Шаги на заснеженной траве

      Весна 1517 года, Бэйюань       В императорской библиотеке привычно царила затхлая тишина. В солнечных лучах лениво парила пыль, которую нерадивые слуги приходили сметать хорошо, если раз в месяц. В последние годы император не горел любовью к чтению (чего уж врать, он и в прежние времена не отличался тягой к знаниям). И толькок одна щуплая фигурка, едва заметная, сновала туда-сюда. Ху Гуйфан мысленно выругался, зажав рот ладонью, и аккуратно, чтобы вновь чего не задеть, затряс ушибленной ступней, обутой в новенькие, всего пол года назад купленные отцом для выходов в люди люй. Расстроенно моргнув, он бросил осторжный взгляд на окно в другом конце императорской библиотеки, пытаясь вычислить время. У него оставалось не больше пол шичэня на чтение, прежде чем отец заметит его пропажу. Надо бы поскорее отыскать тот самый свиток Ли Бо. Даже пару стихов оттуда прочесть — и весь риск, все унижения, что ему пришлось перетерпеть, чтобы получить шанс попасть во дворец, все окупится. Ху Гуйфан, воодушевлённый, потер нос, чтобы не чихнуть от пыли, и принялся бегло осматривать полки в поисках вожделенной рукописи.       Заумные названия, незнакомые мальчишке, наслаивались, сливались в единый причудливый массив. В какой-то момент Ху Гуйфан поймал себя на том, что перестал даже понимать, какое название только что прочел — все они вылетали из его головы в тот же миг, как он читал последний иероглиф. Парнишка удрученно засопел, уткнувшись носом в ворот чистенького ханьфу, полученного от старшего брата два, кажется, года назад, а затем принялся тихонько колотить себя по вискам, чтобы вернуть ясность ума. Ему стоило таких усилий попасть в императорскую библиотеку! После всех мучений уйти, даже не отыскав заветную книгу — невозможно! Ху Гуйфан едва не плакал от досады, понимая, что ему осталось совсем немного.       Вдруг спертую тишину нарушил противный и резкий скрип входной двери. В этом почти мертвом царстве этот звук был для Гуйфан а хуже звука ломающейся на виселице шеи. В общем-то, его и этот звук может сопроводить, если вошедший — а он явно имел на посещение библиотеки разрешение императора, в отличие от Гуйфана — заметит его. Мальчишка успел уже трижды попрощаться с жизнью в мыслях — он понимал, что не зная плана здания, сбежать тайком не сумеет. И тут вдруг почувствовал, как его резко и бесшумно дернули куда-то вниз и вбок. В следующее мгновение он очутился между каким-то сундуком и одним из крайних стеллажей, где лежали самые пыльные свитки. Рядом с ним сидел какой-то парнишка, особенно ревностно зажимая Гуйфану рот одной рукой. Палец свободной был плотно прижат к губам.       Гуйфан, стараясь даже не дышать, аккуратно, чтобы не слишком сдвинуть руку невольного товарища по беде, кивнул, давая понять, что не издаст ни единого звука. Незнакомец смерил его недоверчивым взглядом, задержался на худеньких ладонях, после чего, наконец, освободил его рот. Гуйфан нервно улыбнулся, стараясь выразить хоть какую-то поддержку. Как-никак, их могут и высечь, и на казнь послать за проникновение в личное помещение императора. Но незнакомый ничего не ответил, только едва заметно сморщил нос. Затем, бросив беглый взгляд куда-то за спину Гуйфану — кажется, в той стороне был главный вход — словно едва заметно расслабился. Все так же не издавая ни звука, принялся нащупывать грубыми и жёсткими — Гуйфан мог точно сказать, что эти руки немало трудились — подушечками пальцев доски на полу, словно ища что-то.       Спустя пару мгновений, он едва заметно надавил в случайное, как казалось тогда Гуйфану, место. С едва слышным в шумном ворчании вошедших щелчком приподнялась дверца. Она была небольшая, квадратная. За раз больше одного человека не уместит. Незнакомец, ловко приподняв её, первым нырнул в открывшийся проход, не издав ни единого звука. «Видать, часто так делал», — завистливо подумал Гуйфан, прежде чем последовать за случайным попутчиком. Стоило его ногам коснуться ступенек, как он почувствовал грубый толчок. В следующий миг он нелепо развалился в полной темноте узкого прохода. Над ним, судя по недовольному сопению, возвышался тот мальчишка.       Не произнося ни слова, незнакомец подхватил его за руку и решительно зашагал куда-то вдаль, прочь от библиотеки. Как долго они шли и в каком направлении от того зала, где проходило собрание поэтов — то самое, на котором Гуйфану полагалось находиться в данный момент — он и понятия не имел. Ему оставалось только надеяться, что он успеет за оставшееся время добраться дотуда. Увлёкшись собственными паническими мыслями, он даже не заметил, как его спутник вдруг остановился — и потому решительно влетел носом в его спину. Незнакомец ничего на это не сказал, даже не фыркнул. Только плечами передернул. А затем снова принялся постукивать по верхней стене. Оказалось, вторая сторона коридора вела в отдалённый угол сада, который располагался совсем недалеко от того самого зала, куда надо было Гуйфану.       Выбравшись наверх, Гуйфан с наслаждением вздохнул полной грудью, после чего вдруг сразу же смешно закашлялся, поперхнувшись залетевшим в рот лепестком какого-то дерева. А незнакомец только смерил его странным взглядом да покачал головой. Ху Гуйфан замер на мгновение, задумавшись.       — Спасибо, что спас меня, — улыбнулся он своей самой дружелюбной улыбкой, какой только мог. Незнакомец в ответ толькок фыркнул.       — Если бы тебя поймали, то услилась бы охрана, — он нахмурился, словно что-то считая, — и тогда мне самому стало бы трудно искать нужные свитки.       — Ты тоже можешь лишь тайком читать? — при мысли о том, что можно обзавестись таким же любителем чтения, да еще и со знанием потайного хода, Гуйфан испытал невероятное воодушевление.       — А кто даст пропуск во дворец усыновленному дальнему родственнику мелкого чиновника, — только усмехнулся в ответ парнишка.       — А я вот сын забытой наложницы, — неловко улыбнулся, словно в поддержку, Гуйфан. — Тоже мелкого чиновника.       На лице незнакомца промелькнуло что-то отдалённо похожее на улыбку.       — Как тебя звать? — спохватился вдруг мальчишка. — Меня вот Ху Гуйфан.       — Му Цзюнь, — тихо, словно сквозь зубы, произнёс мальчишка.       — Рад нашей встрече, Му Цзюнь! — расплылся в самой искренней своей улыбке Гуйфан. — Мне пора бежать, иначе отец высечет. Надеюсь, мы еще свидимся!       Сказав это, Гуйфан, не дожидаясь ответа от Му Цзюня, побежал поскорее в зал, надеясь все же суметь избежать наказания. В тот день ему шагалось легко-легко, совсем не так, как обычно. А Му Цзюнь так и остался стоять на прежнем месте, недоуменно глядя ему вслед.       В тот день отец пропажу Ху Гуйфана и вправду не заметил. И даже за внешний вид и манеры не ругал.       Его даже целую неделю не секли потом.       Хороший он был. Этот Му Цзюнь.

