его голос звучал тише, чем раньше, без той ровной уверенности, которой он держался прежде. — В тени.       Он говорил это не Джейку — куда-то в пространство, будто признавался самому себе, возможно — Диаспоре.       — Ты видел её, — продолжил он. — Видел, как они смотрят на неё. Как слушают. Как замирают, стоит ей поднять руку. — Он усмехнулся. Коротко, сухо. — А потом переводят взгляд на меня. И даже не пытаются сделать вид, что я что-то значу.       Джейк медленно выдохнул, осознавая, к чему всё шло.       — Сонхун…       — Нет, — перебил он. — Дай мне договорить. Хотя бы сейчас.       Он отошёл от постамента и сделал несколько шагов по залу. Его шаги отдавались гулко, на мгновение Джейку показалось, что пространство стало шире, чем было на самом деле.       — Я живу с её позволения, Джейк. — Сонхун поднял голову к потолку и рассмеялся сам себе. Джейку показалось: фрески отчаянно смеялись вместе с ним. — Идеста перетянула всех на свою сторону, а я для неё — помеха, избавиться от которой она не решилась. Но знаешь, что, — он повернулся к Джейку, всматриваясь ему в глаза, когда сказал: — Решился я.       Эти слова не прозвучали громко. Они не требовали внимания — они его забрали.       Джейк почувствовал это кожей: как будто в зале стало холоднее, хотя воздух оставался прежним, тяжёлым, напитанным старым камнем и чем-то металлическим, напоминающим ржавчину. Он сглотнул, не сразу сообразив, что уже какое-то время задерживал дыхание.       Сонхун сделал шаг в сторону постамента, но не подошёл к нему вплотную — будто сам ещё не решался приблизиться. Свет символов скользнул по его лицу и сразу ушёл, оставив после себя тень под глазами, глубже, чем прежде. Джейк прислушивался, и слышал, как часто Сонхун дышал, ещё чаще билось его сердце.       — Есть вещи, — начал он медленно, словно подбирая слова не разумом, а на ощупь, — взять которые следует без разрешения. Нужно просто подходящее время.       Джейк напрягся. Не из-за слов — из-за интонации. В ней было что-то расфокусированное, словно Сонхун говорил не только с ним, но и с чем-то ещё, находящимся здесь, в зале. Он заозирался по сторонам, цепи зазвенели, но ничего так и не нашёл. Фрески всё так же глумились над ним, лишь только свечи задрожали.       — Я долго делал вид, что не вижу, — продолжил Сонхун, а до Джейка слова доходили, будто пробивались через вакуум. — Что это просто старые схемы, выдумки, записи тех, кто не смог справиться с последствиями. — Он усмехнулся, но улыбка тут же погасла. — Но знаешь, что самое страшное? Они работали. Просто не так, как им хотелось. Джейк медленно выпрямился, растягиваясь на камне. Он чувствовал, как по спине бежало контрастное тепло. Джейк не мог вдеть, но предполагал: символы, зажжённые на постаменте, теперь загорались и под ним.       — Сонхун… — начал он, но тот будто не услышал.       — Я не собираюсь исчезать, — резко сказал он. — Не собираюсь ждать, пока она решит, что я стал лишним. Если есть способ забрать то, что удерживает меня ниже… — он замолчал, тяжело вдохнул. — Я его использую.       Теперь Джейк понял. Не до конца — но достаточно, чтобы внутри что-то неприятно сжалось. Символы прожигали ткань, и Джейк чувствовал, как достигали кожи. Он не ощущал боль — только неприятное жжение вдоль позвоночника, хорошо осознавая: его клеймили.       Тогда-то всё встало на своим места, тогда-то Джейк осознал, чем всё это было: Диаспора, постамент, горящие символы. Он мысленно уговаривал себя, что это не могло быть тем, о чём он думал, и всё обманывал себя даже тогда как сказал:       — Ты говоришь о ритуале, — сказал он тихо. Это было не вопросом.       Сонхун посмотрел на него не сразу. Когда всё-таки поднял взгляд, в нём было странное, почти мутное напряжение. Всё в нутре Джейка сжалось, жжение на коже стало почти невыносимы, но он сдержался чтобы не прокричать. Звук гортанного рычания потерялся где-то в полумраке помещения, рассеявшись и стихнув. Джейк до боли натянул кулаки, чувствуя, как на руках натягивались сухожилия, поджал губы и на секунду закрыл глаза. Ему желалось верить, что боли он не почувствует, но та щупальцами ползла вдоль всего его тела и отравляла сознание.       