Шаги на заснеженной траве

      Весна 1517 года, Бэйюань       Второй раз Му Цзюня Ху Гуйфан встретил, что удивительно, не в библиотеке и даже не у потайного хода. В тот день его отец в который раз ругался с матушкой, и даже старшая госпожа оказалась втянута. Бабушка, как он смел называть её лишь в мыслях, никогда не отличалась любовью к матушке, упрямо называла её лишь распутницей да разлучницей. В минуты особого гнева и вовсе обзывала… Нет, даже в мыслях он не мог позволить себе назвать это слово в сочетании с драгоценным именем матушки. Ни в коем случае. Ху Гуйфан злобно фыркнул, пнув попавшийся под босую ногу камушек — старые уличные башмаки давно уж износились до непригодности, а на новые он ещё не успел накопить. Будто бы матушка по своей воле ушла из танцовщиц. Будто бы это она затащила отца в постель, опоив. Будто бы это матушка без родительского дозволения притащила в дом к мужу и детям любовника.       Как лицемерно.       В прочем, и матушку он понять не мог. Что ей с бестолкового отца? Он не платил ей даже самого меньшего ежемесячного содержания. Неужто надеялась на то, что рождение сына принесет ей расположение? Ху Гуйфан радраженно засопел, стиснув руки до вздувшихся жилок. Неужели в матушке жила надежда на то, что дворянский титул отца даст её сыну светлое будущее и образование? Как жаль, что он был своему родителю решительно безразличен. Он был сыном наложницы. Безродной наложницы. В этом мире в глазах законнорожденной знати его статус был едва ли выше простолюдина иди какого торгаша с улицы. Грамоте он учился, подслушивая, как учили домашние преподаватели старшего брата — за что частенько получал по пять ударов палкой по спине или с десять по рукам. Книги добывал у проезжих торговцев, бедных учёных да умирающих стариков из низких чиновников.       Тот раз месяц назад, когда отец взял его на собрание поэтов во дворец, и тот стоил ему трёх месяцев бесконечных унижений. Да и то, все, что ему было формально позволено — стоять за дверьми, ожидая возвращения господина. Такая честь не стоила всех тех мучений, что терпела матушка. Да они и поругались с отцом в тот день именно из-за этого. Первый братец был бесталанным, но отец постоянно брал того на приёмы, стараясь пропихнуть отпрыска в какое-нибудь ведомство. Как-никак, восемнадцать лет. Самый возраст, когда ещё не поздно начать службу чиновником в крупном ведомстве, хоть бы и с низкой должности. Матушка, безграмотная, все не оставляла надежды достучаться до отцовской совести, а там уж и старшая госпожа подоспела.       Ху Гуйфан в такие дни старался вовсе не показываться дома. Он знал, что ругань не прекратится ещё день-два, потому наилучшим способом скоротать время находил прогулки по торговым улочкам Бэйюаня, что находились недалеко от чёрного рынка. В таких местах обычно скапливались мелкие торгаши, сбывавшие дешевку. И вещи с неблагоприятной судьбой. Например, рукописи опальных чиновников, книги скончавшихся от заразных болезней или погибших странной смертью. Даже продавались вещички, снятые с погибших от рук нечисти. Эти оценивались совсем дешево. Среди них обычно Гуйфан и искал себе книги для обучения — на вещи подороже ему не хватало заработанных с преподавания денег.       Жаловаться на старика, конечно, было грешно. Немногие готовы были доверить образование дочерей совсем ещё зелёному юнцу из низших дворян. И ещё меньшие из них обладали достаточной честностью, чтобы исправно оплачивать труд учителя. Уже за одно это старика Ма стоило поблагодарить.       Сморщив нос, прогоняя тоскливые мысли, Ху Гуйфан остановился у одного знакомого торгаша. Тот, по обыкновению, разложил товар на куске грубой дырявой мешковины — да и тот был ещё самый прилично выглядящий.       — Что, сопля, снова пришел попытать удачу? — усмехнулся беззубо скукоженный грязный старик, шутливо сощурившись. — Чем сегодня решил себя побаловать?       — А ты чем похвастать можешь? — улыбнувшись, предвкушая очередные веселые торги, склонился, разглядывая товар, Гуйфан.       — Из Шаньси в этот раз привезли несколько презабавных собраний чьей-то поэзии, — деловито потирая костлявые жёлтые ладони, мгновенно оживился старик, — может и ты себе чего интересного подыщешь?       Ху Гуйфан хмыкнул, не удостоив Ма взглядом. Присев возле разложенного товара на корточки, он принялся для вида разглядывать все эти многочисленные безделушки. Разумеется, этот прохвост даже давнему покупателю не выложит сразу нужный товар. Каждый визит оборачивался небольшим испытанием на прочность. Сумеешь верно оценить товар — получишь и чего стоящее. Ну а коль уж не показал своего знания, так не обессудь. Ху Гуйфана такой расклад вполне устраивал. Признаться честно, ему и самому доставляло удовольствие из раза в раз гадать о качестве товара. Пусть это отнимало порой немало времени — ему спешить было некуда. На рынке он бывал исключительно в неблагоприятные дни. Рассматривая валяющиеся вперемешку книги и свитки, Гуйфан, не глядя, подцепил ногтем первую попавшуюся. Ей оказался какой-то сборник стратегий торговли. Аккуратный почерк на пожелтевших от времени потрепаных жизнью страницах выдавал образованность автора. На первый взгляд стоящая вещица. Гуйфан уже открыл было рот, как вдруг почувствовал, как за спиной у него кто-то встал.       — Что за никчемный хлам ты тут выставил, старик Ма, — раздался где-то сверху и справа смутно знакомый сипловатый голос.       — Какие люди пожаловали в мою скромную обитель! — осклабился торгаш, мигом позабыв о первом посетителе. — Зачем явился, господин Му?       Гуйфан, вздрогнув от неожиданности услышать знакомое по дворцовой встрече имя в подворотне, выронил книгу и резко обернулся, неловко повалившись. И впрямь Му Цзюнь. Все те же широкие плечи, грубые руки, смуглое мрачное лицо.       — Перед тобой отчитаться забыл, мародер, — фыркнул Му Цзюнь. — Заклинателей обобрать довелось?       — Вовремя, вовремя ты пришёл, малой! — захохотал торгаш, окинув новоприбывшего покупателя хищным взглядом. — В борделе недавно один помер. Представляешь, заказал себе пятерых куртизанок, старый хрыщ, да и не выдержал! И эти заклинатели потом еще пишут о добродетелях и нравственности.       Старый Ма все продолжал что-то бормотать, роясь в своём мешке и вытаскивая оттуда разные потрепаные вещички. Холщевый мешок с забавной кисточкой, ржавый меч, даже одежду с трупа этому ловкачу каким-то чудом удалост снять. Гуйфан мысленно восхитился — и тому как легко этот дряхлый старик воровал, и тому с каким уважением обращались к Му Цзюню. Интересно, чем он такой авторитет заслужил?       — Зачем мне твой бесполезный хлам, мошенник старый? — тем временем скривился в отвращении Му Цзюнь.       — От мошенника слышу, — огрызнулся старик, пихая тем временем гостю в руки какую-то несуразную книжонку, — вот глянь-ка, что я урвал, а! Пособие по совершенствованию! — и гордо улыбнулся. — Уж того не знаю, правда ли там, но заклинатель был настоящий, не какой-то брехун.       Старик Ма все продолжал что-то бессвязное болтать об этой книжице, словно не замечая, что покупатель его давно уже не слушает. А Ху Гуйфан, все еще сидя на корточках, разглядывал Му Цзюня. Прежде во время разговора с его лица не слезала какая-то нахальная ухмылка, но стоило торгашу показать книгу — как-то в миг остекленело. Его взгляд отстраненно блуждал по обложке, но Гуйфан видел — тот не слышал ничего, что происходило вокруг него.       — Сколько возьмешь? — только и выдавил он.       — Двадцать цяней, да и только! — скрипуче захихикал Ма, довольно щурясь.       — Даю десять, и то это щедро, — фыркнул Му Цзюнь, в мгновение ока возвращая своему лицу прежнее выражение.       — Скину не меньше пяти!       — Тринадцать и катись к гуевой бабке! — и швырнул связку медяков старику и, не дожидаясь ответа, ушел.       Гуйфан не успел даже название толком разглядеть.       Болтовню старика Ма он уже и не слушал вовсе. Желание покупать что-либо вдруг куда-то улетучилось вместе с былым северным настроением. Осталось только непреодолимое желание узнать — зачем Му Цзюню была заклинательскся книга?       Но когда Гуйфан поднялся на ноги и оглядел улицу в его поисках, Му Цзюнь успел уже раствориться в толпе.       Непонятный он человек. Этот Му Цзюнь.