***

      Зима 1521 года, Цинхэ Не       Жизнь в Нечистой Юдоли оказалась на удивление размеренной и однообразной. Цзиньбао ожидал чего-то более непредсказуемого и тяжкого от Цинхэ Не. Вы только не подумайте, он не жаловался — ещё бы на благополучную жизнь роптать. Скорее был радостно удивлен. Дни их проходили в соответствии с одним распорядком дня: за пол стражи до восхода солнца всю казарму новобранцев будил один из старших учеников, после чего до самого рассвета их ждали изнурительные тренировки под началом все того же старшего. Затем их вели на завтрак, после чего они возвращались на полигон и стражу-полторы проводили в медитации, снова упражнялись в фехтовании — до самого обеда.       Стоит отметить, что питание в Цинхэ Не стало для Бао особенно радостным изменением его привычной жизни, ведь происходило оно регулярно. И пусть пища была однообразна, порции невелеки — со слов старших. Цзиньбао, привыкший к голоду, находил это верхом роскоши, ведь еда была всегда — три раза в день.       Между обедом и ужином они, что было ожидаемо, снова проводили время за тренировками, на которые раз в два дня приходил посмотреть — и помочь советом — сам глава, а порой даже и госпожа являла себя новобранцам, помогая особо слабым. Это стало для Бао ещё одним открытием — глава Не совершенно не гнушался новобранцев, многие из которых имели скромное, если не вовсе постыдное происхождение. Он помогал всем, не глядя на подобное — и это вызывало у Цзиньбао искреннее уважение. Как рассказал ему потом старший, дело было в том, что основатель ордена и сам был из простых — мясником. Это лишь сильнее укрепило паренька в правильности своего выбора.       В дни же, когда глава занимался старшими учениками и прочими делами ордена, время после обеда — когда солнце светило ярче всего — они проводили за изучением грамоты, основ морального кодекса заклинателнй, истории ордена и видов нечисти. Эту часть обучения в Цинхэ Не Цзиньбао ненавидел — и потому что не желал слишком долго сидеть на одном месте, и потому что изящные искусства ему не были близки. В них он был беспросветно бездарен.       Тренировки ему хоть и давались нелегко, но приносили истинное наслаждение, куда большее, чем его самостоятельные неловкие попытки. Пусть Цзиньбао и обучался какое-то время у странствующего заклинателя из Цинхэ, но то было давно — да и длилось недолго. Если раньше Бао считал, что прикладывает для формирования золотого ядра все возможные усилия, оказавшись в положении, когда все его нужды удовлетворялись без усилий с его стороны, он осознал, как много времени на культивацию он за эти годы упустил. Но то мелочи, меркнущие на фоне того небывалого прорыва, который случился у него всего через три месяца после вступления — он почти сформировал ядро.       Старшие говорили, ещё месяц-другой, и он добьется своего.       У братца Фана на удивление Цзиньбао дела обстояли значительно хуже. Тот словно вовсе не сдвинулся с мертвой точки, хоть парнишка и видел, что друг его в тренировках проводит каждую минуту свободного времени — и после вечерней еды, когда иные новобранцы предпочитали отправиться на источник, чтобы смыть с себя следы тяжкого труда или просто провести время в праздности, брат Фан неизменно оставался на тренировочной площадке, медитируя или упражняясь в фехтовании. Став адептом, и без того не шибко болтливый Гуйфан от чего-то и вовсе перестал разговаривать с кем бы то ни было — если только то не старший, разъясняющий что-то.       Порой Цзиньбао казалось, что тот нарочно избегает его, стыдясь своего имени, а в иной день он и забывал думать о своём попутчике, увлекаясь разговорами с прочими учениками. Братом Фаном жизнь не ограничивалась — считал Бао, в который раз оставляя своего знакомого в одиночестве на тренировочном плацу, увлечённый беседой с новоявленным товарищем. В свою защиту Цзиньбао мог сказать, что по началу ещё пытался помочь своему спутнику найти с соучениками общий язык. Однажды ему удалось даже затащить Гуйфана на источники — отдохнуть, расслабиться, побеседовать в свободном месте. Однако это обернулось тем, что заклинатели, кто в отвращении, кто в испуге, воротили нос при одном только взгляде на братца Ху. И Цзиньбао не мог их винить — и сам едва сдержал удивленный вздох при виде его тела. Грудная клетка его была полностью покрыта следом былого ожога. Кожа, изуродованная красноватыми буграми от ключиц до рёбер.       Словно кто-то, ненавидевший его смертельно, поставил себе целью изувечить Гуйфана.       Но тот на расспросы, которые сменили первое отвращение, лишь улыбнулся легко-легко, да сказал, что по неуклюжести упал на жаровню в одной из гостиниц, где ночевал после побега, пока еще в карманах его водились деньги. А затем, спешно накинув на плечи чжуньи, ушел, оставив своих соучеников наедине с ощущением лёгкого стыда за то, что стали свидетелями подобного уродства.       Больше Цзиньбао своего товарища беседовать ни с кем не заставлял.