Джейк почти терялся в этом: в чувствах, в боли и собственном страдании, когда ровный голос Сонхуна разбил реальность:       — Я говорю о тебе.       Эхо подхватило последние слова и вернуло их искажёнными, будто зал сам повторял их, пробуя на вкус.       — Ты — узел, Джейк, — продолжил Сонхун быстрее, сбиваясь. — Ты это знаешь. Всегда знал. В тебе слишком много всего, чтобы просто… оставить. Они боятся тебя, потому что не могут решить, что ты такое. А я — могу.       — И что именно ты решил? — спросил Джейк, процедив слова сквозь зубы.       Сонхун заметил его мучения (не слеп же был), но тут же отвёл глаза. Он рассмеялся — коротко, неровно, в этом смехе не было радости. Он сделал шаг к Джейку, меряя расстояние между ними, и протянул бледную руку. Она тяжестью легла Джейку на грудь, и Джейк не заметил, как в приступе паники часто задышал. Ладонь Сонхуна почти подпрыгивала у него на груди, и Сонхун, будто заворожённый, смотрел, как в жилах ещё текла жизнь и сила. В то время Джейк ощущал, как символы с камня больно разрывали кожу.       — Что я тебя заполучу, — сказал он, возвращаясь к звучавшей ранее мысли. — Твою силу. Твоё место. — Он шагнул ближе, голос стал тише, почти шёпотом. Джейк смотрел на него из-под приоткрытых век, Сонхун же завороженно не отводил взгляд.       — Ты говоришь так, будто это подвиг, — наконец сказал он. Голос прозвучал глухо, ниже обычного. — Или приговор.       Сонхун остановился. Его спина на мгновение напряглась, будто Джейк попал в точку — неточно, но достаточно близко, чтобы было больно.       — Это выход, — ответил он. — Единственный, который у меня остался.       Он снова двинулся, теперь медленнее, будто выбирая, где именно остановиться. Свет от символов на постаменте падал ему на лицо обрывками, делая черты резче, почти чужими. В этом свете Сонхун выглядел старше.       — Ты даже не пытался уйти, — сказал Джейк. — Ты мог исчезнуть. Как я.       — Я не ты. — Это прозвучало сразу. Без паузы. Сонхун повернулся, и на этот раз не улыбался. — Ты всегда уходил красиво, — продолжил он. — С громкими жестами, с легендами. С Блэкмур Холлоу, с Австралией, с новыми именами. А я? — он развёл руками. — Я остаюсь. Я всегда остаюсь. И каждый раз это используют.       Джейк опустил взгляд. Камень под ним был иссечён старыми царапинами — следами когтей, ногтей, чего-то острого. Он подумал, что, возможно, раньше на этом месте лежал кто-то другой. Или не один. Боль туманила его разум, всё его естество сжималось, и он сам не заметил, как стал скрежетать ногтями по камню.       — Ты думаешь, если заберёшь мою силу, — медленно начал он, тяжело дыша; слова давались ему тяжело, но он продолжал говорить, — всё изменится?       Сонхун склонил голову набок, разглядывая его. Он отошёл, взглядом очерчивая всю извивающуюся фигуру Джейка, и Джейк попытался найти в этом взгляде сожаление. Ничего не получалось.       — Я знаю, что изменится.       — Ты не можешь быть в этом уверен.       — Я уверен больше, чем был уверен в чём-либо раньше.       Он подошёл ближе. Не вплотную — ровно настолько, чтобы Джейк почувствовал его присутствие, тепло тела, движение воздуха. Цепи тихо звякнули, напоминая о своём существовании. Джейк нервно сглотнул, смачивая горло.       — Ты знаешь, сколько лет я наблюдал за тобой? — спросил Сонхун почти буднично.       Джейк напрягся.       — Не начинай, — на выдохе вымолил он, и не знал: от боли ли или от тяжести воспоминаний.       — Десять, — продолжил тот, будто не слышал. — Десять лет, Джейк. Я видел, как ты учился быть тем, кем стал. Как ошибался. Как убивал. Как жалел — иногда.       Он сделал паузу.       — Последнего звали Чонвон, ведь так? — будто невзначай спросил Сонхун, и уже знал ответ. — Он был хороший малый.       — Перестань, — от безысходности прошипел Джейк. Слышать о прошлом, которое он так старательно пытался забыть, было неприятно.       — Он тебе нравился? — вдруг поинтересовался Сонхун, склоняясь точно у Джейка перед лицом. — Он боялся тебя — это сильнее.       — Прекрати, Сонхун, — тянул Джейк, но Сонхун не слушал.       — Ты думаешь, я не заметил, как ты всегда выбирал силу, когда речь шла о выживании?       — Это неправда, — резко сказал Джейк.       — Правда, — так же спокойно ответил Сонхун. — Просто ты называешь это иначе. Я всегда был рядом, я видел всё, Джейк.       Джейк замер. Не от слов — от интонации. В ней не было хвастовства, не было и угрозы. Только уверенность, и Джейку от этого становилось не по себе.       — Рядом — это как? — тихо спросил он. — Ты сейчас говоришь не образно.       Сонхун чуть склонил голову, словно взвешивал, стоит ли продолжать. Потом всё же ответил:       — Ты никогда не смотрел вверх, Джейк.       Джейк попытался возразить, бросить хотя бы удивлённое «что?», но звук застрял в горле и не повиновался, когда Джейк попытался его выплюнуть. В ответ он смог только промычать что-то несвязное. Впрочем, Сонхуну этого было достаточно.       — Ты всегда смотрел перед собой. Или в прошлое. — Он усмехнулся, почти тепло. — Это тебя и спасало. И подводило.       Он сделал шаг в сторону, ближе к свету символов, и на мгновение тень от его фигуры вытянулась по полу — рваная, угловатая, совсем не человеческая. Джейк понял, что Сонхун не смотрел на него, и когда осознание прошибло болью, он не смог сдержаться. Джейк изворачивался на камне, цепи звенели, ногти неприятно скрежетали о поверхность. Свечение под ним разрасталось так же скоро, как разрасталась его боль.       Сонхун не говорил с минуту, перебирая что-то у постамента. Он тихо озвучил какие-то слова, роняя их в бездну темноты, и Джейк осознал: язык он не знал. Свечение усилилось, боль снова поработила Джейка.       Тогда-то Сонхун вернулся к нему. Он подошёл ближе, заглянул в глаза и протянул руку, но вовремя остановился, тут же её одёрнув.       — У каждого из нас своя форма бегства, — сказал Сонхун, продолжая. — Твоя — сила. Моя… — он сделал паузу, — наблюдение.       Джейк почувствовал, как внутри что-то холодно осело.       — Нет, — выдохнул он. — Ты не мог…       — Мог, — перебил Сонхун спокойно. — И делал.       Он подошёл ближе, настолько, что Джейк различал едва уловимый металлический запах — тот же, что чувствовался в зале.       — Ворон — удобная форма, — продолжил он как ни в чём не бывало. — Никто не поставит под сомнение наличие падальщика. Никто не станет думать о его величии, а стоит. Ты сделал его знаком своего величия, и мне это нравилось.       Слова доходили медленно. Слишком медленно. Они разрывали сознание Джейка, и пока боль туманила его разум, всё прояснялось. Осознание расслоилось пред ним, но Джейк ухватился за главное.       — Блэкмур Холлоу… — Джейк сглотнул. — Эмблема…       — Да, — кивнул Сонхун. — Ты выбрал её не случайно. — И, почти мягко: — А я понял, что ты вспомнишь. Рано или поздно.       Он наклонился ближе, голос стал ниже:       — Я видел, как ты строил это место. Видел, как искусно ты убивал своих слуг. Как притворялся, что Чонвон — просто имя. Как убеждал себя, что прошлое осталось позади. И как собственными руками положил всему конец.       Он выпрямился. Джейк пожелал отвернуться — правда неприятно тревожила его сознание и воспоминания, которые он пообещал себе закрыть глубоко в душе и никогда к ним не возвращаться, но у Сонхуна были другие планы. Он протянул руку и не стал себя останавливать, когда тонкие пальцы легли на пылающую щеку Джейка. Сонхун обвёл линию челюсти, осторожным движение скользнул по шее, а потом лёгкостью движение заставил Джейка повернуть голову. Он держал его лицо, принуждая смотреть в глаза, когда говорил:       — Я был рядом все эти десять лет, Джейк. Не всегда близко. Но достаточно.       В зале повисла тишина. Где-то далеко капала вода — редкий, глухой звук, как отсчёт времени. Джейк попытался сосредоточиться на нём, удержать мысли от расползания.       — Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он наконец. — Ритуал… Диаспора уже пробовала подобное. Это не заканчивается так, как ты думаешь.       — Они пробовали без тебя.       Сонхун произнёс это почти ласково и послабил хватку. Джейк резко задышал, боль была почти невыносимая, но он находил в себе стержень противиться. Он знал: всё не закончится, пока у него уйдут силы сопротивляться. Сонхун в это время только наслаждался.       — Ты — исключение, — продолжил он почти томительно. — Всегда был. Даже Идеста это знает. Потому и боится тебя.       — Если бы боялась, она бы давно меня уничтожила.       — Нет, — Сонхун качнул головой. — Она бы хотела, чтобы ты был под рукой. На случай… если понадобится.       Эти слова задели глубже, чем Джейк хотел признать. Он вспомнил взгляд Идесты, её улыбку, её уверенность — ту самую, от которой хотелось держаться подальше. Брат и сестра… Джейку казалось: они разные, совсем не похожие, но теперь, к собственному несчастью, осознал цену своей ошибки. Сонхун был таким же, как и она, если не хуже — Идеста всё это время его только затмевала.       — Я могу помочь тебе иначе, — сказал он. Мысли расплывались, но эта казалась ясной. Она показалась Джейку решением. — Мы можем…       — «Мы», — перебил Сонхун, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — Ты всё ещё говоришь «мы», хотя никогда так не считал.       Он отвернулся, подошёл к постаменту и положил ладонь на камень. Символы под его пальцами вспыхнули ярче, будто откликнулись.       — Я устал быть вторым, — сказал он тише. — Устал ждать, когда мне разрешат быть чем-то большим. Я не хочу её милости. К чёрту Идесту — я хочу её место!       Джейк почувствовал, как внутри поднимается холодное, тяжёлое понимание.       — И для этого ты готов меня убить?              Сонхун замер. Его плечи чуть опустились, взгляд скользнул по камню, очерчивая силуэт Джейка.       — Ты не умрёшь, — повторил он. — Я проверил. Твоё тело… выдержит. По крайней мере, должно.       — А я?       Сонхун не ответил сразу. Он медленно убрал руку с камня и повернулся.       — Ты всегда выживал, — сказал он. — Даже когда не должен был.       — Ты говоришь так, будто это оправдание.       — Это надежда.       Они смотрели друг на друга долго. Слишком долго для друзей, слишком внимательно для врагов. Джейк вдруг отчётливо понял: Сонхун не лжёт. Не в главном. Он действительно верит, что это — выход.       — Ты следил за мной, — сказал Джейк. — Всё это время.       — Да.       — И всё равно решил, что можешь вот так…       — Потому что я знаю тебя, — перебил Сонхун. — Я знаю, что ты бы сделал на моём месте.       — Нет.       — Да.       Это прозвучало твёрдо. Без злости. Без триумфа.       Сонхун сделал шаг назад, к постаменту, где символы уже горели ровным, устойчивым светом, расползаясь по камню, словно стараясь запомнить каждую трещину, каждую грань старой Диаспоры. Свет был горячим и холодным одновременно, и Джейк почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь.       Джейк лежал на столе, связанный, и чувствовал каждую вибрацию, каждое движение, которое отдавалось по телу. Сердце стучало, но удары были не столько биением, сколько эхом, ударяющим по костям.       Сонхун поднял руку к символам. Легкий жест, почти неуловимый, и свет мгновенно усилился, загорелся ярче, обволакивая пространство. Джейк почувствовал, как поток энергии рвётся к нему, обжигает кожу и проникает внутрь, в сердце, в каждую мышцу. Это была боль, но одновременно и притягательная сила, нечто древнее и первичное, что будило древние инстинкты. Джейк почувствовал, как дыхание становится трудным, а тело словно утяжеляется, каждый вдох отдавался болью, будто внутри грудной клетки сжался железный обруч.       — Прости, — сказал он тихо. — Правда, мне жаль, что прийдётся всем пожертвовать, но ты лучше меня знаешь цену алчности.       