***

      Зима 1521 года, Нечистая Юдоль       Вторая их встреча произошла при обстоятельствах, которые не принято относить к благоприятным. Не то чтобы Хуайсана это заботило, однако в последствии он не раз и не два задавался вопросом, предрекла ли так встреча судьбу их связи — и, увы, ответа не находил. По крайней мере того, который бы его удовлетворил. На следующую ночь после их недолгого разговора Хуайсан на плац не пришёл. И в последующие по меньшей мере тринадцать тоже. Поутру, когда он, привычно проспав завтрак, явился к брату в кабинет, чтобы справиться о новобранцах — ему отчего-то захотелось разузнать об этом Ху Гуйфане — дагэ осчастливил его новостью о прибытии Цинъюя. И хотя до желанного визита главы Ли оставалось ещё целых четырнадцать ночей, Хуайсан мог с уверенностью сказать, что первые приготовления начались в первые пять минут после получения письма.       Цинъюя не было в Юдоли с самого заключения договора о разделе земель, ранее принадлежавших Цишань Вэнь, и выживших членов ордена. Стоит ли вспоминать, что обстоятельства эти не способствовали задушевной беседе? Хуайсан, пряча радостную улыбку за веером, впервые за долгое время с большой охотой ухватился за поручение дагэ — которое, он был уверен, для него составила сестрица. И на все последующие две недели с головой ушёл в подготовку.       Хотя непосредственно для встречи драгоценного гостя не требовалось слишком многого — всего-то привести в порядок гостевые покои в главной пагоде да убедиться, что на столе к приходу гостя не будет подано ни единого острого блюда — однако дипломатических мелочей, которые могли помешать трогательному воссоединению семьи, было немеряно. Дагэ, разумеется, не стал бы напрягать подобными вещами все еще едва оправившуюся от тяжестей войны жену, да и сам был в подобных вопросах не больно сведущ. Мягко, невзначай, осадить ланьлинских псов, ненавязчиво намекнуть, что ближайший месяц любой посланник Гуаншаня полетит без меча с надзирательного пункта над главными воротами, или тактично дать понять праведным Ланям, что теперь не лучшее время для нанесения визитов одной из сильнейших музыкальных заклинателей — все это давалось Хуайсану не в пример легко.       Мысль о скором воссоединении с Цинъюем, последним, кого не хватало их небольшой пока что семье, захватила его обычно ленивый ум, и он, не откладывая дело в долгий ящик, уселся за написания предельно вежливого послания в Башню Золотого Карпа, суть которого сводилась к довольно безжалостным угрозам. И напоминанию, что голова Вэнь Жоханя была отрублена главной Цинхэ Не. А больше половины Вэньской армии была убита игрой госпожи Не и Цзэу-цзюня, никак не Цзинь Гуанъяо. Честное слово, это похотливый мерзавец вовсе позабыл, где его крысиное место.       Потом Хуайсан сел за письмо к Цзэу-цзюню и на мгновение задумался, с какой дружелюбной темы стоит начать, чтобы не показаться грубым. Пусть они и вели редкую вежливую переписку, но та была обсусловлена в большей степени замкнутым образом жизни сестрицы — все же, наибольший интерес для Лань Сиченя представлял не глуповатый бесталанный младший братец его побратима, а оригинальный подход к созданию заклинательских мелодий Ли Цзяи. Сестрица не отличалась общительностью, потому в большинстве случаев Хуайсан выступал эдаким гонцом в их сложных беседах.       В прочем, в таких ситуациях подобная роль приходилось очень кстати. Быстро закончив витиеватое послание, вложив пару старых сестрициных учебных нотных листов, он с чувством предельного самодовольства отправил два наиболее трудных в составлении послания — и обреченно засел за написание однотипных требований оставить Юдоль в покое к кучке мелких кланов, что после окончания войны отчаянно пытались подмазаться к ордену, имевшему все шансы занять позицию павшего Цишань Вэнь. Именно это дело и заняло у него непомерно много времени.       Вырваться из плена административной кутерьмы он сумел лишь к ночи перед приездом Цинъюя. Воспользовавшись долгожданной передышкой, он решил опять прогуляться по спящей Юдоли — а заодно и заглянуть на тренировочный плац новобранцев. Разбираясь с письмами в мелкие секты, он успел краем глаза пробежаться по списку недавно принятых в орден адептов — Ху Гуйфан и впрямь был среди них. Однако в кратком описании жизни Хуайсан не нашёл особо значимой информации, потому почти что детское любопытство требовало от него лично выяснить, что же так заинтересовало его в том зашуганном мальчишке.       Не спеша прогуливаясь по припорошенным снегом каменным дорожкам, он лениво обмахивался веером. Прежде, чем ему придется столкнуться с малознакомым полуночником, хотелось насладиться любимой тишиной. Ночной пейзаж был лучшим отдыхновением после тяжёлых двух недель непрестанной работы. Хуайсан неторопливо скользил взглядом по крышам павильонов и пагод Юдоли. Длинное здание казармы, как обычно, едва выглядывало из-за разделительной стены. Тут взгляд Хуайсана зацепился за едва различимую в ночной темноте полосу дыма — аккурат там, где были площадки новобранцев. Удивленно вскинув брови, он ускорился, оставив наслаждение на потом. Пусть на пожар и не походило, избавиться от любых подозрений все же стоило. Юдоль едва отбросила военные привычки и возвращаться к вечному напряжению определено не хотелось.       Выбежав на плац, однако, он не увидел даже лёгкого всполоха пламени. Площадка, как и все вокруг, была погружена во тьму. Хуайсан едва разглядел источник дыма — тот закрывала сутулая щуплая спина. Облегченно выдохнув, Хуайсан осторожно, чтобы не спугнуть адепта, подошёл к юноше со спины. Он собирался уже заговорить, выдавая своё присутствие, как вдруг заговорил сам ученик:       — Вот и еще один месяц со дня твоей смерти минул, — и фыркнул. Хуайсан узнал голос Ху Гуйфана. — Не могу сказать, что мне живется счастливо, но, я, наверное, звучу для тебя слишком неблагодарно? — горечь звенела в воздухе. Хуайсан чувствовал себя неловко, став невольным свидетелем такой личной беседы, но отчего-то не мог заставить себя уйти. — Я хотя бы жив пока что. В Юдоли хорошо, совсем как ты говорил. Лучше, чем там. Знаешь, видя других новобранцев, я каждый раз почему-то надеюсь увидеть тебя среди них. Глупо, правда? Но ведь это ты. Ты столько раз переворачивал мой мир, что даже воскресни ты из мёртвых, я бы не удивился.       