***

      Не Хуайсан, неспешно прогуливался по Юдоли, наслаждаясь ночной тишиной. По его мнению, обитель заклинателей Цинхэ Не была особенно прекрасна при свете Луны. Высокие стены крепости в темноте обретали какое-то особенно прекрасное величие — жуткое, давящее. Но младший брат главы видел в нём и очаровательную хрупкость. В тусклом освещении звёзд громада Юдоли словно сливалась с густыми едва проходимыми лесами, покрывающими гору шершавым полотном. В такие моменты это могучее суровое сооружение становилось таким маленьким и хрупким — словно трава на ветру.       Не Хуайсан находил этот образ Юдоли весьма поэтичным.       Взмахнув веером, стряхивая осевшие на носу снежинки, он решил осмотреть интереса ради тренировочные площадки. В конце концов, он уже и не помнил, когда последний раз показывался на них — быть может, то было ещё даже до победы в Аннигиляции Солнца? Хуайсан не считал нужным запоминать вещи, не имеющие значения.       Легко хмыкнув, вспоминая кошмары собственных тренировок под началом брата, он неспешно зашагал в сторону тех площадок, что предназначались для новобранцев. Все же, он отсутствовал две недели — по настоянию сестрицы могли и объявиться новые лица. Хоть сейчас, разумеется, он их не застанет, посмотреть, в каком состоянии находится плац, было все ж интересно. В конце концов, выделяя средства на его ремонт, считать ущерб придется ему самолично.       Хуайсан удрученно вздохнул, легонько ударив себя сложенным веером по голове, не сбавляя шага. При всей его любви к сестрице и благодарности за покрывательство его увлечений, в моменты, когда он вспоминал, что больше половины обязанностей «госпожи» та перекинула на несчастного младшего брата своего мужа — и последний не выказывал по этому поводу и капли сомнений или недовольства — он испытывал лёгкую обиду. Лёгкую — по той причине, что все же в высшей степени добродетельных поступков сестрица Цзяи совершила больше, чем подобных вопиющих преступлений против лени. И все же, будучи от природы натурой бездейственной, Не Хуайсан не мог не испытывать величайшего внутреннего сопротивления всякий раз, когда ему приходилось вспоминать о своих обязанностях.       В прочем — приходилось ему напоминать себе из раза в раз — за возможность безнаказанно избегать тренировок с мечом, расписывать веера и собирать литературу это, пожалуй, не самая высокая цена.       За что в который раз ему приходилось благодарить красноречивость сестрицы.       Хуайсан улыбнулся, обмахнувшись веером и чуть поморщившись от того, что снежинка попала в глаз, и ускорился, отгоняя прочь упаднические мысли. Для них он всегда оставлял дневное время. Ночь же, по глубочайшему убеждению Незнайки, предназначалась для наслаждения людским молчанием, пением природы и сиянием Луны и звёзд.       Возвратив себе радостное настроение, Не Хуайсан с удивлением обнаружил, что уже пришел к площадке новобранцев. И с ещё большим — что та не пустовала. В углу каменной платформы робко расположилась фигурка парнишки в одеждах младших учеников. Его движения были степенными и плавными — было в них даже своеобразное изящество. И все ж даже Хуайсану было видно, как плоха его техника, сколь неловок он в исполнении чжаофа. Юноша вздохнул удрученно, обмахнувшись веером. Печально видеть, что Сюй Цзя до сих пор не изменил своей привычке начинать обучение новобранцев сразу с чжаофа. Никакого теоретического изучегтя вопроса, никакого понимания — только боевая практика.       Что ж, чего ещё ожидать от Цинхэ Не? В конце концов, в вопросах тренировок даже сестрице не удалось переспорить Минцзюэ.       Невольно Хуайсану даже вспомнились годы, которые он потратил на формирование золотого ядра. Тогда он был столь же неловок, сколь этот юноша теперь.       Задумчиво взмахнув веером, второй господин Не застыл в нескольких шагах от упражняющегося, решив молча понаблюдать за тем, как далеко может завести слабого человека упорство. Тот, казалось, совершенно не замечая посторонних глаз, все продолжал раз за разом выводить своим тренировочным мечом неуклюжие узоры. В какой-то момент Хуайсан уже не мог и дальше удерживаться от комментариев и, лёгким движением сложив веер, с привычной глуповатой улыбкой на лице произнес:       — Не ожидал, что новобранцы нынче такие старательные, что даже сном пренебрегают.       