Слова не донеслись до Джейка. Его собственный голос утонул в давящей вязкости воздуха, где каждый звук разрывался на частоты, которые душили и раздражали. Он почувствовал, как руки и ноги натягиваются на каменных ремнях, словно сама плоть пыталась сопротивляться силе, которая была не его. Его пальцы судорожно вцепились в край стола, но металл не уступал, холод проникал в кожу, в кости, оставляя болезненные следы.       Сонхун протянул руки к символам, и энергия под его пальцами зашевелилась, словно живая. Джейк почувствовал резкий прилив — поток ударил в его позвоночник, сжимая каждый нерв, каждую мышцу. Крик сорвался из груди, резкий, рваный, и тут же поглотился светом, отражением символов, их внутренней вибрацией. Боль была невыносимой, горячей и холодной одновременно; в голове Джейка звенело, как будто сотни колоколов били в такт его страданиям.       — Это для тебя… — прошептал Сонхун, и голос, пропитанный напряжением, ударил по нервам Джейка сильнее любого физического воздействия.       Каждое слово, каждый шёпот будто впитывался в тело Джейка, растекался по венам, кислота. Он почувствовал, что сознание сжимается в узкий клинок, каждая мысль отдалялась, обрывки воспоминаний рвались наружу, но никакого выхода не было. Боль превратилась в вязкую массу, которая пронизывала каждый сантиметр его тела. Он кричал снова, бессмысленно, и даже этот крик не облегчал мучений — казалось, что звук превращается в новую боль, рвущую его изнутри.       Сонхун улыбался. В его глазах был триумф — чувство, которое почти физически ощущалось в пространстве, как поток силы, растекающийся вокруг него. Он чувствовал: сейчас власть почти принадлежала ему. Сердце Джейка колотилось, тело дрожало, но поток энергии притягивал его к себе, как магнит. Он пытался сопротивляться, но мышцы напрягались, ломались под невидимой тяжестью.       — Ты видишь… — Сонхун говорил, едва дыша, — как всё становится возможным…       Джейк понял. Он понял, что весь ритуал — это попытка Сонхуна завладеть его силой. Не просто силой, но самой сутью его бессмертия. Каждый нерв сжимался, каждый вдох прерывался, каждая клетка требовала освобождения. Он закрыл глаза, но даже закрытые веки не спасали: свет символов проникал внутрь, вибрации колебались в его груди, и всё танцевало перед глазами водоворотом.       А потом поток начал меняться. Джейк почувствовал сопротивление: энергия, которой пытался овладеть Сонхун, больше не подчинялась полностью. Она извивалась, рвалась, словно живая, как животное, и ударяла обратно. Боль стала резче, как если бы в каждую мышцу вбивали раскалённые иглы. Он снова закричал, горло рвалось, но теперь крик смешался с ощущением внутреннего разрыва — как если бы его тело одновременно сжималось и растягивалось.       Сонхун почувствовал это мгновенно. Сначала лёгкое покалывание, потом резкий удар в грудь, который выбил дыхание. Его руки, которые до этого казались непоколебимыми, дрожали, а энергия, которую он считал своей, рвалась наружу, как живое существо. Паника накрыла его мгновенно: поток, который должен был принадлежать только ему, стал непредсказуемым, диким, захватывал его тело и сознание.       — Нет… — вырвалось из него. Слова были глухие, прерывистые, едва слышные в гуле, но достаточные, чтобы эхом ударить по камням зала.       Он пытался направить поток, сжать его, вернуть контроль. Каждое движение сопровождалось резкой болью, каждое усилие — отдавалось по всему телу. Джейк ощущал каждый удар, каждый рывок энергии, который пытался втянуть его в себя. Он снова закричал, но крик теперь был почти бессмысленным: тело дрожало, мышцы рвались, кости горели, кровь стыла внутри от холода и жара одновременно.       И тут произошло невозможное. Джейк почувствовал, как его душа, его сознание, его сила не просто сопротивляются, но начинают вплетаться в тело Сонхуна. Он был внутри него, рядом с ним, часть его существования теперь жила в другом существе, и это ощущение — смесь ужаса, боли и странной силы — заставило его сознание расщепиться на миллионы крохотных ощущений.       Сонхун упал на колени, энергия сбила его с ног, поглотила и трясла, как бурный поток. Он пытался остановить ритуал, выжать поток, вернуть контроль, но это было уже невозможно.       — Чёрт… — выдохнул Сонхун, тело дрожало, глаза расширились от паники. Он понял, что не всё под контролем. Триумф, который он ощущал раньше, превратился в отчаянный страх. Поток, который должен был дать ему абсолютную власть, стал непокорным, почти диким, переплетая его собственную сущность с Джейком.       Джейк чувствовал всё это физически: боль, напряжение, жар, холод, давление, которое не отпускало ни на секунду. Он терял ощущение границ собственного тела, каждое движение отдавалось острой болью, каждый вдох резал грудь. И при этом сознание оставалось ясным, наблюдало, чувствовало, сопротивлялось.       Сонхун пытался снова подняться, но энергия толкала его, сбивала с ног, дрожь проходила по всему телу. Всё, что он мог — отчаянно бить ногами по холодному полу. Он кричал, каждая его клетка вопила, сопротивляясь и одновременно наслаждаясь мощью. Он осознал: ритуал завершён, но не так, как он ожидал. Он получил силу, но вместе с ней — Джейка, непокорного, сильного, рядом, внутри, навсегда.       Свет символов постепенно угасал, оставляя лишь слабое пульсирующее сияние, которое будто не освещало зал, а высасывало из него жизнь. Тьма разлилась по каменному полу, поглотив всё вокруг, и Джейк понял, что тело его больше не слушается. Дрожь не уходила, но теперь она была не от боли — это было дыхание смерти, холодное и неизбежное. Он попытался поднять руки, вдохнуть, но воздух будто исчез. Сердце, которое он знал как бессмертное, замерло, и на секунду Джейк осознал: его физическое тело умерло.       Сознание осталось ясным, и это было страннее всего. Он видел, чувствовал, ощущал — но всё это уже не принадлежало ему. Сила, которую Сонхун пытался поглотить, переплеталась с его сущностью, но Джейк больше не мог действовать, не мог сопротивляться, не мог кричать — только наблюдать. Внутри, в глубине, он почувствовал холодную пустоту, которая расширялась, растягивала время и пространство, вытягивая последние остатки его воли.       Джейк наблюдал за ним, не имея больше физического тела, не ощущая боли, но ощущая пустоту и тишину смерти. Он видел, как Сонхун пытается собрать энергию, контролировать ритуал, и каждый его рывок, каждый жест оборачивался обратным эффектом. Поток силы, который должен был принадлежать одному, теперь жил двумя существами — и Джейк почувствовал, что его присутствие в теле Сонхуна не просто сопротивление, а чужая сила, непредсказуемая и неуловимая.       Воздух вокруг них стал тяжелым, давящим, густым. Каменные стены будто сжимались, и Джейк ощутил, как его сознание плавно рассеивается, но не исчезает полностью. Он больше не мог взаимодействовать с миром — только наблюдать, проникать в мысли Сонхуна, ощущать каждую эмоцию, каждое сомнение. Смерть дала ему неподвластную плоть, но позволила видеть всё, что живёт в сердце того, кто его поглотил.       Сонхун попытался закричать, но звук трещал и ломался, отдаваясь гулким эхом по залу. Он трясся, падал на колени, руки его судорожно сжимали воздух и символы, пытаясь удержать контроль. Но Джейк знал: физическая сила больше не принадлежит ему одному. Сила принадлежит тому, кто теперь существует как двойное — и это знание давило на Сонхуна сильнее любого орудия или заклинания.       Темнота в зале растянулась, символы угасли окончательно, оставив лишь слабое пульсирующее сияние, напоминающее о том, что жизнь и смерть — лишь разные формы существования. Сонхун стоял в центре, растерянный, истощённый, и осознал: теперь победа превратилась в вечный конфликт, где ни один из них не может быть полностью хозяином своей силы.       Сила Джейка переплелась с его собственной, толчком повалила на колени у бездыханного тела, и Сонхун почувствовал, что теперь они связаны навсегда. Внутри него что-то кричало и тянуло в разные стороны, а дыхание стало тяжёлым и неровным.       Он знал одно: всё, что придёт дальше, уже не будет по его правилам. Он проиграл войну, ещё не начав битвы.