Хуайсан слушал, затаив дыхание — и до того напрягся, что не заметил, как пальцы онемели. Веер выпал из окоченевшей руки и с гулким стуком упал на заснеженный плац. Гуйфан вздрогнул и мигом нагнулся, широко расставив руки — словно пытался кого-то (или чтощ) закрыть собой. Поднимая веер с земли, Хуайсан встретился с ним взглядом — и едва подавил дрожь. На него впервые кто-то смотрел таким испуганным, загнанным взглядом. Это длилось лишь миг — потом лицо его вновь приняло прежнее вежливо-печальное выражение.       — Прости, прости, — он убрал веер в рукав и сложил руки в поклоне, — я не должен был тебя подслушивать.       — Шисюну не за что извиняться, — грустно улыбнулся в ответ Ху Гуйфан, покачав головой, и вернулся в прежнее положение, едва заметно поморщившись. Хуайсан поздно заметил, что ворот одежды оказался подпален, — это мне не следовало разжигать поминальный костёр, не спросив разрешения, — и снова поклонился, даже не вставая.       — В Цинхэ Не не ругают за поминальный обряд, — едва заметно качнув головой, улыбнулся в ответ Хуайсан, — Мы прекрасно понимаем их важность. Все же, ещё немногим больше года назад мы все воевали, — его глаза сощурились. Вспоминать былое не хотелось.       — Простите, что напомнил.       — Не стоит. Я сам это начал, — Хуайсан вновь раскрыл веер, скрывая лицо. Пусть даже Гуйфан больше не смотрел на него, все своё внимание сосредоточив на маленькой почерннвшей жаровне, в которой тлели слабые угольки. — Кого поминает шиди?.       — Друга, — улыбнулся он. — Он очень помог мне, когда я бежал из столицы.       — Бежал? — пусть Хуайсан читал, что мальчишка был родом из Бэйюаня, услышать историю из первых уст хотелось.       — В столице нынче власть держат евнухи, — Гуйфан горько ухмыльнулся, положив в жаровню еще один тонкий лист ритуальной бумаги. — Знатные семьи, что в упадке, норовят лишить своих отпрысков достоинства и отправить во дворец. Так пробиться всяко проще. Моя семья была такой. Разумеется, моего мнения они спросить забыли.       Хуайсан молчал, задумчиво разглядывая рубленый профиль юноши. Некстати отметилось, что речь его состояла из странной смеси просторечных слов с дворянской изящностью.       — А он, когда узнал, — тут он сжал в кулаке отрезок белой ленты из грубой конопли, повязанный на запястье, — дал денег, рассказал, где переждать войну в цзянху, куда идти, как все закончится.       — Неужели он даже знал, чем война кончится? — Хуайсан нахмурился, прячась за веером.       — Догадывался, полагаю. Мы… — он запнулся на полуслове и нервно запустил ладонь в растрепанные волосы, — немного общались. Знали друг друга от силы года два. Встречи были редкие, всегда находилось что-то важнее душевной беседы.       — Жалеешь? — Хуайсан подошёл ближе. — Что не узнал его лучше?       — Нет, — вновь улыбнулся Гуйфан, пожав плечами, — мы бы и не сдружились, общайся чаще, характер у него был прескверный. Но он проявил ко мне доброту, рискуя собственными интересами. За это я благодарен.       — Но как же он тогда умер?       — Чахотка.       Хуайсан застыл, скрыв недоумение. В цзянху о такой болезни знали преступно мало, но ему довелось однажды видеть человека, чью жизнь унесла эта зараза.       — Знаете, это так смешно, — не обращая внимания на своего собеседника, продолжал Гуйфан, посмеиваясь горько, зло, — видеть, как человек со стальной волей тает на глазах. Он долго болел.       — Мне жаль, — да и что еще тут скажешь?       — Смерть однажды настигнет каждого, — пожал плечами Гуйфан, — к чему жалеть? Он знал, что его ждет. Отчаянно боролся с этим, но в конце концов… Не всегда судьба идет навстречу достойным. Это он тоже знал.       — Как его звали?       — Му Цзюнь.       Хуайсан опустился на колени перед жаровней и склонился в глубоком уважительном поклоне, коснувшись лбом холодного заснеженного покрытия. О том, где он раньше слышал это имя, он обязательно подумает как-нибудь потом.       — Не Хуайсан выражает своё почтение Му Цзюню, — он выпрямился, расправив непривычно гордо плечи. — Благодарю за то, что помогли Ху Гуйфану стать частью Цинхэ Не. Надеюсь, Юдоль не разочарует вас.       На несколько мгновений на плацу повисла печальная, напряженная тишина.       — Молодому господину не стоило… — хриплый голос Гуйфана прозвучал слишком резко.       — Юдоль уважает каждого верного нашим идеалам адепта, независимо от его силы и талантов, — улыбнулся Хуайсан, вновь скрывшись за раскрытым веером. — Так что я должен поблагодарить того, кто помог тебе стать частью ордена. В Юдоли учат уважать мёртвых. Особенно если их труды помогали живым.       Мальчишка какое-то время молчал, разглядывая Хуайсана особенно пристальным и стеклянным, немигающим взглядом. А затем вдруг всем телом повернулся к нему, не вставая с колен.       — Ху Гуйфан благодарит шисюна от имени Му Цзюня, — и поклонился ему, уткнувшись лбом в ледяную поверхность плиты.       Хуайсан растерянно моргнул. А потом суетливо ухватил его за руки, не обратив внимания на то, как он вздрогнул от прикосновения.       — Поднимайся, поднимайся, нечего себе голову морозить!       — Шисюн первый, кто выразил ему уважение, — неохотно разогнувшись, неестественно поспешно прижал руки к груди Гуйфан, позволив слабой улыбке вновь заиграть на губах.       — Кроме тебя.       — Между нами не было уважения, — покачал он головой, прикрыв глаза, — благодарность? Она была. Быть может, что-то на подобии понимания — оба мы были по сути бастардами, — тут он фыркнул, позволил едва заметной злобе промелькнуть на лице. — Оба были детьми женщин, которые стремились дать нам лучшее, что только могли. Но мы, как ни смешно, никогда друг друга не уважали.       Хуайсан ничего не ответил. Его слова тут были излишни.       — Простите, что вынудил вас слушать мою бессмысленную жалобу, — Гуйфан отвернулся и положил на жаровню ещё несколько ритуальных бумаг.       — Это я подслушал такое личное дело, — улыбнулся Хуайсан, вставая и отряхивая от снега одежды. — Каждый в Юдоли кого-то потерял в Аннигиляции Солнца. Чтить близких — не зазорно. Но лучше все же предупреждать об этом старших. В другой раз дым от жаровни могут принять за пожар, — и улыбнулся глазами, вновь спрятавшись за веером.       — Я учту это в будущем, — Хуайсан предположил бы, что Гуйфан опять улыбнулся той печальной улыбкой, но юноша по-прежнему сидел возле жаровни к нему спиной, поджав под себя ноги, сутулый и настороженный.       — В таком случае не буду более тебе мешать, — и, не дожидаясь ответа, ушел.       Уметь вовремя оставить человека наедине с его собственной скорбью — одно из сложнейших умений, которые он приобрёл, трудясь во время войны в тылу.