В сонной тишине тренировочной площадки его голос звучал как-то особенно звонко и бодро. Мальчишка вздрогнул, едва заслышав чужой голос. Меч вылетел из его руки аккурат в тот момент, когда бедняга выполнял сложнейший элемент из связки, от чего запястье его неестественно вывернулось. Мальчишка едва не поскользнулся на заснеженном плацу — Не Хуайсан в мыслях успел даже восхититься чужой ловкости, поразительной для отмеченной им парой мгновений ранее неказистости чжаофа.       — Поразительная вëрткость, — легонько похлопал он, стараясь не задеть свой веер. Привычная улыбка не сходила с потрескавшихся на морозе губ.       А мальчишка, как ни в чëм не бывало, встряхнув, кажется, пострадавшим запястьем, резко обернулся к нему, да так и замер — глуповато-рассеянно улыбаясь, чуть поклонившись, разглядывая его украдкой. Тогда только, подойдя поближе, Хуайсан, наконец, смог его разглядеть. Презабавный мальчишка, с виду чуть помладше его самого. В ночном сумраке он не мог разглядеть цветов, но и без того нетрудно было отметить поразительную бледность лица. В прочем, если вглядываться повнимательнее, можно было отметить и рябые пятна на щеках, словно от перенесённой заразы. Сам мальчишка был весь щуплый и изящный — да и осанку держал как благородный. Тонкие потрескавшиеся губы его изгибались в забавном подобии улыбки. Хуайсан примерял такую же, когда предстояло выслушивать очередную нотацию от дагэ — отлично спасала от его вспышек гнева.       Эх, а ведь на сестрицу он и голос поднять боится.       — Чего застыл? — отмахнувшись от мелькнувшей некстати мысли, Хуайсан наклонился к мальчишке вплотную, — Неужто я тебя напугал? Прости, виноват, но я был так удивлен! Так редко среди наших адептов есть такие старательные! Знаешь, все только любят прохлаждаться в лекарской да киснуть на источнике? — он нёс привычную бессвязную чушь, с интересом наблюдая за тем, как изменялось лицо (к его немалому удивлению оное осталось неизменным, словно застывшая маска. Только глаза, почти чёрные, бегали туда-сюда) недвижимого в своём поклоне паренька, — Ах, что это я разболтался. Как тебя звать?       — Ху Гуйфан, — разомкнул свои сухие губы мальчишка, не разгибаясь (какой у него, однако, хриплый голос!), — Просит прощения, что помешал… — тут он запнулся, сильнее вжав голову в плечи и уткнувшись носом в локоть.       — Ты не знаешь меня? — деланно вскинул брови Хуайсан, на миг прекратив обмахиваться.       Разумеется, откуда бы новобранцу его знать? Хуайсан никогда не был любителем тренировок, не вмешивался в процесс обучения, да и за пределы своей комнаты выходил в обычные дни только в библиотеку да в обеденный зал.       — Этот ничтожный стал частью ордена лишь немногим больше трех лун назад. Прошу прощения, если мое поведение неподобающе.       Ах как складно говорил этот мальчишка. Даже несмотря на грубоватую хриплость голоса, речь его лилась так плавно, словно ручеек в горах.       — Не стоит церемоний, шиди, — добродушно улыбнулся он, сложив веер и поиподняв его ребром локоть паренька. — Оставим их для случаев, когда есть свидетели.       — Благодарю шисюна за снисхождение, — тотчас распрямился мальчишка, и улыбка на его рельефном лице стала шире и словно бы более искренней.       — Скажи, шиди, что привело тебя на тренировочный плац в столь поздний час? — благодушно кивнув на благодарность паренька, прищурился Хуайсан, легонько ткнув веером в плечо собеседника. Вопиющая неформальность, за которую дагэ его непременно бы отругал, но ему уж больно хотелось проверить, как поведет себя новобранец.       — Признаться, я изрядно отстаю от своих соучеников, — словно и не заметил чужой фамильярности Ху Гуйфан. Но зато улыбка его чуть сникла, выражая смущение, — вот и решил задержаться после отбоя, чтобы разобраться. Надеюсь, я не нарушил запрет? — неловко хохотнув, он запустил свою жилистую ладонь в растрепавшиеся от тренировки волосы и чуть склонил голову набок. — Я спрашивал шицзуня о правилах, и, кажется, не видел ничего о комендантстком часе.       — Что ты, что ты, — ухмыльнулся такой суетливости Хуайсан, отметив про себя, что этот мальчишка сразу начал оправдываться, даже не услышав и намека на выговор. Настораживающая расторопность, для которой может быть слишком много разных причин, — в Цинхэ Не нет запрета на ночные тренировки, если только они не подразумевают несанкционированного выхода за пределы Юдоли или проникновения в запрещённые помещения. Да и твоя старательность заслуживает лишь восхищения. Как видишь, немногие новобранцы нынче готовы так много усилий прилагать.       — Да им и не требуется, — тоскливо улыбнулся в ответ Ху Гуйфан, заметно расслабившись. — Среди всех новобранцев я единственный ещё далек от формирования золотого ядра.       — Твоё рвение весьма похвально, — ободряюще улыбнулся Хуайсан, едва удержавшись от печального вздоха.       Невольно в памяти всплыли годы насмешек ровесников и недовольных перешептываний взрослых. Вспомнил, как убегал, едва сдерживая слезы, в отдалённые покои сестрицы, чтобы выплеснуть скопившуюся боль. Как отовсюду слышал о собственной бесполезности, бесталанности, бесперспективности и никчемности. Как старейшины твердили ему, что он позорит брата и орден.       — Однако не стоит ради этого пренебрегать сном, — скрыв дрогнувшие уголки губ за раскрытым веером, проговорил он, отогнав дурные мысли прочь. — Если ты свалишься от истощения, только оттянешь миг долгожданного достижения цели.       — Боюсь, если пренебрегу ночными тренировками, то раньше, чем сумею достичь золотого ядра, окажусь за воротами за ненадобностью, — сцепив за спиной пальцы и нервно дернув плечом, натянуто улыбнулся он.       — О, об этом не тревожься. Цинхэ не держит бездельников, это правда. Но трудолюбивые руки всегда пригодятся в быту, согласен? — положив ладонь на костлявое плечо юноши, улыбнулся глазами Хуайсан, мысленно отдав должное умению паренька выведать всю нужную информацию. — Слабые адепты попросту отправляются служить на кухнях или, кто поумнее и пообразованнее, в лекарскую.       — Благодарю шисюна за наставления, — чуть отойдя, словно смутившись, улыбнулся неуловимо иначе, чем прежде, Ху Гуйфан, исполнив лёгкий поклон и тут же распрямившись.       — Я в своё время тоже отставал от своих соучеников в совершенствовании, — покачал головой Хуайсан, смерив изучающим взглядом собеседника — тот, казалось, внутренне так и не был убежден в правоте своего «шисюна», хоть откровения от незнакомца явно не ожидал. — Кого из адептов не возьми, каждый был сильнее меня, талантливые, смекалистее, ловче. И все же, теперь я, как видишь, по-прежнему адепт Цинхэ Не, с золотым ядром, которое никогда меня не подводило. Не стоит спешить в таком важном деле.       Ху Гуйфан молчал, поджав губы. Взгляд его остекленело блуждал по пустой площадке. Хуайсан, ухмыльнувшись, принялся усерднее обмахиваться веером и отвернулся, давая парнишке время. Незнайка сощурился, силясь разглядеть на подернутом снежными облаками небе блеклое сияние Луны. До чего тускло она сегодня, однако, светит. Как жаль.       — Что привело шисюна на тренировочную площадку новобранцев в столь поздний час?       Хриплый голос Ху Гуйфана звучал в воцарившейся тишине непривычно, инородно, резко — пусть в его интонации не было и намека на недоброжелательность или грубость. Казалось бы — чистейшее любопытство, которое было естественно в сложившейся ситуации. Если забыть об оставшемся без ответа наставлении, разумеется.       Хуайсан тихонько фыркнул себе под нос, смахнув веером осевшие на рукаве снежинки, и заговорил, не глядя на собеседника:       — Давно не посещал эту часть Юдоли, — лёгко пожал он плечами, скосив глаза на вставшего чуть позади по левую руку Ху Гуйфана, — А ведь с неё открывается самый прекрасный вид на Луну, — Хуайсан позволил улыбке стать чуть более открытой, чем обычно. А затем добавил чуть тише, — после покоев госпожи Не, конечно же.       — Шисюну нравится наблюдать за небосклоном? — раздался его тихий и робкий голос, едва не затонувший в шуме поднявшегося ветерка.       — Всегда находил сияние Луны очаровательным, — хмыкнул такой осторожности собеседника Незнайка, сложив веер и легонько стукнув его ребром по ладони, — Глядя на Луну, не ослепнешь.       Хуайсан чуть повернулся вбок, чтобы видеть лицо юноши рядом с ним. Его улыбка вновь дрогнула и переменилась. Уголки губ были чуть выше, а вокруг глаз появились едва заметные морщинки. Он посмотрел на Хуайсана с каким-то странным пониманием, а затем разомкнул губы, вновь обратив взгляд на скрытое облаками светило:

— Зато луна рождает тень — и я не одинок.

　　Я никого уже не жду — мои друзья со мной:

　　Луна качается в пруду, тень пляшет за спиной.

　　И, может быть, настанет день, когда, покинув мир,

　　Я соберу луну и тень на свой последний пир.

      Брови Хуайсана медленно поползли вверх, а улыбка расплылась непривычно широко. В его глазах блеснул восторженно-удивленный огонек.       — Ты читал сочинения Ли Бо? — и голос его звучал непривычно эмоционально.

— У поэта Ли Бо на доу вина —

Сто превосходных стихов.

В Чанъане на рынках знают

его

Владельцы всех кабаков.

      Вместо ответа продекларировал адепт, прикрыв глаза, словно с трудом вспоминая строки. А затем, распахнул глаза и уставился прямо на Хуайсана, чуть склонив голову набок:       — Пока еще жил в столице, я кормился тем, что преподавал поэзию дочерям бедных горожан, — улыбка Гуйфана стала чуть печальней, губы оказались едва заметно сжаты, — Однажды, когда сопровождал отца на поэтический вечер в императорском дворце, тайком пробрался в библиотеку, там и нашел полное собрание сочинений Ли Бо.       — Ты и в императорском дворце бывал? — воодушевился Хуайсан, силясь совладать с разбушевавшейся в душе надеждой обрести единомышленника в этой обители суровых вояк.       — Всего лишь в роли мальчика на побегушках у отца, — тихо хмыкнув, отозвался тот, сцепив пальцы. — Глава его ведомства был приглашён, вот и позволил нам войти в его свиту. Благодушный был старик, даруют ему боги благополучия в следующей жизни. Отец служил мелким писцом в ведомстве обрядов. Семья была не из богатых и особо знатных, вот и приходилось довольствоваться малым.       — И все же я тебе завидую, — вздохнул Хуайсан, стукнув себя легонько веером по виску, — Мне приходится рыться в барахолках по посёлкам да приезжим торговцам, лишь бы выцепить стоящий внимания свиток. А о том, чтобы хоть пальцем прикоснуться к чему-то подобному полному собранию сочинений Ли Бо, — тут Незнайка мечтательно вздохнул, зажмурившись и прижав веер к груди, — Не может быть и речи.       — Разве в библиотеке великого ордена мало книг? — изумление промелькнуло на по-прежнему улыбчивом лице Гуйфана.       — В библиотеках Облачных Глубин, их не счесть, благородные искусства их главная гордость. В Пристани до разорения тоже скопилось немеряно редких собраний, торговля у них всегда процветала. Река, как-никак. Но вот Юдоль, — тут наследник удрученно вздохнул, пожав плечами, — никогда не славилась вниманием к изяществу. Мы ведь потомки мясника. Наша стезя — грубая сила.       — А я так мечтал в выходной день посетить, наконец, книжный зал, — едва заметно сник Ху Гуйфан.       — Посетить его все же стоит, — ободряюще улыбнулся Хуайсан, поймав взгляд собеседника. — Госпожа Не в своё время немало сил вложила в то, чтобы наше собрание рукописей насчитывало не только лишь несколько десятков руководств по совершенствованию Цинхэ Не. Могу с уверенностью сказать, что несколько преинтереснейших книг шиди там найдет. Хотя все это, конечно, не чета императорской библиотеке, — вновь горько вздохнул юноша, украдкой поглядывая на своего собеседника. — Стоит подумать, что редчайшие произведения искусства хранятся в этой обители пороков, такая зависть пробирает! — и усмехнулся.       Ху Гуйфан весело, несдержанно — впервые за всю их беседу искренне — фыркнул, едва успев прикрыться ладонью.       — Это точно. Стоит подумать, как много ценных рукописей покрываются сотым слоем пыли в тех просторных залах, пока бедные ученые побираются по разорившимся дворянам, лишь бы заполучить хоть какую-то рукопись, становится так тоскливо на душе.       Хуайсан улыбнулся первой вольности, которую позволил себе этот мальчишка, и замолчал. Ху Гуйфан тоже не спешил раскрывать свой рот, словно разочарованный собственным откровением. На площадке вновь воцарилась тишина. Не такая сладостная и благодатная, как была до их недолгой беседы. Казалось, в воздухе повисло слабое, едва уловимое напряжение, которое скрадывало всю зимнюю свежесть.       А снег все продолжал потихоньку оседать на всех поверхностях, до которых мог долететь. На волосах Хуайсана, на одеянии, на крышах коридоров и пагод, на кронах деревьев. Словно стремился всю Юдоль укутать тонким шелковым одеялом. Клубящиеся сероватые облака неспешно плыли по небесной глади, отбрасывая на мир свою необъятную тень.       Хуайсан вздохнул, лёгким движением смахнув осевшие на носу снежинки, и, сощурившись, стал вглядываться в узоры небосвода:       — Луна сегодня совсем тускло светит.       Ху Гуйфан остался стоять неподвижно, не поднимая головы от разглядывания плит тренировочной площадки.       — Зато снег мерцает, словно белый нефрит, — и улыбнулся украдкой — чуть ярче, чем в первый раз.       — Твоя правда, — усмехнулся Хуайсан, обернувшись к своему собеседнику.       — Скоро солнце встанет, шисюн, — вновь налепил свою сухую маску, — Мне стоит возвратиться в казармы до подъема.       — И впрямь уже так поздно, — задумчиво отозвался ему Незнайка.       — Ху Гуйфан удалится первым, — улыбнулся напоследок мальчишка, вежливо сложив руки, поклонился. — Благодарю шисюна за прекрасную встречу, — и отвернулся.       Хуайсан еще долго смотрел пустым задумчивым взглядом вслед исчезнувшей за поворотом в казармы щуплым силуэтом. Затем улыбнулся непривычно широко и, размашистым жестом смахнув севшую на нос снежинку, привычно скрыл лицо за раскрытым веером.       Затем, развернувшись, направился к своей комнате. И впрямь, совсем немного осталось до подъема. А день, как назло, намечался насыщенным.       Уходя, он только бросил последний взгляд на площадку, непонятно чего ожидая.       Свидетельством случайной встречи остались лишь осторожные шаги, отпечатавшиеся на снегу.