***

      Сюэ Ян окинул заплывшим взглядом крохотный внутренний дворик лавки, пьяно хихикнув. Поигрывая глиняным сосудом какого-то дешевого вина с рынка, он запрокинул голову и запел хрипящим сорванным голосом, путаясь в словах:

— Мы будем пить, и будем петь, покуда не пьяны,

　　И будет тень моя лететь в объятия луны.

　　Ну а напьемся — будем спать на разных облаках.

　　Поскольку пьяным наплевать

　　На тень, упавшую в кровать,

На лунный пруд, что вдруг затих у полночи в руках,

　　И на поэта, что в своих запутался стихах.

      — Гуй тебя дери, Му Цзюнь! — заплетающимся языком пробурчал Сюэ Ян, разлив оставшееся в кувшине вино по примятой траве. — Из-за тебя, грамотей, я даже пьяным стихи пою! Чтоб ты…       Парнишка оказался грубо прерван щедрым подзатыльником.       — Дай Юй, чем я заслужил такую жестокость? — заныл пьяница, прежде чем был осаждён ещё одним подзатыльником.       Девчушка же, выйдя из-за спины своего соседа, только едва слышно фыркнула, скрестив руки на груди. Она повернулась лицом к Сюэ Яну, и взгляд её выражал предельное недовольство речами товарища.       — Да ладно тебе, что я такого сказал о твоем благодетеле? Я же, можно сказать, хвалу ему вознес! — но Дай Юй лишь сильнее нахмурилась и раздражённо покачала головой.       — Ну чем я заслужил твое осуждение, моя почтенная благодетельница? — накренив голову, хмыкнул Сюэ Ян.       Услышав это, Дай Юй удивленно вскинула брови и, фыркнув, расцепила руки, принявшись раздражённо жестикулировать, от чего у Сюэ Яна невольно начала кружиться голова.       «Почему ты не сказал тем стражам о могиле?»       — Чтобы облегчить им жизнь? — расхохотался он удивленно, отбросив кувшин куда-то в сторону. Тот с жалобным треском разбился, и юноша запоздало осознал, что убирать осколки придется ему. — Ещё чего! Пусть и дальше эти псины бегают по стране в поисках живехонького Му Цзюня!       «Но ведь если он оставил на камне тот знак, то хотел остаться для мира мертвым», — нахмурилась Дай Юй, что-то сосредоточенно обдумывая в голове.       — Мало ли что он хотел! — фыркнул Сюэ Ян, пытаясь подняться с покосившейся скамейки. — Если он правда помер, так ему какое дело до того, как долго эти псины будут его искать! А если живой, неужели ему такая мелочь помешает?! Это же великолепный Му Цзюнь, но не постичь его луне, и тени не понять!       Сюэ Ян замер на мгновение, уставившись тупым и бессмысленным взглядом на Луну, спрятавшуюся за облаками. Улыбнулся краем губ. Рассмеялся хрипло и горько. Захохотал. Мльчишка пошатнулся, споткнувшись о валявшуюся на траве ветку, и нелепо растянулся на земле, стукнувшись о мешок с соломой. Смолк.       «Даже если сам не уважаешь его, хотя бы ради моей благодарности к нему, веди себя достойно в день, когда он мог умереть!» — рассерженно и торопливо выводя руками символы, ударила Сюэ Яна по ноге Дай Юй.       — Прости, благодетельница! — поморщившись, расхохотался в пьяном угаре мальчишка, подняв вверх руку, в которой раньше держал кувшин. — Му Цзюнь, благотель, надеюсь, ты удосужишься внести ясность в нашу жизнь! Если мертв, хоть знак пошли, что мы теперь вольны тащиться, куда душа пожелает, а не таиться в ожидании очередного твоего приказа! — и осушил одним глотком воображаемый сосуд.       Дай Юй устало выдохнула, бросив на товарища последний усталый взгляд, и скрылась в дверях лавки. Стояла глубокая ночь. Давно следовало пойти спать, чтобы поутру вновь приняться за работу. Пусть судьба Му Цзюня была неясна, она все равно оставалась резчицей. Им с Сюэ Яном по-прежнему нужны были деньги на еду, одежду и аренду лавки.       Му Цзюнь разберется и без них.       Уж тут Сюэ Ян был прав.

***

      — Поторопись, а то все пропустим!       — Да не пихайся ты, и без того ничего не видно!       — Скоро там глава Ли уже будет? С рассвета тут стоим, а его даже на горизонте не видать!       — Да может он не на мече сюда летел, почем тебе знать!       — Это же его первый визит в Юдоль в роли главы с того договора о разделе! Наверняка он привезет что-нибудь из Чёрной Отмели!       — Вон они, едут, едут!       Хуайсан только усмехнулся шумному волнению обителей Юдоли — в душе он и сам испытывал то же нетерпение. Едва повозки с чёрным клеймом в форме тайханьского цветка показались в главных воротах, мир словно тонет в радостных криках адептов. Хуайсан и сам бы рад к ним присоединиться, но он наследник, как бы ему это не претило, и потому только позволяет себе вцепиться покрепче в рукав дагэ. Цинъюй вылез из повозки не один, но Хуайсан не придал этому особого значения. Девушка рядом с ним наверняка была одной из его многочисленных сестер — это не важно. Цинъюй наконец окончательно разобрался с поганым наследием своего блудного папаши и приехал в Юдоль. Вот что важно.       — Глава Не, второй господин Не! — его звонкий голос способен перекричать даже толпу воодушевленных заклинателей (совсем как на совете о разделе наследия Цишань Вэнь). На смуглом лице непривычно широкая, лёгкая улыбка. — Ли Цинъюй приветствует вас и выражает своё почтение, — подойдя к ним, он легко, полушутливо поклонился. А затем зашелся громким, счастливым смехом.       — Эргэ, ты наконец-то соизволил навестить нас, — улыбнулся, обмахиваясь собственноручно расписанным веером, Хуайсан, отпуская рукав дагэ, — мы так скучали по тебе!       — Виноват, Хуайсан! — только шире улыбнулся Цинъюй, фамильярно опустив ладонь на голову младшему брату. Руки у него были широкие, мозолистые, но неизменно ласковые. Совсем как у дагэ. — Но, думаю, у меня есть для того оправдание. Я все это время собирал подарки, которых бы хватило, чтобы выразить всю глубину моих чувств. Но прежде, чем мы перейдем к этому, — лицо его в миг посерьезнело, — Минцзюэ, как моя старшая сестра?       Хуайсан скосил глаза на дагэ, не желая вылезать из-под тёплой руки Цинъюя.       — Она все еще едва ходит, — нахмурился брат виновато, вздохнув, — но по словам лекарей, со временем Цзяи восстановится.       — Ты ведь не напрягаешь её сверх меры? — сощурился Цинъюй почти строго (Хуайсан знал, что в этом взгляде нет ничего осуждающего).       — Сестрица почти всю свою обычную работу благополучно перекинула на меня, — деланно устало ухмыльнулся Хуайсан, убрав веер в рукав.       Эргэ только фыркнул в кулак, убирая руку с головы Хуайсана.       — Тогда я спокоен! — а затем заозирался по сторонам, от чего его привычно небрежный хвост смешно закачался в такт.       Остановившись взглядом на людях, разгружавших багаж. Среди них была та девушка в простом чёрном ханьфу, что ехала в повозке с Цинъюем. Увидев её, он помахал рукой, подзывая к себе. Та, заметив жест, отложила куда-то ящик и, потащив за собой какого-то робкого парнишку, судя по одежде, слугу, за собой.       — Минцзюэ, Хуайсан, позвольте представить, — Цинъюй осторожно обнял девушку за плечо, — моя четвертая сестра, Ли Юйжу. Она помогала мне создать подарок для Хуайсана, так что я надеюсь, вы не будете возражать против её присутствия.       — Ну что ты, какие могут быть возражения. Сестра Цзяи может оставаться в Юдоли сколько пожелает. — хмыкнул Хуайсан, разглядывая Юйжу и ее слугу, прячущегося за спиной госпожи.       Девушка выглядела так же, как выглядел любой житель Отмели, не обладающий привилегией не заниматься родовым делом. Смуглая, рослая, с крепкими руками и мозолистыми ладонями. Пока брат представлял её, она только широко улыбалась, не строя привторную скромность. А в слуге, неловко переминающемся с ноги на ногу, было нетрудно узнать Вэнь Нина — Хуайсан пусть и мало был с тем знаком, видел его во время раздела наследия Вэнь слишком часто, чтобы забыть лицо. Его присутствие объясняло почему Цинъюй не сказал, что привезет с собой сестру. Наверняка, знай об этом госпожа Ли заранее, нашла бы способ занять не главу, так свою дочь. В прочем, теперь это не имеет значения. Второй брат в Юдоли — а значит пока что можно отложить все сложные мысли.       Их семья наконец-то вместе.