***

      Переулки в Цинхэ издавна славились своей грязью. Бездомных попрошаек и воров там было не перечесть, хоть уезд и находился совсем недалеко от Бэйюаня. Да, в прочем, чем ближе столица, тем больше в городах нищих. Всегда так было, чему уж удивляться. Солдат недовольно скривил губы в отвращении, оглядывая подворотню, в которую затащил его напарник, убеждённый, что вот на этой-то улочке проход на чёрный рынок уж точно отыщется! Мечтатель, что с него взять. Само собой, никакого тайного прохода в этом переулке не оказалось. Были только облезлые стены, поломанные ящики да перегнившие отходы.       — Гуй бы побрал этого Му Цзюня! — раздраженно сплюнул низкорослый императорский страж, отряхивая запылившийся рукав формы. — Больше года гоняемся за ним, как проклятые, по всему Чжунго, и до сих пор ни единого следа!       — Ему хватило ума три года дурачить императорский двор, — фыркнул его спутник, презрительно сморщившись от манер напарника. — Я бы удивился, окажись он бездарен в маскировке.       — Следи за языком, болван! — прошипел мужчина, ударив собеседника стиснутым до вздувшихся вен кулаком в солнечное сплетение, и опасливо заозирался по сторонам. — Не дайте боги, тебя кто услышит. Я слышал, Его Величество все еще в ярости из-за того скандала.       — Ещё бы ему не злиться. Из-за романа его кузины с этим мошенником и Его Величество страдает от слухов, — криво ухмыльнулся мужчина, потирая ушибленную грудь. — И ведь сплетни все не стихают, словно их кто нарочно раздувает.       — Да может так и есть, — прошептал в ответ его юный напарник, облегченно выдохнув при мысли, что посторонних в той подворотне не оказалось. — Ведь наверняка он давно знал, что близок час его разоблачения. Как иначе объяснить, что исчез он раньше, чем Гу Цзяси выслал своё свидетельство.       — С чего ты взял, что свидетельствовал именно он? — недоверчиво сощурился солдат. — В Бэйюане чёрный рынок процветает долгие годы. Там немало мастеров поддельщиков скопилось, а Гу Цзяси там всего-то полтора года пробыл.       — Так ведь до прибытия в столицу он как раз в Сюнине обитал, откуда и Му Цзюнь пришёл, этого Гу на рынке хорошо знали! — заговорщицки усмехнулся страж, словно вовсе позабыв о том, что не желал сплетен. — У меня сослуживец оттуда, сам когда-то у Цзяси подвеску жене заказывал. Толковый мастер, говорили. Все в его руках ладится.       — Их на чёрном рынке и не счесть, — усмехнулся переменчивости настроения напарника солдат, — толковых-то. И в Сюнине их небось считать собьешься. А Гу Цзяси уже наверняка помер в какой канаве. Какой старик-то был.       — Уж того не знаю, жив ли он, — обиженно фыркнул страж, скрестив руки на груди, — но что обвинение прислал он, мне один слуга из дома князя Сяна рассказывал. Ихний начальник стражи, едва прослышал о романе сестры княжича, мигом принялся искать, как бы этого Му Цзюня наказать. А на чёрном рынке повстречал Гу Цзяси, вот он о сделке и рассказал. А свидетельство согласился выслать только при условии сохранения своей жизни!       — Ты смотри, братец, — ухмыльнулся на такую болтовню спутника солдат, — как бы за такие сплетни на виселице не закончить. Не ты ли мне рот затыкал?       — Так то если свидетель найдется! — грубо хохотнул карлик, скосив на собеседника веселый, словно пьяный взгляд. — А ты не свидетель. Ты соучастник, раз уж не пресек моей болтовни.       — Да ты, я смотрю, интриган ещё тот, братец, — фыркнул на замечание солдат, лениво прищурившись. — Смотри, как бы это тебя не сгубило.       — Да что мне, маленькому человеку, сделается, — расхохотался страж, закинув руки за голову, бодро зашагав к выходу на главную улицу. — Ну, чего стоишь? Нам ещё новых мастеров с чёрного рынка опросить надо.       Солдат на это ничего не ответил, только покачал недовольно головой, да последовал за напарником. Личные дела личными делами, а задания никто не отменял. За неповиновение приказу, исходившему от самого Императора, наказание было несоизмеримо тяжелее необходимости терпеть недалёкого напарникна.