***

      Поющая пагода находилась в самом отдалённом краю Юдоли, до неё не долетали шум с тренировочных площадок, вопли возмущенных гонцов или любая другая суета. Что бы ни происходило в обители Цинхэ Не, пагода оставалась островком спокойствия, где единственным источником шума был цинь Цзяи, Аньюэ (или вазы, летящие в брата, когда тот сильно злил сестрицу, но это было совершенно незначительной деталью). Поющая пагода долгие годы пустовала — никто уж и не помнил, сколько поколений назад там кто-то жил.       Хуайсан помнил, как, будучи ребёнком, слышал разговор дагэ с ещё живым тогда отцом о восстановлении пагоды. Отец тогда едва не поругался с Минцзюэ — где это видано, чтобы госпожу Не, так еще и дочь главы Яньчуй Ли, селили в старой заброшенной пагоде, словно опальную. Если бы дагэ не сказал, что уединение было требованием Цзяи, ему бы не удалось избежать летящего в голову чернильного камня (уже тогда отец едва сдерживал свои приступы ярости). Хуайсан помнил, что тогда лишь расстроился от того, что его последнее убежище, где он прятался от тренировок, будет вскоре отнято. Кто бы мог подумать, что сестрица, напротив, станет покрывать его и прятать.       Взмахнув веером, отгоняя детские воспоминания, Хуайсан окинул веселым взглядом спины дагэ и эргэ — те по пути к пагоде настолько увлеклись каким-то безмерно важным разговором, что, казалось, вовсе перестали замечать, что происходит вокруг. Хуайсан не мог их винить. И сам бы с радостью завел беседу с Цинъюем, но, увы, долг главы обязывал их в первую очередь решать вопросы орденов. Не при сестрице же такое обсуждать в первую почти что за год встречу.       Двери в пагоду оказались распахнуты — выходит сестрица спускалась вниз. На нижнем этаже царил удивительный порядок, а с верхнего этажа доносились тихие и спокойные звуки циня.       — Я думала, вы будете идти ко мне еще дней десять! — раздался её пропитанный ироничным смехом голос.       — Вини во всем дагэ и эргэ, они слишком много болтали! — отозвался со смехом Хуайсан, захлопнув веер, и, не дожидаясь реакции братьев, побежал по ступеням наверх, чтобы спрятаться у сестрицы за спиной.       Цзяи полулежала возле циня, лениво подергивая струны одной рукой, другой подпирая щеку. Её взгляд выражал забавную, ставшую давно привычной, смесь скуки и радости. Было и что-то ещё — то ли раздражение, то ли обида. В прочем, все это быстро исчезло за мягкой улыбкой, стоило ей увидеть Хуайсана. Сестрица всегда питала к нему слабость, чем он без зазрения совести пользовался, когда хотел сбежать от гнева дагэ.       — Цинъюй, кого ты назначил ответственным за сообщение с другими орденами? — стоило оставшимся двоим появиться на втором этаже, заговорила ога. Её голос звучал как-то особенно лениво и строго. Выглядывая из-за сестрицыного плеча, Хуайсан увидел, как в недоумении сошлись на переносице густые брови эргэ.       — Ли Ляня, сестра, — чуть замешкавшись, отозвался тот, непогимающе переглянувшись с Минцзюэ.       — Замени его. Он упустил, что наша с тобой досточтимая матушка ведёт переписку с Цзиньским повесой.       Цинъюй удивленно моргнул, передернув плечами.       — Она использовала Гуаншаня, чтобы написать тебе?       — Прочти-ка, что она там требует, — Цзяи достала из рукава аккуратно сложенный вчетверо листок плотной бумаги с позолотой — и точно, Цзиньская — и протянула его подошедшему совсем близко брату.       Цзинъюй, брезгливо сморщившись, расправил письмо. Его глаза забегали из стороны в сторону (читал эргэ удивительно быстро), а брови по мере чтения ползли все выше вверх, грозясь слиться с линией волос.       — Она, не шутя, обвиняет тебя в том, что ты не навещаешь ее? — Цинъюй почти что выплюнул эти слова. — Чего ещё ей не хватает? Ежемесячное содержание я ей урезал?! — дочитывать эргэ не стал, сразу смяв письмо и швырнув его куда-то в сторону.       — Ну так тех денег, что ты выделяешь, не хватает на дорогие подарки любовнику, что еще ей остаётся? — фыркнула Цзяи, проводив равнодушным взглядом клочок бумаги.       — Прости, сестра, как вернусь на Отмель, сразу же, как вернусь на Отмель, перепроверю всех, кто отвечает за сообщение с орденами, — голос Цинъюя звучал виновато, а сам он болезненно сморщился, проведя ладонью по лицу.       — И тех, кто отвечает за барьеры, тоже.       — И их проверю.       В комнате на несколько мгновений повисла напряженная искрящаяся тишина. Хуайсан некстати подумал о том, что Ли Юйжу и Вэнь Нин, уже, наверное, давно дошли до лекарской, и ещё одно трогательное воссоединение семьи проходит, скорее всего, куда радостней — насколько то, конечно, возможно в их положении.       — Ну, не будем о таких печальных делах, — хлопнув в ладоши, улыбнулась Цзяи и поманила брата к себе, — мы так долго не виделись. Расскажи-ка, лучше, как дела на Отмели. В письмах ведь не передать всего! Иди же ко мне, а-Юй, дай хоть обниму.       Хуайсан тихонько усмехнулся ласково, глядя за тем, как засветились сестрицины глаза, стоило ей обнять младшего брата. Цинъюй что-то говорил, краснея, но вырываться из цепких рук не смел. Дагэ все это время молча стоял чуть поодаль, не мешая им. В такие моменты его обычно грубый и совершенно бестактный брат даже удивлял своей чуткостью. Хуайсан подошёл к дагэ и тихо, прикрываясь веером, прошептал:       — Их встреча началась не с летящего в голову чернильного камня, — и хихикнул.       — Не накличь беду, а-Сан, — только процедил одними губами дагэ, все же не сумев сдержать лёгкой улыбки.       Хуайсан улыбнулся, обмахнувшись веером.       Если бы сестрица только могла остаться такой веселой навсегда, как бы было славно.

***

      Следующие две недели пролетели совершенно незаметно, Хуайсану порой казалось, что он только и успел, что встретить Цинъюя у главных ворот Юдоли, получить от него в подарок невесомый боевой веер (который ковал он, разумеется, единолично. Помощь сестры, как оказалось по матери, была лишь прикрытием), выпить в семейном кругу один раз чаю — да и все. Не успел он оглянуться, как пора пришла делегации из Отмели собираться назад, в свой орден. Хуайсану оставалось только вздохнуть разочарованно да помочь своему эргэ спокойно собраться. И понядеяться, что следующая их встреча произойдет скорее — и также в мирной обстановке. Письмо от госпожи Ли они больше не трогали — Цинъюй со своей матерью как-нибудь сам разберется. Не впервой. Все эти две недели они только и слушали, что рассказазы эргэ о неловких новых адептах, о ворчании стариков да новых экспериментах с духовным оружием.       Одним из них оказался и подаренный Цинъюем веер — очаровательный, изящный и легкий, что на первый взгляд от обычного и не отличишь. Даже расписан был искусно — узор из тайханьских цветов смотрелся на серовато-зеленом металле невероятно красиво. Оказалось, именно росписью занималась Ли Юйжу — почему её отбытие с братом и не вызвало у матери подозрений. Сама сводная сестра эргэ оказалась человеком совершенно незаметным. За все те две недели он не встретил её ни в главном зале, ни в покоях Цзяи, ни даже в библиотеке. Помимо того, что одевалась она также, как и все прибывшие в сопровождении рядовые адепты. Хуайсан не спрашивал о причинах. Отношения в семье Ли всегда были странными, даже страннее, чем у Цзянов. Пока эта Юйжу не являлась причиной печали Цзяи, на все прочее Хуайсан был готов закрыть глаза — и просто наслаждаться ощущением полной семьи.       Провожали Цинъюя ещё до рассвета. Большая часть учеников ещё спала беспробудным сном, а эргэ только посмеивался над тем, что распугал всех адептов. Прощание было быстрым, хоть расставаться и не хотелось. Цинъюй торопился, чтобы не давать матери слишком много времени, чтобы вновь подмять часть ордена под себя.       Весь остаток дня Хуайсан провёл в состоянии странной замедленности, его словно окунули с головой в воду и не давали вдохнуть. То ли усталость от двух недель усердной работы запоздало накрыли его, то ли мысли о матери Цзяи червями точили разум, то ли ещё что -он понять не мог. В попытке прийти в себя он пробовал заняться каллиграфией — иероглифы плыли перед глазами, сливаясь в какое-то уродливое бесформенное чудовище. Пытался расписать веер — цвета путались, мешались, виделись ему какими-то грязными и непонятными. От отчаяния он даже сходил на плац, поупражнялся с саблей — только голова закружилась да перед глазами круги поплыли. От безысходности он в один момент просто завалился на кровать, как был — в растрепавшемся от тренировки влажном ханьфу, не приведя в порядок волосы, оставив валяться на полу разбросанные свитки — да так и заснул.       Как потом выяснилось, проспал он до самого вечера — добудиться его не смогли ни слуги, ни даже дагэ. Ужин, который принесли ему в комнату, совершенно не вызвал аппетита, хотя там и были все привычные и любимые блюда. Поковырявшись для приличия палочками в еде, съев лишь немного риса, чтобы уж совсем не голодать, он, не сказав слугам ни слова, вышел из своих покоев через задний ход. Бесцельно шатаясь по полупустой Юдоли — адепты перед сном часто засиживались на источниках — он и сам не заметил, как ноги принесли его на плац новобранцев. Поняв, где оказался, Хуайсан даже нашел в себе силы усмехнуться. Как-то так вышло, что снова он оказался здесь, пребывающий в смешанных чувствах.       Плац оказался на первый взгляд пуст, и Хуайсан было подумал, что Ху Гуйфан в этот раз не стал задерживаться — а может он и вовсе нечасто оставался на плацу? Задумавшись, он вновь принялся обмахиваться веером, силясь прогнать сонливость, и побрел к дальнему углу площадки, что возле крепостной стены. Там, между крытым коридором до казарм новобранцев и площадкой был разбит небольшой сад, где после войны был посажен кипарис — в память о тех молодых адептах, кто погиб. Хуайсан любил иногда сидеть в сени его ветвей. Аромат хвойи всегда успокаивал, освежал и дарил ему ощущение уюта.

— Лунной ночью вспоминаю своих братьев

Умолк

Вечерних барабанов бой —

Уже я слышу

Голос дикой птицы,

Уже роса,

Как в стороне родной,

Под светлою луною

Серебрится.