***

      Минцзюэ раздражённо выдохнул, размашисто шагая по пустому коридору, ведущему к Поющей пагоде, и резким движением откинул волосы, лезшие в глаза. Стук его сапог глухим эхом отдавался в тонких стенах перехода неимоверно раздражая главу. Минцзюэ сильнее сжал несчастную деревянную ручку шкатулки, что та жалобно заскрипела. Тогда только он едва заметно остыл. Ослабив хватку, он на мгновение остановился, прикрыв глаза. А затем резко словно сорвался с места, шагая ко входу в пагоду еще быстрее. Только добравшись до вожделенной двери, он облегченно выдохнул и, не стучась, бесцеремонно ворвался в помещение. Минцзюэ окинул покои пристальным взглядом, пытаясь разглядеть за одной из ширм привычную фигуру, когда откуда-то сверху раздалось лениво:       — Зачем пришёл сегодня?       — Так ты встречаешь того, кто принёс тебе еду? — усмехнулся Минцзюэ, запрокинув голову.       — А ты теперь оставишь меня голодать?       — Как бы я посмел так поступить! — мужчина едва сдерживал смех. Он и думать забыл о том, что было причиной былого раздражения.       Сверху послышался странный шум, зашелестели, кажется, одежды. Недовольно крякнул задетый столик.       — Не вставай, сейчас я поднимусь и все обустрою! — крикнул глава, спешно перескакивая через ступени.       — Ты планируешь меня на всю жизнь оставить в лежачем положении? — раздалось значительно тише, слово бы немного смущенно.       — Разве Вэнь Цин не сказала, что на восстановление прежней силы уйдет по меньшей мере три года? — фыркнул Минцзюэ, вспоминая, как лично получал за каждый случай пренебрежительного отношения к своему здоровью жесточайший выговор.       — Ты что же, хочешь сказать, что я какая-то несамостоятельная калека? — её голос зазвучал куда насмешливее и звонче. Быть может, потому что Минцзюэ наконец поднялся к ней на этаж.       — Я бы, может, и хотел, — усмехнулся Минцзюэ, остановившись на последней ступеньке, — Если бы в прошлый раз не получил за это чернильным камнем по голове.       — Я завернула его в четыре слоя ткани, между прочим.       Цзяи, как и всегда, полулежала за рабочим столом, развалившись, подложив руку под голову. Одна нога была закинута на лакированную поверхность, другая валялась где-то сбоку, чуть согнутая. Очередной отчет небрежно болтался в свободной рукеу самого носа женщины. Казалось, она и не собиралась его читать — или давно уж выучила наизусть.       — Ты выглядишь раздражённым, — лениво повернув голову, чтобы посмотреть на Минцзюэ, она сощурилась.       — Старейшины опять за своё, — фыркнул он, перевернув плечами. В одно мгновение оказавшись возле Цзяи, он с глухим сткуом поставил шкатулку на стол и развалился на подушках рядом с женой.       — Что, снова требуют рождения наследника? — искривила губы в подобии улыбки Цзяи, отложив злополучный отчет в сторону.       — И именно твоего кровного, — Минцзюэ устало потер переносицу и напряженно выдохнул. — Они слишком боятся, что Цинъюй не станет поддерживать наследника, если тот не будет твоим сыном.       — Годы идут, а это старье все не меняется, — фыркнула женщина, накрыв предплечьем глаза и тихонько застонав. — Цинъюй поддержит любого наследника, которого поддержу я. К тому же он души не чает в Хуайсане.       — Поди скажи это тем параноикам, — скривился Минцзюэ, отнимая ладони от лица. — Но давай не будем об этом. От Цинъюя пришло письмо.       — Он навестит Юдоль? — моментально оживилась Цзяи. Даже села прямо.       — Через две недели приедет к нам. И Вэнь Нина привезет, — улыбнулся Минцзюэ, наблюдая за тем, как загорелись глаза жены.       — Это прекрасно, — почти пропела Цзяи, вновь сладостно растянувшись на полу, — И Вэнь Цин будет рада. Сыграть тебе?       Минцзюэ только молча кивнул, вставая. Цзяи неуклюже подобрала под себя ноги и, прихватив трость одной рукой, другой вцепившись в заботливо поставленную руку Минцзюэ. Медленно подойдя к давно уже подготовленному циню, она чуть не споткнулась о скамью. Минцзюэ вовремя подхватил её, помогая сесть. Цзяи едва заметно улыбнулась и кивнула ему куда-то вбок. Мужчина, не говоря ни слова, уселся в кресло рядом и закрыл глаза.       Едва тонкие натренированные пальцы коснулись струн, комнату затопила тихая переливающаяся мелодия. Ноты сливались в прекрасный ручей, уносящий прочь боли и тревоги. Минцзюэ чувствовал, как отступала мигрень, как очищался разум.       Блаженство захлестнуло его. Он расслабленно внимал, отпуская в этот мир все тревоги.       С утра опять начнутся тренировки, совещания, споры. Может опять нагрянуть очередной ланьлинский щенок. Но в это миг он мог позволить себе не думать о грядущем. Просто наслаждался мигом тишины.       Прекрасным чувством умиротворения.

***

      Лю Сюй расслабленно выдохнула, окинув довольным взглядом свою лавку, сиявшую после уборки педантичной чистотой, и утерла ладонью взмокший лоб. Улыбнувшись краешком губ, она подхватила с резной подставки поцарапаную трубку и вышла из душного помещения. С наслаждением вдохнув свежий после дождя воздух, она закурила и, блаженно прикрыв глаза, вальяжно уселась на скамью подле входа в лавку. Вечерняя тишина в переулке была для женщины лучшей музыкой, не оставлявшей и единого шанса даже самым изысканным и уточнённым мелодиям, какие играли куртизанки в цветочных домах.       Благодать.       — Простите за беспокойство, госпожа, — ворвался в краткий миг блаженства чей-то резкий и грубый голос, — Не вы ли вдова Лю?       — Чем могу быть полезна? — неохотно приоткрыв один глаз и выпустив очередное облако дыма, спросила женщина. Напротив неё возвышались две крепкие мужские фигуры, одетые в военную форму.       — Через вашу лавку, говорят, проходит немало людей, — начал тот, что повыше, — не случалось ли вам видеть этого юношу? — и вынул откуда-то из-за пазухи портрет. — Роста среднего, волосы чёрные совсем, словно уголь, и глаза такие же. Он смуглый, руки у него натруженные. Му Цзюнем звать.       Лю Сюй сощурилась, разглядывая портрет. Если представить щеки впалыми, и плечи чуть поуже — будет вылитый тот мальчишка, что бегал за Гу Цзяси. Выходит, раскрыли его обман. А может, он и сам так сделал, получив желаемое. Оставлять после себя скандалы он любил.       — Не видала такого, почтенные, — лишь покачала она годовой после нескольких минут раздумий, — да и через лавку мою проходят разные люди. Такого неприметного сложно запомнить. Может, вам на площади поискать? Поговаривают, там недавно объявился новый мастер резьбы по камню. Кто знает, поможет ли он вам.       — Благодарим, вдова Лю, — без особого уважения кивнул ей солдат повыше, разочарованно засовывая портрет обратно за пазуху.       — Не стоит, почтенные, — улыбнулась женщина, провожая удаляющиеся фигуры насмешливым взглядом.       От того нового мастера они и слова не услышат.       Му Цзюнь не допускал таких грубых ошибок случайно.       — Что за игру ты затеял, малыш? — одними губами прошептала Лю Сюй, вновь закурив.       Интересно, куда он спустил ту подвеску? На чёрном рынке сбыл? Заложил в лавке? Или попросту в канаву бросил?       Хорошо, если последнее.       Та побрякушка должна сгинуть в грязи, если больше не способна принести пользы.