      Резкий хриплый голос разорвал тишину в клочья. Хуайсан вздрогнул от неожиданности, едва не выронив веер, и, чуть наклонившись, увидел примастившегося за ветвями кипариса Ху Гуйфана. Он сидел в позе для медитации, прикрыв глаза. Брови были сосредоточенно сведены к переносице, челюсть в напряжении сжата. Хуайсан покачал головой, чуть улыбнувшись. Он слишком сильно был поглощён своими мыслями — от такой медитации толку мало.       — Молодой господин, вы так и будете смотреть? — вдруг вновь заговорил Гуйфан, не открывая глаз, и улыбнулся. Все напряжение словно в вмиг схлынуло.       — Как ты понял, что это я? — быстро совладав с собой, спросил Хуайсан, прячась за веером.       — По шагам, по дыханию, — хмыкнул мальчишка, словно объяснял очевидное, — это нетрудно, если знать, на что обратить внимание.       — А откуда у шиди эти познания?              — Вам доводилось по звуку шагов выяснять настроение человека, стоящего за закрытыми дверями? — в его улыбке проскользнула горечь.       — Не имел удовольствия, — подойдя к Гуйфану, скрывшись за ветвями кипариса.       — Когда кроме шагов не остаётся другого способа понять, ожидают тебя побои, поручение или нежданная ласка, само собой научишься замечать даже самые незначительные детали, — Гуйфан фыркнул, сморщив нос, и тут же вернул лицо прежнее выражение.       Хуайсан ничего не ответил на это. На какое-то время в закутке вновь воцарилась тишина. Лицо Гуйфана источало лишь безмятежность и умиротворения — образ этот совершенно не вязался ни с былой напряжённостью, ни с печалью внезапного откровения. Казалось, улыбка всегда была на его лице, когда на него кто-то смотрел.       — Молодой господин сегодня молчалив, — ухмыльнулся Гуйфан, распахнув глаза. Улыбка его стала чуть шире.       — Мне хватает такта, чтобы не мешать медитирующему, — усмехнулся Хуайсан, вновь скрывшись за веером, — но в какой момент ты меня узнал?       — Я не общительный, — ухмыльнулся мальчишка, не меняя позы, — но не глухой. Младшие адепты любят судачить о главах. А в Цинхэ Не все трое слухов стоят. Любителей искусства и вееров Юдоли не так уж и много.       Хуайсан улыбнулся, сощурившись, выражая согласие. А на вопрос-то он и не ответил.       — И какие же слухи ходят о моей семье?       — Разные, — состроив глуповатое выражение лица, склонил голову набок Гуйфан. — Последние две недели судачили, конечно, все больше о семье госпожи. Где это видано, чтобы сестра главы ордена одевалась как слуга, делила покои с простыми адептами, — мальчишка фыркнул, качнув головой.       — А что думает об этом шиди? — как мягко он пересказал бродящие россказни. Старшие, кто застал и войну, и первые годы дагэ на посту главы, боялись на сестрицу даже посмотреть косо, до того любили. А вот новобранцам, которых понабралось за последний год, не было дело до былых заслуг, им лишь бы языками чесать.       — Ничего не думает, — пожал Гуйфан плечами, со вздохом вставая и отряхивая от налипшей ветоши одежду, — дела господ меня не волнуют. А судить о том, чего не видел своими глазами — последнее дело, на которое стоит тратить время. Особенно в моем положении, — в голосе его звучало особое, едва уловимое напряжение.       — Все еще никакого прогресса? — сочувствующе спросил Хуайсан, обмахиваясь веером.       Гуйфан тоскливо скривил губы в подобии улыбки и покачал головой.       — Попробуй меньше времени проводить за тренировками, — сложив веер, проговорил Хуайсан, смерив щуплую фигурку новобранца изучающим взглядом. Мальчишка словно стал немного меньше, чем был. — А во время медитаций, вместо того, чтобы пытаться выкинуть из головы все мысли, сосредоточься на ощущении Ци в своём теле.       — Благодарю за неравнодушие, — уже сложил было руки для поклона Гуйфан, но Хуайсан ребром веера остановил его. От его взгляда не ускользнуло, как он облегченно выдохнул — непонятно от чего.       — Мои слова не стоят благодарностей, — ухмыльнулся он, отступив на пару шагов. Только тогда он понял, в каком напряжении до того находились плечи собеседника. — Я отвлёк тебя от медитации. Не стану и дальше отнимать твое время, — Хуайсан отвернулся и уже было покинул укромный уголок.       — Молодой господин, постойте! — голос Гуйфана звучал вновь как-то нервно и нерешительно.       Хуайсан повернулся к нему и увидел, что мальчишка, неуверенно пеереминаясь с ноги на ногу, что-то вытаскивая из-за ворота одежды.       — Моя каллиграфия далека от совершенства, — начал Гуйфан, чуть запнувшись. Хуайсан стоял, чуть вскинув в ожидании брови, — да и запомнил я далеко не все. Однако надеюсь, вы примете это в знак моей благодарности, — и, все же склонившись, протянул ему увесистую стопку сшитих листов. Бумага была самая дешевая, такую выдавали ученикам, упражняющимся в письме первый год.       — Что это? — спросил Хуайсан, принимая подарок и разглядывая его со всех сторон. Пусть материал был и грубый, но работа была выполнена аккуратно, со знанием дела. Страницы не выбивались, нити не торчали.       — Вы в нашу первую встречу упомянули, что любите книги, — неловко запустив ладонь в волосы, повел плечом Гуйфан, — я и подумал, что переписать «Древнее» будет уместно. Мой друг перед смертью много натерпелся, всю жизнь только унижения и знал. За то, что было две недели назад… — мальчишка смотрел прямо на него, не мигая, а потом поклонился. Глубоко. Как-то особенно торжественно. — Я вам искренне благодарен.       Хуайсан какое-то время молчал, не находя, что сказать. Неверяще он открыл книгу. И вправду Ли Бо… Широта жеста поражала — обычно на переписывание таких текстов уходило не меньше месяца, и то, при наличии оригинала. А тут — по памяти. За две недели. Даже если в сборнике этом оказались не все стихи цикла, сама мысль о том, что он теперь обладает подобной драгоценностью, заставляла его сердце радостно трепетать. С трудом оторвавшись от аккуратных иероглифов взгляд, Хуайсан непривычно широко улыбнулся, глядя на все еще застывшего в поклоне Гуйфана.       — Моя благодарность за этот дар не знает границ, — наконец произнёс он, сильнее сдавать пальцы на грубой бумаге. — Подобная щедрость для меня тоже значит немало.       — Я рад, — в конце концов разогнувшись, улыбнулся Гуйфан, и в этот раз улыбка его выглядела куда искреннее и легче, чем прежде. — Не смею больше вас задерживать.       Хуайсан сощурил в улыбке глаза, вновь спрятавшись за веером, и, кивнув на прощание, покинул закуток. Возвращаясь в свои покои, он чувствовал себя непривычно счастливым. В последнее время жизнь дарила ему столько прекрасных моментов — сестрица жива и почти что здорова (если вспоминать, какой её тогда нашли…), дагэ ничто не угрожает, эргэ все еще глава. А у него, кажется, скоро появится друг. Достойный собеседник. Радостно прижимая рукопись к груди, он непривычно расторопно шёл, чтобы поскорее засесть в своих покоях за книгу. Время было уже позднее, даже свет фонарей не сильно помогал в борьбе с темнотой, что только добавляло ночи красоты. Проскользнув в свою комнату, он сразу же уселся за стол, и уже хотел был приняться за чтение, отложить все не просмотренные еще отчеты, как вдруг взгляд его зацепился за аккуратно сложенный лист сероватой бумаги. Хуайсан тут же усмехнулся, позабыв обо всем, и развернул доклад.       Дело Му Цзюня

Четыре года назад мелкий чиновник из ведомства доходов усыновил бастарда от куртизанки под видом дальнего родственника из Сюнина, где служил до распределения в столицу. Талантами приёмный сын не отметился и миру был неизвестен.

Год назад по столице поползли слухи, что двоюродная сестра императора завела роман с неким Му Цзюнем.

Гу Цзяси, старый мастер резьбы по камню с чёрного рынка, выслал во дворец обвинение в подделывании личности в адрес Му Цзюня. Резчик утверждал, что в Сюнине он получил заказ на изготовление нефритовой подвески, принадлежащей семье Му. В качестве доказательства он прилагал чертежи подвески, которая, как утверждали слуги поместья Му, всегда была при Му Цзюне, и договор на сумму два ляна серебра. Сам Гу Цзяси лично подтверждать свое свидетельство отказался и вскоре пропал без вести.

Когда императорские стражи, распространив слухи о подделывании личности, прибыли для ареста, выяснилось, что Му Цзюнь пропал ещё за десять дней до подачи обвинений.

Поиски Му Цзюня продолжаются до сих пор.

      Хуайсан усмехнулся, наблюдая за тем, как сгорает в пламени свечи отчет.       Надо бы отправить шпионов в Сюнин.       Наблюдать за Ху Гуйфаном становилось всё интереснее и интереснее.